На привязи

Не уволили, подумал Антон утром, когда двери в ответ на прикладывание пропуска распахнулись. Пока что доступ не аннулирован… А ведь он действительно будет скучать по участку. Он себя никем, кроме полицейского, не видел. Но он-то найдет работу, а куда пойдет Марик, если у него вместо личных сведений — пустота, словно такого человека и не существовало? Ясно, что в полицию его взяли по согласованию с Альянсом, но повторно хлопотать за его судьбу никто не станет. И где кончит Марик? Антон даже не представлял. Знал только, что, стоит Марику оказаться на социальном дне, так у него сразу начнется истерика, а следом за ней он и руки может на себя наложить. Он умеет… До сих пор в голове не укладывалось, что Марик вены порезал из-за него. И ни слова, ни намека не было… А может, были? Были, просто Антон был слишком зациклен на себе, чтобы хоть что-то заметить. Он не прекращал себя об этом спрашивать ни на минуту. Пытался вспомнить все, что было в школе, и не мог, в памяти остались лишь первая учительница, Лайла и выпускной. Все остальное словно не с ним происходило, будто он об этом где-то читал. Он зашел к Инспектору, спросил, что ему делать, получил задание помочь с оформлением улик другим детективам. Хотел поинтересоваться, в каких отношениях Инспектор с Мариком сейчас, но благоразумно передумал. Все равно в ответ не получит ничего, кроме бешеных криков. А что, они друг другу подходят, оба чуть что — сразу визжат. Разве что Инспектор скорее оппонента заклюет, а Марик бросится себе повреждения наносить. Как же я устал, неожиданно понял Антон. Устал от людей, чьи эмоции бьют через край. И как ни старайся оставаться равнодушным и спокойным, все равно обнаружишь, что с головы до ног увешан чьими-то слезами и соплями. Коллеги его ни о чем не спрашивали. Расспросы были в первые дни, кто-то заглядывал с круглыми глазами и интересовался: а что, напарника у тебя действительно грохнули? А может, ему цветы в больницу послать? Куда денег положить на лечение? Антон никому не объяснял, что Марик, как бы им ни хотелось, все еще жив и скоро будет здоров. Последние пару дней его вообще игнорировали — разговоры стихали, стоило Антону показаться на горизонте, и в такие моменты казалось, что уволиться было бы действительно лучшим выходом. В ушах иногда звенел голос Марика: «Люблю тебя». И Антон почти ответил, что он тоже любит, но не смог произнести ни слова. Для него в порядке вещей просто любить кого-то, любить за секс и понимание, за общую атмосферу. Он, черт побери, простой человек, и чувства у него такие же простые, как он сам. А Марик… это было нечто возвышенное. Любовь на века. Объявил он о ней так, словно это любовь с рождения и до самой смерти — нечто фатальное, от чего не сбежишь. Антону становилось душно, стоило только вспомнить. Он ушел в работу, отвлекся на обед и снова занялся монотонным, кропотливым трудом. Да, после увольнения ему будет несладко… Инспектор все молчал. Видимо, выбор между рядовым сотрудником и его любимчиком и впрямь оказался непростым. Вечером Марик встретил его у дверей участка. Вид у него был уже не такой пришибленный и несчастный, как в последние дни. Антона охватила непрошенная нежность. Все же видеть, как человек падает, простреленный насквозь, а потом дергается в медикаментозном сне — то еще испытание. И созерцание, как тот же человек уже достаточно бодр, чтобы действовать на нервы, приносит определенные теплые чувства. Антон притянул его к себе и поцеловал. Перестал кого-либо стесняться, скрываться уже не имело смысла. Марик, конечно же, окаменел, но не воспротивился. — Я хочу научиться ладить с твоей собакой, — заявил Марик. — Нет, правда хочу, — торопливо добавил он, не дав Антону ничего сказать. — Для чего тогда ты дал мне ключ? Антон и сам не знал. Он приготовил этот ключ, когда Марик был в больнице, и хотел поселить его у себя на время восстановления, а потом вспомнил, что вот уже год держит у себя опасного пса… Иногда простые мысли вылетают из головы. А зачем отдал вчера ключ? Да просто чтобы Марик хоть немного стал похож на человека, а не на то дрожащее и нервное существо, в какое превратился в одночасье. — Хорошо, — ответил Антон. — Давай попробуем. Но сначала ужин. Столик в ресторане на сотом этаже он заказал еще вчера. Все столы на этаж повыше уже были заняты, но и на сотом можно было получить определенное удовольствие, разглядывая сверху город. И весь вечер он смотрел, как Марик ест, изредка кладет ладонь на грудь, если вспыхивает боль, смотрит в окно и рассуждает, что архитектура все равно испорчена тысячу лет назад, и какой смысл в этих ресторанах с обзором?.. — Тебе не нравится? — Что ты, дорогой… очень нравится. Он не врал. Антон чувствовал. Он поймал себя на том, что все делает медленно и нарочито оттягивает момент, когда придется выполнить просьбу Марика и попытаться подружить его с Лучиком. Заведомо проигрышное предприятие… Лучик уже и его толком не узнает, а Марика и вовсе попытается растерзать. Все еще убеждаешь себя, что он перебесится, перерастет, просто такой период развития, а все равно иногда вспыхивает инстинктивный страх и потребность ударить заходящуюся в лае собаку, пристрелить ее, как бешеную. И от того — стыдно. Сам ведь взял и приручил. Попытался, вернее… Марик был на удивление беззаботным. Сначала держал Антона за руку и болтал, что во время действия успокоительных всегда видит цветные, очень реалистичные сны, а потом взял под локоть, приник ближе и мурлыкал в ухо, как же хорошо получить незапланированный отпуск, он и забыл, когда в последний раз отдыхал… Антон поцеловал его в висок, а Марик положил голову ему на плечо. Счастье — оно, наверно, так и выглядит? Когда тебя понимают, когда нет недомолвок, и ты можешь поделиться с человеком чем угодно. Прозрачность отношений и ноль секретов, тебя принимают таким, какой ты есть… А ты в ответ стараешься принять другого, хотя и выходит пока что непросто. У двери своей квартиры Антон начал учить Марика. Тот вытянулся за спиной в струнку, готовый кинуться в бой, а точнее, метнуться обратно в лифт, если возникнет экстренная ситуация. — Открывай дверь медленно, все равно он подходит к ней, когда ты только в лифт садишься. Поводок по правую руку, корм — по левую. Лучше голосом задобрить… Марик слушал внимательно. Неужели и впрямь решил, что стоит попытаться дать Лучику шанс? На сердце потеплело, по всей груди разлилось ласковое солнце. Лучик скалился у порога. Стоило приоткрыть дверь, как он вздыбился, уставившись на Марика, зарычал, роняя слюну на пол, но не стал сразу атаковать. Антон быстро набросил на него фиксповодок и, держа на расстоянии вытянутой руки, потянул за собой на лестничную клетку. — Выгулять надо, — сказал он Марику. — Поспокойней будет. Хочешь? — предложил он, протягивая поводок. Марик с опаской взял его и вдруг храбро сказал: — Думаю, я справлюсь. Верно, демон? Ах, извини, Лучик… * В целом Марик счел, что он держался достойно, хотя, когда Антон затолкал собаку обратно домой, по спине тек пот, а в голове билась паническая мысль, что второй такой прогулки ему не пережить. Демон был совершенно неадекватным. Намордник ничуть не мешал ему издавать горловое рычание, от которого проходящие мимо люди шарахались, а кошки на реактивной тяге взлетали на деревья, карнизы и машины. Фиксповодок действовал до известных пределов, и когда демону взбредало побежать вперед, Марик с Антоном, вцепившись в поводок одновременно, едва удерживали его. Диагноз ясен: собака приручению не подлежит. Еще полгода-год, и щеночек станет полноценной взрослой особью, прибавит еще килограмм тридцать, обозлится окончательно и сожрет Антона, а потом и всех, кто приблизится к его квартире. Марик принял прохладный душ. Он в принципе считал себя бесстрашным в том плане, что ужас заставлял его бежать и сражаться, действовать, а не замирать, как суслик в свете фар. Но демон показал ему, каков на самом деле страх, и Марику это не понравилось. Он еще больше уверился в недавно возникшей идее, что демонов нужно побеждать. И неважно, название породы собак это или низменные чувства в человеке. Его немного трясло, до сих пор трясло. Антон предложил остаться на ночь у него, но Марик отказался. Нет, с него хватит. Он повторения недавней сцены не хочет, собаку эту он ненавидит с первого взгляда, и собака отвечает ему тем же. Кровожадная тварь… Главное, не поддаться сомнениям. Начнешь спрашивать себя, правильно ли поступаешь — и все, пропал. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Надо чем-то занять себя. Успокоить нервы. Читать не хочется, смотреть жвачку по плазме — тем более. Работать не над чем. В спортзал нельзя. Он нервно засмеялся. Прекрасно, ему почти тридцать, а он не обзавелся никаким хобби, кроме бездумной покупки цветов и их полива… Нет, в свою квартиру в Первом он тоже не поедет, тело до сих пор похоже на желе. Даже в диких странах, где нельзя было спать из-за гремевших неподалеку выстрелов и взрывов, он такого не испытывал. Возможно, потому, что на кону не стояло исполнение его самой большой в жизни мечты. А может, у него и увлечений нет именно из-за того, что единственное, что его по-настоящему интересует, — это Антон? Если так вспомнить, то и отец вечера проводил стандартно: наблюдал, что делает мама. Не было у него каких хобби, кроме как слежка за объектом привязанности. Марик отвлекал разум, как мог, лишь бы не допустить сомнений. Он рывком проснулся в шесть. Рано. Принял душ, оделся, сходил на кухню. В холодильнике появились свежие овощи, и он, игнорируя овощерезку, нашинковал салат ножом. Что только не сделаешь, чтобы оттянуть время… Показалось, что день — судьбоносный. Что произойдет нечто важное. Антон простит его, даже если станет поначалу злиться. Конечно, простит, а главное — поймет, что Марик делает это не ради себя. Он тоже замечает, что демон уже неуправляем, и это лишь вопрос времени, как скоро включится в нем заложенная на генном уровне программа убивать все живое. Миску с овощами он сунул обратно в холодильник. Заварил зеленый чай. Последовательность машинальных действий не ускоряла ход времени, план прокручивался в голове. Наконец часы показали десять. Антон наверняка занят чем-то важным, или, наоборот, бессмысленным, но самое главное — просто не столкнуться с ним. Марик сунул в карман толстовки ключ от квартиры Антон, в другой карман — смарт, спросил себя: действительно собираюсь это сделать? Точно не рою себе могилу? Тут же вспомнил, как демон укусил Антона за бок так, что вполне мог порвать печень, и сказал: я делаю то, что должен, и я прав. Он направился в участок. После сцены в переговорной он ни разу не заговорил с Оливером, и тот не выходил на связь. Но на его счет Марик почти не волновался, к счастью, Оливер дал понять, что он во много раз лучший друг, нежели сам Марик, и не бросит в ответственный момент. Опять же пропуск работал, а значит, Оливер до сих пор не уволил ни его, ни Антона… Разве выбор настолько сложен? Марик поднялся на лифте, огляделся по сторонам. Поймал одного из коллег, странного парня с выбритыми стрелками на висках, и спросил: — Антон где? Парень неприязненно посмотрел на него. — Понятия не имею. — И тут же добавил: — В седьмом кабинете. Позвать? — Ни в коем случае, — пробормотал Марик и устремился к покоям Оливера. Он толкнул дверь, но та не поддалась. Заперто! Впервые за все время заперто. Как, должно быть, Оливер от них всех устал, раз закрылся. А что, если его уже и на месте нет? Вдруг он добровольно ушел с работы? Марик постучал. Замок пискнул. Нет, не ушел… Куда он уйдет? Пространство скорее рухнет, чем Оливер покинет свою должность. Марик влетел к нему в кабинет, остановился у стола и выпалил: — Мне нужно снотворное для собак. И машина. — А больше тебе ничего не нужно? — изогнул Оливер бровь. — Ты с ума сошел? Опять преследуешь каких-то врагов отечества? Марик выдохнул, сел напротив Оливера и заговорил: — У твоих кинологов наверняка есть какое-нибудь убийственное средство. Мне надо самое сильное. Олли, это важно. Подперев щеку кулаком, Оливер тоскливо сказал: — Как хорошо было, когда ты у меня не работал. Поскорей бы ты обратно в Альянс свалил, радость моя, достал ты меня — во как, — он провел ладонью у горла, скрестил руки на столе и подался ближе. — Выкладывай, что задумал. — Не могу. — Ну, на нет, как говорится… — Олли! — рявкнул Марик. — Выпиши мне ордер на выдачу этого пистолета, или дробовика, я даже не представляю, чем вы бешеных собак усыпляете… И машину дай. Уволь сегодняшним числом, я больше не буду работать. — Без проблем, — радостно ответил Оливер, — только сначала я тебя к психологу отправлю, хочу в своих руках подержать справку, что ты когда-то со здравым смыслом был знаком! — И тут же, без перехода, он тихо и серьезно сказал: — Что с тобой происходит? Марий, посмотри мне в глаза, хватит вертеться. Допустим, ты влюбился, Антошка — видный парень, но разве от этого сходят с ума? От тебя же за версту веет нервным срывом. Я не лезу в твои дела, — торопливо добавил он, стоило Марику нахмуриться, — и не собираюсь наставлять на путь истинный, я просто хочу понять. У тебя все в порядке? — Я не влюбился, — медленно сказал Марик, тоже понизив голос. — Я… Олли, помнишь, я тебе про отца рассказывал? Оливер кивнул, и Марик вспомнил тот вечер, когда он вернулся с похорон отца, и его пробило на откровенность, и он, сидя с Оливером на кухне, выложил все о своей семье, о никудышном папке, который и умер-то по-дурацки, а жил и того хуже… Марик набрал воздуха в грудь и признался: — Я такой же, как он. Я с Антоном в одном классе учился, и с тех пор… — Нет, — распахнул глаза Оливер. — Не говори только, что он твоя пожизненная любовь и тяжкая ноша. — Именно так, — кивнул Марик. Оливер закрыл лицо ладонью и покачал головой. — Чокнутый ты, — сказал он, придвигая к себе планшет. — И знать не хочу, где ты собак собрался отстреливать и собак ли вообще, даже не прошу рассказать, не хочу быть соучастником… Все, отныне ты — больше не моя ответственность. Вечером жду тебя в гости, если не придешь, решу, что ты умер и подниму всю полицию на уши. Подойди к Давиду, он тебе пистолет выдаст. — А машину? — напомнил Марик. Он весь горел. Жар полз от макушки по лицу, к шее, и постепенно стало казаться, что его объял огонь. Зачем, зачем он признался… Стыдно ведь. Стыдно любить одного человека всю жизнь и признаваться в этом бывшему любовнику. — Служебную не дам, — сказал Оливер. — Ну чего ты смотришь жалобно? Один экар ты мне уже раскокал. Все, хватит. Мою личную возьми, я твои ручки в водительский доступ еще три года назад добавил… — Спасибо, — искренне сказал Марик. — Спасибо, Олли. Оливер устало посмотрел на него. — Иди уже. Мне видеть тебя который день не хочется. — Я тоже тебя люблю, — весело ответил Марик. Радость, на мгновение вспыхнувшая, погасла, стоило ему сесть в экар Оливера. Пистолет, заряженный снотворным, он положил на сиденье рядом с собой. Все еще есть шанс отказаться от идеи. Пожалуй, теперь она кажется безумной. И он более чем представляет себе исход. А ему ведь дали шанс после Альянса, он мог сделать все правильно, вел бы себя прилично и стал сначала замом Оливера, а потом и получил под свое руководство какой-нибудь участок — раз уж Альянс не списал его со счетов сразу же, как только его биографию вычистили. Будь в том повинна Кара Войнич или кто-либо еще… Марик моргнул, завел мотор и решил: отступать не будет. Он ненавидит отступать. Экар донес его до высотки Антона за какие-то пять минут, отрезав пути к отступлению. Марик взял пистолет, сунул его под толстовку, вытащил ключ и пошел. Как жаль, что все происходит так быстро. Вот если бы он, как в давние времена, трясся в дряхлом автобусе час, потом шел пешком от остановки еще пятнадцать минут, он бы поразмыслил как следует. Попросту ничего бы не оставалось, кроме как думать, а сейчас, когда есть возможность действовать молниеносно, сил нет тратить лишние секунды на размышления. Он поднялся на лифте, одной рукой открыл дверь в квартиру Антона, другой сжал пистолет и сразу же выстрелил. Дротик застал демона в прыжке. Марик машинально закрыл дверь, и собака грузно ударилась о нее. Выждав, Марик отворил дверь обратно. Демон лежал черной горой мышц и шерсти на полу, подергивая лапами, а красные глаза были открыты. Марик убрал пистолет. Доза не была смертельной, он внимательно прочитал в Сети все, что писали ученые о демонах. Убивать собаку он не собирался. Но подействует ли на нее снотворное? Что, если ей надо больше?.. Марик присел на корточки, коснулся холки демона. Тот, затихая, перевел взгляд на Марика, неожиданно осмысленный и спокойный взгляд. — Я увезу тебя, — негромко сказал Марик. — Потому что ты опасен. Извини, но ты таким родился. Ничего не поделаешь… Он прикрепил фиксповодок и потянул демона прочь из квартиры. Болью пронзило сразу все: грудь, лопатку, плечи. Тяжело дыша, Марик поволок демона к лифту, кое-как затолкал его внутрь. Бока собаки мерно вздымались. Гребанная машина для убийств, сколько в ней веса? Сто? Сто пятьдесят? Сдохнуть можно, пока тащишь его за собой… Выходя из дома, Марик привлек внимание прохожих. Те останавливались, рассматривая его. Марик отпустил поводок, вытер пот со лба и щелкнул по браслету. Продемонстрировав всем голубую голограмму сотрудника полиции, он рявкнул: — Расходимся, не на что смотреть. Люди, продолжая таращиться, задвигались. Подтащив демона к экару, Марик осознал, что вряд ли сможет поднять его и бросить в багажник. Да что там, он и на заднее сидение его не затащит. Кольнула паника. Впрочем, еще не поздно подождать, пока псина очнется, и сделать вид, что он просто выгуливает домашнего питомца, и Антон обрадуется, когда увидит эту пасторальную картину — Марик с милой улыбкой на лице и собака с капающими слюнями… Марик все же открыл багажник, спустил с него порожек и, переведя дух, принялся за дело. Когда ему удалось запихнуть демона в машину, кружилась голова и внутри словно все разорвалось. Он оперся одной рукой о крышу экара и прикрыл глаза. Потрогал себя за грудь. Нет, все сухо, крови нет, репликант и врачи все же хорошо знали свое дело. Он, скорее всего, не умрет. Просто мышцы потянул. Ничего, его старания вознаградятся… возможно. Марик сел в экар, сомневаясь, что тот взлетит с таким грузом, и медленно на шасси пополз в ряду с машинами. Его обгоняли, экар не был предназначен для гонок по обычным дорогам, но так было даже лучше. Поставив экар на автопилот, Марик отдыхал. Прислушивался, не очнулся ли демон, и изредка поглядывал на пистолет. В нем оставалось еще несколько доз снотворного. Он добрался до Четвертого круга за полтора часа. За это время успел прийти в себя, и даже боль стихла, только ныли руки. Припарковавшись у Приюта-передержки, он выволок демона из багажника и потащил его за собой. От Приюта, специализирующегося на списанных животных, он ничего не ожидал. Тем приятнее было увидеть вполне чистое помещение, заставленное клетками. В углу Марик приметил целый вольер, вполне подходящий для животных с комплекцией демона. — Здравствуйте, чем могу… ой. Из двери во внутренние комнаты появилась курносая девчушка. Уставившись на демона, она пролепетала: — Позову начальницу, подождите, пожалуйста… И снова скрылась за дверью с табличкой «Только для персонала». Марик втянул демона внутрь помещения и закрыл дверь. Облокотившись на стойку администратора, он принялся ждать. Начальница, невысокая женщина средних лет, не замедлила появиться. Судя по тому, как крепко она сжимала смарт, у нее наготове была тревожная кнопка. — Детектив Марий Павор, — Марик продемонстрировал значок. — Наткнулся на собаку, хочу сдать. — Наткнулись на демона? — насмешливо спросила начальница и протянула ему руку. — Оливия. Он пожал ее суховатую ладонь. — Так вы заберете его? — в лоб спросил он. — В полиции его усыпят. — Мне нужно поверить, что вы случайно подцепили демона, и он никого в это время не убивал? — изумилась Оливия. — Не смешите. Я вызову полицию, чтобы его опознали, отнесли к участку и решили, что с ним делать. — Полиция и так здесь, — разозлился Марик. — Вы владелица Приюта или кто? Эту собаку убьют сразу же, как только увидят. Демон всхрапнул и дернул лапой. Оливия изменилась в лице. Марик торопливо присел рядом с демоном, погладил его по холке, стараясь, чтобы это выглядело естественно, и заговорил: — Он никого не убивал, я клянусь вам. Он еще не худший представитель своего вида. Просто возьмите его на передержку. Его у вас заберут, как только узнают, что объявился бесхозный демон… Ученые заберут, подумал он, им всегда нужны животные с модифицированными генами. Даже Альянс может взять, им лишним демон не будет. Но, по крайней мере, его совесть будет чиста, потому что он этому животному почти ничего плохого не сделал. Оливия пристально смотрела на него. Наконец она опустилась на колени рядом с демоном, вытащила из его шкуры дротик, бросила его в сторону, потрогала морду, оттянула веки… Вздохнула. — Несите его в вольер. Марик поволок демона. Живность в клетках — кошки, собаки, даже один поросенок — тут же замяукала, залаяла и стала издавать всевозможные звуки. Оливия, скрестив руки на груди, наблюдала, как он затаскивает демона в вольер. Подписывать никаких бумаг он не стал. Назвался благотворителем и перечислил немного денег на счет Приюта. Остается надеяться, что государственной помощи хватит, чтобы прокормить огромную псину… Он в последний раз посмотрел на демона. — Все еще не поздно забрать его обратно, — негромко сказала Оливия. — Нет уж, не надо… Марик пошел к выходу. Рядом с дверью стояла низкая клетка с маленькой собакой, из-за длинной шерсти похожей на швабру. Заметив, что на нее обратили внимание, собака просунула нос между прутьев. — А это что? — Марик указал на нее. — Ищейка, — ответила Оливия. — Глухая на одно ухо. Работе не мешает, а все равно сдали, как брак… — Я хочу ее взять, — неожиданно для себя сказал Марик. Он присел возле клетки и коснулся холодного влажного носа. Собака вся задрожала и попыталась протиснуться между прутьев. — Нет, — категорично сказала Оливия. — Но почему? — Не отдаю животных тем, кто только что сдал предыдущего питомца, — скривилась она. Марик поднял голову. — Отдайте мне ее. Как зовут? — Никак, без имени отдали. Зачем вам собака? — Надо. Поколебавшись, Оливия открыла клетку. Марик подхватил тощее тельце ищейки, расстегнул молнию на толстовке и сунул собаку поближе к груди. Та, дрожа, принялась облизывать ему шею. — Ну, все, хватит, хватит… — пробормотал он, и застегнул молнию. Теперь из толстовки торчала одна голова собаки. — Это хоть мальчик или девочка? — спросил он. — Девочка. Оставьте контактный номер, я позвоню вам узнать, как поживает собака. Марик оставил. Придерживая ищейку у груди, он вернулся в экар, взлетел на трассу и сбросил управление на автопилот. Маленькая собачка перестала дрожать. И как ее назвать?.. А может, оставить это право Антону? Нет уж, у него никакого таланта в присваивании имен, он демона назвал Лучиком… Марик погладил собачку, потрепал длинное ухо. Из-под челки на него преданно смотрели два черных глаза. Шваброй ее нарекать точно не стоит, да и, пожалуй, она чересчур миленькая для такого прозвища… — Звездочка, — решил Марик. — Звездочкой будешь? Собачка высунула язык и шумно задышала. Марик решил, что так она выражает одобрение. Ну и замечательно… Он оставил экар рядом с участком, написал Оливеру, что его машина осталась в целости и сохранности, и пешком пошел к дому Антона. Остается надеяться, что огромные запасы корма для демона пойдут и этой крошке. Разве он не замечательно все устроил? Избавил Антона от кровожадного монстра, нашел очаровательную псину размером с упитанную крысу — такая точно не будет нападать и кусаться, вот это — нормальный домашний питомец, которые приносит радость и любит своего хозяина. На полпути Марик понял, что просто уговаривает себя, а на деле он в ужасе от того, что сделал. Но назад поворачивать поздно. Придя к Антону, он изучил пакет с кормом. Похоже, ограничений по породам нет… В любом случае, чем-то покормить Звездочку надо. Миска размером с ведро, предназначенная для демона, его не устроила, и он взял из посудного шкафа тарелку. Пока он насыпал корм, Звездочка жалась к его ногам, виляла хвостом, и впервые Марик ощутил некое подобие приязни к собаке. Наблюдая, как Звездочка ест, он снял с поводка фиксатор. Этой девочке не нужно никаких приспособлений, ей подойдет и обычный поводок… Да ей и намордник ни к чему, разве что закон предписывает даже такую мелочь выгуливать с закрытым ртом. Он покачался на стуле и залез в холодильник. Есть все еще не хотелось, но он заставил себя сгрызть яблоко, лежавшее на полке минимум недели две. Потом заказал по доставке йогурт, с некоторой настороженностью впустил дрона в окно, но тот, оставив посылку, мирно улетел обратно. Время шло. Антон должен был скоро вернуться. Марик, поколебавшись, написал ему, что ждет его в квартире. Выдохнул. Попытался успокоиться, но пальцы дрожали. Только сейчас дошло, что Антон, очевидно, не поблагодарит его за спасение от демона. Сердце затрепыхалось в груди. Прикрыв глаза, Марик погладил Звездочку. Та облизала ему ладонь. Какая тихая собачка. Спокойная. Разве можно не полюбить ее? Услышав, как открывается входная дверь, Марик подхватил Звездочку на руки и вышел в коридор. Кажется, он заготавливал какие-то слова, но все их растерял, стоило увидеть Антона. Тот закрыл дверь и остановился. Кровь отлила от лица. — Он сбежал, — помертвевшими губами сказал Марик. — Я хотел погулять с ним, он рванулся и сбежал. Потом все смазалось, словно на несколько секунд отключилось сознание. Антон ему не поверил, не захотел поверить и вихрем пронесся по квартире, что-то кричал и возмущался. Придя в себя, Марик притиснул к груди Звездочку. — …как? Как, черт тебя побери? Ты мне в лицо врешь?! — Антон стоял перед ним и орал, он покраснел до корней волос и выглядел безумным. — Ты… я тебе ведь доверял! А ты собаку за моей спиной пристрелил… — Не пристрелил! Он сбежал! — И врешь! — завопил Антон. — Демон — сбежал, а полиция его не ищет, и сообщений о десятках убитых гражданских нет! Где ты его оставил? — Он сбежал, — прошептал Марик. В ушах звенело. Антон закрыл лицо руками. — Ты меня душишь, — сказал он. — Как… как осьминог какой-то. И решаешь за меня. Сначала — съехаться, потом своим признанием меня скрутил… — Я ничего не требую от тебя, — осторожно сказал Марик. Невыносимо хотелось дотронуться до Антона, но он боялся. — Да, конечно, не требуешь! — опять заорал Антон. — Только невзначай говоришь, что вены вскроешь, если взаимности не получишь! А теперь Лучик… — он зажмурился. — Как ты мог вообще? Как ты мог? К глазам подступили слезы, а язык словно отсох, и Марик больше не смог выдавить ни одного слова. — Уходи, — глухо сказал Антон. — Убирайся. Нет, стой. Это что за крыса? — он ткнул в Звездочку пальцем. — Это… — Марик сглотнул, но голос звучал сипло. — Звездочка. Ищейка. У нее нет хозяина. — Блядь, дай сюда, а то ты ее в мусоропровод спустишь, — выплюнул Антон и вырвал слабо гавкнувшую собачку у него из рук. — Проваливай. — Антон, прошу тебя… — Вон! — Я люблю тебя! Никто и никогда не будет любить тебя так, как я, — в отчаянии сказал Марик. — И мне жаль! Я не убивал твою собаку, у меня и в мыслях не было! Антон толкнул его к двери, открыл замок, держа Звездочку одной рукой, и процедил: — Мне плевать. Марик попятился и вышел за дверь. Антон с грохотом захлопнул ее. В ушах все еще звенело, а слезы все-таки потекли по лицу. Он, пошатываясь, стал спускаться по лестнице. Сам виноват. Всегда сам виноват. Антон выглядел точь-в-точь как в школе, когда ненавидел его за компанию с остальными. Он не запомнил, как добрался до Оливера. Того еще не было, и Марик ждал его у двери. То и дело проверял смарт, вдруг Антон позвонит и скажет, что не так уж сильно злится, или, наоборот, проклянет пару раз для верности, подаст хоть какие-то признаки жизни, покажет, что не вычеркивает Марика… Покажет, что то, что между ними было, для него важнее собаки, тысячи собак. Кажется, он в порыве ярости орал что-то про предательство, про то, что он Марику доверил все, готов был на многое, а Марик за его спиной ломает ему жизнь, ломает методично и переделывает под себя, а так с человеком нельзя, с живыми людьми не поступают, как с фигурками какими-то… Рядом мелодично звякнул лифт. Марик обернулся. — Рыдаешь опять? — поинтересовался Оливер. Марик кивнул. — С тобой не поймешь никогда, плачешь ты от счастья или печали, или просто драму разыгрываешь — ты хоть таблички вешай на шею, утешать тебя или нет… У меня в экаре псиной пахнет, — заметил Оливер, отпирая дверь. — Объясниться не хочешь? Марик помотал головой и, споткнувшись о порог, зашел внутрь квартиры. Кое-как снял туфли и, хватаясь за стены, добрался до кровати и рухнул на нее. Оливер присел рядом и положил руку ему на лоб. — Ты горишь весь, — обеспокоенно сказал он. — Что-нибудь болит? Говорить можешь? Нет. Говорить Марик не мог. Болело все. Закончился вечер тем, что Оливер вызвал врача, и тот предложил госпитализацию, поскольку предписанный врачом режим Марик злостно нарушал. Оливер проявил человеколюбие и уговорил доктора не делать поспешных выводов. Тот, рассуждая, как репликант действует на тело человека, облепил Марика пластырями с успокоительным и сунул под язык снотворную таблетку, чтобы уж наверняка, и Марик отрубился. Снилось, что время идет вспять, слезы затекают обратно в глаза, а он сидит ровно и не отдает собаку Антона в Приют. И он несчастлив. При любом развитии обстоятельств он запрограммирован быть несчастным, как демоны запрограммированы убивать. Утром он очнулся от жажды, язык прилип к нёбу. Уже было светло. Он сполз с кровати, шатаясь, добрался до кухни, схватил чайник и через носик вылакал всю воду. Полегчало. Он окликнул Оливера. Ответом была тишина. Марик ободрал с рук, шеи и сгиба колена (с чего вдруг ему решили ноги облепить?) пластыри, выбросил их в мусорное ведро и переместился в ванную. Душ принимать не стал, голова и так гудела, кружилась, а от горячей воды он и вовсе отключится, и просто умыл лицо под краном. Посмотрел на себя в зеркало. А майка-то на нем — Оливера, хорошая такая, к телу приятная… После визита врача все смазалось. Момента переодевания он не запомнил. Выглядел он, конечно, отвратительно, без слез не взглянешь. При воспоминании о вчерашнем вновь кольнул страх и бесконечное чувство вины. Марик нашел свою одежду, любовно повешенную на плечики, нашарил в кармане толстовки смарт. Ключа от Антона не было. А, точно, он же, уходя, ухитрился вежливо положить его в коридоре… На экране смарта — ни единого уведомления о пропущенных звонках, ни одного сообщения. Марик набрал Антона. Спустя пару гудков звонок оказался сброшен. Ладно, Антон все еще в гневе… Попытаем счастья с другим номером. Оливер ответил с присущей ему энергичностью. — Как поспал? — жизнерадостно спросил он. — Уже позавтракал? Я оставил в холодильнике исключительно низкокалорийное, все как ты любишь. Все без вкуса и в рот не вломишь… хотя, нет, ты-то что угодно в рот возьмешь… — Олли! — возмутился Марик. Тот засмеялся, и Марика отпустило напряжение последнего дня. — Поговорим о более серьезных вещах, — заявил Оливер. — Устраивайся поудобнее, потому что из квартиры ты не выйдешь. — Чего?.. — А как ты хотел? — вопросил Оливер. — Я вчера продуктивно пообщался с врачом, мы вместе обсудили стратегию твоего лечения, и единственное спасение, Марик, — постельный режим. Я уже понял, что ты таскал нечто крайне тяжелое, твоя лопатка грозит развалиться на куски, поэтому я тебя запер. Отдыхай, пожалуйста. Чувствуй себя как дома. Наконец-то мы с тобой проведем вечер вместе, как в старые добрые времена. — Ты обнаглел, — поразился Марик. Пройдя к двери, он проверил, действительно ли та заперта. Оливер не врал. — Мне нужно уйти. — Куда? — хмыкнул Оливер. — Будешь перед своим Антоном на коленях ползать? Рано еще, рано, он с ноги тебя скорее ушатает, чем простит. Ты бы видел его сегодня. Он, кажется, всю ночь пил и дрался со стеной. Впрочем, после того, что ты мне рассказал… — Что я тебе рассказал? — сердце у Марика упало. Он медленно прошел в комнату и сел в кресло. — Все рассказал, радость моя, все… поверить не могу, что этот кусок дебила спер щенка и пытался его воспитать. Ты Антона без одежды видел? Ему демон ничего не откусил? Выгнать бы его с позором, — мечтательно сказал Оливер. — Да я уже передумал. Вот что, Марик. Постарайся поесть и выспаться. Пока ты на больничном, никто тебя не уволит и даже не привлечет к ответственности. Все признания Антона о незаконной слежке я от дела открепил. Надеюсь, тебя Альянс не тронет, они все-таки вышвырнули тебя ужасно некрасиво. Пока что все хорошо. Кроме твоей личной жизни, — не удержался и гадко хихикнул Оливер. — С этим как-нибудь без меня разберешься. — Хватит трещать, — сказал Марик. Он — сплошное разочарование. Даже тайну Антона о демоне ухитрился разболтать… и совсем этого не запомнил. — Нервы бы тебе подлечить, — сказал Оливер. — Ты уже полгода на грани срыва ходишь. Нельзя себя так выматывать. — Да нормально у меня все с нервами, — огрызнулся Марик. — И было бы еще лучше, если бы ты в жизнь мою не лез и меня не запирал… — он осекся. В груди горел праведный гнев: как посмел Оливер решить что-то за него? Получается, и Антон чувствовал то же самое, когда Марик старался подмять его под себя, вылепить согласно своим желаниям? — Что замолчал, солнышко? Жди, вечером приеду тебя развлекать, — царственно заявил Оливер и отключился. Марик забрался обратно в кровать. Что ж, славно. Антон вновь его ненавидит. Интересно, получится заслужить его прощение? И если да, то за какой срок? Месяц? Год? Какая разница, все равно осадок у него останется, и доверять он больше не станет… С работой кончено, пора искать новую. Хотя бы придумать, куда применить свои безграничные таланты. Нет больше ни целей, ни светлых сторон в жизни. Все. Совсем все. Он собственноручно спустил свой батискаф на дно. Оливер трепетно выхаживал его весь вечер. Предлагал подоткнуть под спину подушечку, подать чашку чая или бокал вина, подстричь или побрить. Марик огрызался в ответ. Оливер все равно не терял настроя и окружал его заботой сообразно своим представлениям. Под конец он плюхнулся на кровать рядом с Мариком и сказал: — Не буду в собственном доме спать на диване. Двигайся. Марик подвинулся. Что-то в нем дрогнуло. Вспомнил, как хорошо и легко было с Оливером. Малодушно подумал, что уж это-то он может восстановить. Достаточно только предложить… Но вовремя остановился. Что за человек он будет, если станет использовать друга? Впрочем, он и так именно такой человек — эгоистичный, равнодушный, жестокий. Не умеющий считаться с чувствами других. И когда только эти самые чувства стали важны? Когда над ними начали трястись и убеждать, что никто не имеет права обесценивать твои страдания? С чего вдруг все решили, что их истерики — это нечто более важное, чем слабость нервной системы? Марик отвернулся к стене. Он продержался весь день молодцом, не звонил больше Антону и не строчил ему сообщений. Уже неплохо… Оливер обнял его со спины и засопел в шею. А был ли кто у Оливера?.. После расставания он ненадолго завел себе волоокого юношу, который умел только загадочно молчать и пить яблочный мартини, а после не распространялся о личной жизни и ни с кем не знакомил. Закрыв глаза, Марик постарался от всего абстрагироваться. В чем-то Оливер прав: нервы пора лечить. За недолгие полгода в полиции он вымотался гораздо больше, чем за последние несколько лет в Альянсе. А не надо было идти на поводу у своих желаний, зло подумал Марик. Он что, рассчитывал, что его мечта сбудется так, как он представляет? Нет, конечно же, мечты имеют свойство представать в реальности искаженными и поруганными… Ладно. Нужно поставить себе новые правила жизни. Первое: не жалеть себя. Второе: попытаться не подставлять людей, или хотя бы их не расстраивать. Это будет посложнее, но он справится. Третье: вырваться из квартиры Оливера, потому что сидеть под домашним арестом несколько унизительно. Четвертое: заснуть уже, а то в голову лезут дурные мысли… * Больше пить Антон не мог. Хотелось уйти в беспамятство, а не получалось, быстрее начинало тошнить, чем отключались мозги. Мелкая собачонка бегала под ногами и жалобно поскуливала. Он все никак не мог на ней сфокусировать взгляд: чересчур крохотная, и не уследишь… В конце концов поймал ее и посадил на колени, как кошку. Собачка мигом успокоилась и посмотрела на него преданными добрыми глазами. Звездочка… кто называет собак такими длинными кличками? Только люди, не имевшие с животными никакого дела. Вот ублюдок. Сука, а не человек. Что он сделал? Из табельного выстрелил Лучику в голову? Что-то похуже? Следов борьбы на Марике не было, значит, расправился он с Лучиком хладнокровно, все заранее продумав. Сука, какая же сука… Обзвон всех питомников города результата не дал. Сообщения о демоне, бушующем на улицах, тоже не поступали. А что, если он запер Лучика в каком-нибудь подвале, и теперь он погибает от голода и жажды? Способен ли на это Марик? Да эта мразь на что угодно способна… Постепенно Марик в его голове переставал ассоциироваться с матом, и Антон даже порывался позвонить ему, но понимал: только услышит его надрывный голос — и сразу же начнет орать и ругаться. Если бы Марик честно ему сказал, что сделал с собакой, это одно. А он соврал. Утаил. Это совершенно другое, и как простить ему свое неведение, Антон не представлял. Он вообще понятия не имел, как можно с таким человеком, как Марик, иметь дело. Сначала он усыпляет твою бдительность и избавляется от собаки, а потом он выбросит тебя из твоей квартиры. И жизнь твою тоже займет. Антон прикрепил поводок к ошейнику Звездочки и пошел ее выгуливать. Собачка была абсолютно дружелюбна и счастлива; бежала, подпрыгивая. Смешная. Подстричь ее только надо. Так прошел один день, второй, третий… Дышать становилось чуть легче, но тревога за Лучика не отступала. Лучше бы знать, что он мертв, чем гадать, где он страдает. Вернувшись домой, Антон развалился на диване. Звездочка ловко запрыгнула на него и принялась облизывать лицо. Антон обхватил одной рукой ее тоненькое тельце и вздохнул. — Тоже по нему скучаешь? Умеет он очаровать, да? А на деле — гадкий человек, только о себе и думает… А я ведь до сих пор скучаю по нему, подумал Антон. Потому что с ним чувствовал себя лучше, чем есть, с ним летать хотелось, и когда он смотрел, то невольно старался выпрямить спину и выпятить грудь колесом, когда он касался, то хотелось целовать его пальцы, когда он говорил, то каждое слово его ловил, как ноту в симфонии… Антон зажмурился. Как глупо, как иррационально он влюбился. И даже сейчас думает, как вернуть все обратно. А никак. Не вернешь ничего после того, как Марик вскрыл свое истинное дрянное обличье. Сволочь, возмутительно наглая сволочь… Заказать бы выпить. Только поздно уже, не привезут, а в магазинах — не продадут… Антон вздохнул, сел, держа Звездочку в руках, и сказал ей: — Пойдем гулять. Он надел на нее поводок и вышел в ночь. Темнеть снова стало рано, и шла гадкая холодная морось. Антон натянул на голову капюшон. Шел без цели, даже не думал, а ноги сами вывели к бару возле участка. А, к черту. Раз пришел сюда, значит, нужно надраться. По крайней мере, он не сможет упиться до состояния овоща, как дома: попросту денег не хватит. Он взял Звездочку под мышку и зашел в бар. Пока держал в ладонях бокал с виски, вспомнил, как впервые именно здесь ему снесло голову, и он поцеловал Марика. До сих пор не верится, что он мог чувствовать к человеку такое — светлое, ненасытное, яростное. Такое, что внутри все обмирало от страха получить отказ. Антон залпом выпил один стакан и знаком попросил второй. В углу сидели сослуживцы, но он надвинул капюшон почти до бровей и ссутулился. Даже если его и заметят, то поймут, что ему не до разговоров и фальшиво-радостных приветствий. Пошел уже пятый, или седьмой (он сбился со счета) стакан, когда рядом кто-то сел и склонился к нему. Достаточно было посмотреть себе под ноги, на бедра и колени этого посетителя, чтобы узнать… Антон прижал Звездочку к себе, второй рукой сжал стакан до побелевших костяшек. Сразу же поднялась к горлу алая, горячечная злость, и захотелось закричать, убить его, врезать ему в его прямой нос, но Антон попытался успокоиться. Если уж и драться, то не здесь. И не с ним. Если остались еще в голове здравые мысли, не ускользайте, не хочу драться с ним, только не с ним… — Ну? — мрачно спросил Антон и все же поднял голову. — Где шлялся? На обескровленном лице Марика одни только глаза и остались. Скулы заострились. А мокрые от дождя волосы прилипли к щекам и шее. — Оливер меня под домашний арест посадил на три дня, — тихо сказал Марик. — Еле вырвался. Он как наседка… — Ясно. Антон отвернулся от него и допил виски. И как теперь перестать думать, что Инспектор обхаживал Марика несколько дней подряд и наверняка лез своими руками, куда не следует? От сердца по всему телу расползлось черное, заволокло разум, и ненависть прилила такая, что хоть прямо сейчас иди и убивай. — Как Звездочка? Марик протянул было к наивно обрадовавшейся собаке руку, но Антон шлепнул его по ладони. Заставил себя дышать ровно, хотя хотелось притянуть Марика за грудки к себе и вытрясти из него, как он вообще жить спокойно может после всего, что натворил. — Не трогай, а то я тебе пальцы сломаю. Марик благоразумно убрал конечности, спрятал руки под мышки. Неужели он и впрямь поверил в угрозу? Впрочем… после его поступка, после всего сказанного Антоном можно поверить. — Прости. Мне очень жаль. — Не действуй мне на нервы, а? Не хочу сцену при всех устраивать. И нет, — Антон развернулся к нему всем корпусом, уловив, что Марик собирается сказать. — Хватит говорить, что любишь меня. От пули я бы тебя тоже заслонил, это инстинктивное, а вот… вот цветы твои, — нашелся он, — цветы бы твои тайком не выкинул. Потому что я понимаю, что значит уважать человека. И понимаю, где нужно остановиться. Зачем ты это сделал? Просто скажи, зачем ты убил мою собаку. — Я не убивал, — тихо сказал Марик. Он во все глаза смотрел на Антона. Словно прощался. — Я не убивал твоего… твоего Лучика, — еще тише проронил он. — Опять врешь, — криво усмехнулся Антон. И даже если Марик действительно не убил собаку, а он способен на это, о, он еще как способен, то все равно непонятно, как теперь его простить, как смотреть ему в глаза и ласково целовать. — Мне следовало догадаться, что собака тебе дороже человека, — прошелестел Марик, будто силы его окончательно покинули, и говорить ему было тяжело. — Конечно, преданный пес мне дороже змеи! — не выдержал и рявкнул Антон. Марик стал еще белее, почти посинел, хотя казалось, что больше менять цвет уже некуда. Он встал, держась за барную стойку, и бросился к выходу. Его мотало из стороны в сторону. Руки у Антона подрагивали. Уже жалел о сказанном. А еще он жалел свою собаку. И этого чокнутого он тоже жалел… Выругавшись, Антон расплатился, посадил Звездочку к себе в толстовку и пошел за Мариком. Он привязан к нему точно поводком, он ведь любит его, он тоже его любит. Как быть с ним, не знает, но и отпустить не готов. Как доверять? Он ведь переспал со своим бывшим, наверняка переспал, едва ли для него есть какие-то моральные ориентиры, а эти разговоры про любовь — просто способ привязать к себе, метод манипуляции. В манипулировании Марик хорош. Но как ни уговаривай себя, что Марик омерзителен, все равно никуда не денешь беспокойство за него и свербящее чувство в опустевшей груди. Дождь разошелся еще больше. Улица пустовала. Антон огляделся, дошел до угла бара, потом — обратно. Марика нигде не было. Сел в машину? Да в таком состоянии за руль нельзя, он о ближайший столб убьется… Антон вернулся к дверям в бар. И тогда заметил, как в свете фонарей что-то поблескивает на брусчатке. Он наклонился. Вот дерьмо… Смарт с разбившимся при падении экраном и перерезанный черный браслет. Антон тут же посмотрел на камеры, но те зияли черными стеклами — кто-то предусмотрительно их закрасил черной краской. Антон коснулся своего браслета, вызывая оператора. Что сказать-то?.. — Мария Павора, похоже, похитили, — мрачно произнес Антон. А может, он пошел топиться, одной попыткой уйти из жизни больше, одной — меньше, ему уже без разницы. Вслух он это не озвучил. — У бара «Конечная». Только что вышел. Браслет и смарт валяются… Звездочка забилась у него под толстовкой, высунула мордочку из горловины еще больше, завозила носом. Точно, она же ищейка… Может, не растеряла навыки… Он вытащил ее и поставил на асфальт. — Ищи, — с сомнением предложил он и добавил оператору: — Инспектору об этом скажите, раз вам моих данных недостаточно для начала поиска. Больше внимания на оператора он не обращал. Звездочка тщательно принюхалась, завертелась на месте. Антон подобрал смарт с часами, сунул в карман и побежал за бросившейся по улице Звездочкой. Он все больше уверялся в мысли, что Марик опять решился на самоубийство. В нем гуляют остатки лекарств, голова у него больная, и весь его жалкий вид говорил, что ничто ему не мило. А Антон… Антон лишь усугубил ситуацию. Он бежал, дождь бил в лицо. Чувствовал, что теряет время, потому что Звездочка остановилась, закрутившись на месте, подняла мордочку… Потеряла. След потеряла. Антон встал рядом с ней, часто дыша. — Послушай, — вполголоса сказал он, — ты должна его найти. Я себе не прощу, если он… Черт, — в сердцах сказал Антон, не обращая внимания на людей, проходивших мимо. — Я на что угодно пойду, чтобы он был жив. Счастлив — вряд ли, он не умеет быть счастливым. Ищи его, ищи. Он отчаянно не понимал тот клубок противоречий, из которого был соткан Марик, не представлял, чем он живет, и не мог помыслить, на что Марик готов пойти, чтобы достигнуть своих целей, кого предать и какие удары нанести близким. Но это не мешало сейчас стирать воду с лица — то ли дождь, то ли все-таки слезы — и терять себя в осознании, что Марик, скорее всего, мертв, и больше никогда уже не оскалится в злой улыбке, не зашипит, не начнет огрызаться… И он не будет запредельно нежным, не будет его восхищенных, влюбленных взглядов, и больше не дотронуться до его гладкой, шелковой кожи, до волос… Антон спрятал лицо в ладонях. Хотелось все крушить. Мир померк. Мир без Марика был отвратителен. Звездочка вдруг гавкнула, выдергивая Антона из мыслей, и побежала вперед. Он кинулся за ней. * Марик пришел в себя, когда его слабую ладонь кто-то положил на дверную ручку, а веко левого глаза оттянули вверх, чуть ли не тыкая лицом в сенсор. Он дернулся, но ноги не держали. Он повис в чужих руках, подхвативших его под мышки. Там, где в шею укололи, кожа горела. Память все подсказала быстро и четко: вот он вышел из бара, даже не вышел, а выбежал, не замечая ничего вокруг, и тут же кто-то в черном, тень, а не человек, обнял его сбоку, ткнул иглой в шею и подхватил его ставшее безвольным тело. А он так хотел в последний раз объясниться с Антоном. Он так желал расстаться с ним хотя бы не врагами. А после той уродливой сцены между ними даже плевать на происходящее сейчас. Нет, не плевать. Он услышал дыхание за собой, но и только. Тень, высокая, ростом с него, явно худощавая, судя по костлявым рукам, не издавала ни звука. А запахи все смыл дождь. Повернуться? Рассмотреть? Нет, шея едва ворочается после укола. Отличное лекарство, быстро действует, что важнее — не путает мысли, и в себя он по внутренним ощущениям быстро пришел… Тень внесла Марика в квартиру, зрение постепенно обрело четкость, и он понял, что находится у себя дома. Собравшись с силами, Марик рывком развернулся, но его запястья чересчур быстро оказались у него за спиной, и на них захлопнулись наручники. Включился свет. — Мишель?.. — не поверил своим глазам Марик. Его наставник, учитель, его главный товарищ из Альянса стоял перед ним — сухой, с тонким носом, каплями дождя на лице. Под ливнем они едва ли брели. Значит, ехали в экаре или машине. Отслеживался ли маршрут? Смешно. Служащие Альянса защищены от любых видов слежки, Марик сам участвовал в разработке программы, стирающей лица и фигуры с камер видеонаблюдения. — Верно, Марий. Добрый вечер. Голос Мишеля был точно таким же, каким Марик его помнил: спокойный, доброжелательный. Будто они беседуют после пар, а не стоят в коридоре, уставившись друг на друга: Марик — обалдело и возмущенно, Мишель — меряет его взглядом, словно прикидывая, не расчленить ли. Марик моргнул и кинулся на него, но Мишель с легкостью ударил его в грудь, как раз туда, где болело, и Марик полетел на спину. Грохнулся так сильно, что даже сам не услышал, пискнули наручники или нет. Он вытаращил глаза на Мишеля. — Что происходит? Вы меня подозреваете в чем-то? Мишель! — панически воскликнул он. Может, немного переиграл. Но какая разница. В висках бешено бились мысли, и Марик изо всех сил пытался скрыть, что способен на мыслительную работу. Ладно, следует сразу признать, что против Мишеля и его боевых искусств, отчасти им самим изобретенных, он бессилен сейчас — мешают наручники. Впрочем, его учитель уже немолод, и вполне возможно, что начал забывать, как следует драться. Мишель перешагнул через него, наклонился и взял за перемычку наручников. — Я ни в чем вас не подозреваю, Марий, — размеренно заговорил Мишель и поволок его по полу за наручники. Боль в заломленных руках была адская, от запястий до лопаток. Марик судорожно втянул воздух, застонал. — Замолчите, Марий, вы ноете, как малолетка. Недостойно офицера Альянса. Мишель последним рывком втянул его в спальню, и Марику показалось, что плечи вылетели из суставов. Он заорал. Мишель же с усилием приподнял кровать и опустил ее ножку за перемычку наручников — так, что теперь Марик оказался прикован к ней. В спину впился угол кровати. Включился свет. — Ну вот, — будничным тоном сказал Мишель, — так-то лучше. Тем более что вы любите игры со связыванием, если я не ошибаюсь. Марик, сморгнув выступившие от боли слезы, следил, как Мишель уходит на кухню. Вернулся он со стулом, поставил его напротив Марика и сел. Положив подбородок на скрещенные пальцы, он внимательно посмотрел на Марика. — Что же мне с вами делать? — спросил Мишель. — Сначала Спилец, теперь Кара Войнич… Вы продолжаете мешаться у меня под ногами, даже уйдя из Альянса. — Объяснитесь, — тихо потребовал Марик. Все еще не складывалась в голове картина. Зачем Мишелю похищать его и мучить? Впрочем… а кто мог взломать сеть Альянса? Преступник со стороны? Кара Войнич? Смешно. Так филигранно вычистить информацию мог лишь тот, кто имел к ней доступ и сам разрабатывал защиту в течение многих лет. Мишель смотрел на него с полуулыбкой, какая часто бывала на его губах во время бесед. Он так же улыбался на защите диплома Марика и изредка с одобрением кивал. — Если вы настаиваете… Марий, я так долго вел переговоры со Спилецом, а вы взяли и посадили его. Еще и смертную казнь подписали. Испортили мне многолетнюю работу сразу же, как только руководство передало вам дело. Некрасиво с вашей стороны. — Переговоры? Не вести переговоры с преступниками — первая заповедь Альянса, — выпалил Марик, но больше всего хотелось застонать и ударить себя. Следовало раньше догадаться, что, раз его учитель не поймал Спилеца, то сделал это намеренно. Иначе Марик бы тоже не смог ничего сделать, он по сравнению с Мишелем — пылинка. Как нужно было возгордиться, чтобы поверить, что он может раскрыть дело, с которым не справился его наставник? — Это вы стерли всю информацию обо мне из архива Альянса! Почему?! — Потому что вы меня окончательно вывели из себя, — терпеливо ответил Мишель. — Вы мне очень симпатичны, Марий, это действительно так. Но ваши взгляды на мир и Пространство глубоко ошибочны. Однако я не стал подстраивать несчастный случай, как до этого, решил поступить гуманно. Но вы все равно опять мне помешали, полезли туда, куда вас не просили. Вы всерьез считаете, что Спилеца стоило казнить? — А что с ним еще делать? — процедил Марик. Мишель улыбнулся. В его черных волосах блестела соль седины. — Я хотел, чтобы он помог ловить террористов. Не вижу ни единой причины, чтобы не использовать его таланты на благо Пространства. Я ведь давно хотел вывести вас из игры, а вы живучий… — Внезапная командировка на фронт, — озарило Марика. — И тот парень, который мне чуть почки с кишками не продырявил… его вы подговорили, а не они. Никто из диких его не вербовал. — На войне все средства хороши. И все же, все же — что сделать? — задумался Мишель. — А Кара Войнич? Почему она меня с первой же встречи не убила? — Я запретил, конечно же, — удивился Мишель. — Можете не верить, но она случайно на вас наткнулась. Я приказал ей не трогать вас, но Каре не сиделось на месте. Все, что она говорила на допросе вашему другу, — чистая правда. — И она не боялась, потому что знала: вы ее заберете и защитите. — Именно, — согласился Мишель. — Она талантливая девочка, но непослушная. Видимо, гены отца. Если бы ей не взбрело в голову доставить вам неприятности, то я бы смог обработать ее и пустить в дело. Вам не следовало реагировать на ее провокации. — Поразительно, — выдохнул Марик. Он тянул время, но не знал, ради чего. Потому что выхода не было. — Вы с ума сошли. Мишель, я не верю, прекратите этот спектакль. Я у вас учился, сотни других у вас учились… — И десятая часть моих учеников оказалась умнее вас, — с удовлетворением сказал Мишель. — Нет, впрочем, не умнее, но прозорливее. Мне так жаль, что вы ничего не поняли, Марий. Послушайте. Осознайте хотя бы сейчас. Пространство — хрупкое, как никогда, — четко произнес Мишель, точно читая лекцию, нет — проповедь перед тысячной толпой. — Его территория слишком велика, военных не хватает, чтобы отслеживать нелегальных мигрантов. Нам не хватает людей и умений, чтобы предотвращать взрывы и убийства. Знаете, сколько зданий рухнуло по вине диких за последний месяц? Двенадцать. А сколько людей при этом погибло? Шесть тысяч триста девять. Почти шесть с половиной тысяч ни в чем не повинных людей, таких же коспомолитов, как мы с вами. А многое из этого можно было предотвратить, если бы на нашей стороне были Спилец и Войнич, и многие другие, зачем-то убитые в камерах Альянса… Война идет, — веско произнес он. — За границами Пространства… на самом Пространстве… Здесь, — он наклонился вперед и коснулся холодным указательным пальцем лба Марика. — Оставьте меня в покое, — тихо попросил Марик, глядя на Мишеля. Тот снял черный китель, разгладил его и повесил на спинку стула. — Я больше не трону никого из ваших преступников. Мне даже никто не поверит, если я расскажу об этой встрече… — Я бы хотел оставить вас, — с сожалением ответил Мишель, закатывая рукава серой рубашки. — Поверьте, очень хотел бы, вы мне по-своему дороги, и ум ваш мне пригодился бы. Но вы подставили Войнич, а затем можете ненароком подставить кого-нибудь еще. Вы лишили меня двух потенциальных агентов. Более того, в Альянсе могут начать расследование, прийти к вам… Зачем все это? Пусть они думают, что вы совершили самоубийство. Вам ведь не привыкать это делать. И все ваши коллеги из полиции подтвердят, насколько эмоционально нестабильны вы были в последнее время. Мишель встал и опять вышел из комнаты. У Марика по спине скользнула капля холодного пота. Он дернулся вперед, но кровать была тяжелой, и выскользнуть из-под ее ножки он не мог. Попытался хоть как-то приподнять ее, используя свое тело в качестве рычага, но стало больно так, что потемнело в глазах. — О, Марий, не напрягайтесь, пожалуйста. Вы и так уже достаточно настрадались. Мишель присел перед ним на корточки, держа в руках кухонный нож — с длинным узким лезвием. Марик попытался пнуть его, выбить нож, но Мишель, увернувшись, сел ему на колени. А ведь он прав. Никто из близких не удивится, когда узнают, что Марик вскрыл вены. Они все знают, что он склонен к саморазрушению, Антон подтвердит, что между ними произошел скандал, Оливер вспомнит, как метался Марик, а мама… мама каждую минуту думает, что он собирается уйти из жизни. — Вам ведь этого не простят. Они все равно выяснят, что самоубийство инсценировано. — Выяснят, — охотно согласился Мишель, — я даже лично буду расследовать убийство моего ученика. Как я могу остаться в стороне? Прекратите дергаться, вы себе хуже делаете. На запястье у Мишеля замигал красный огонек. Мишель, скосив на него взгляд, произнес: — Вот главный минус моего положения: могут вызвать в любое время дня и ночи. Но вы не беспокойтесь, Марий, я вернусь и все сделаю как следует. Вы — смышленый молодой человек, поэтому я вам не очень доверяю… Мишель склонился к нему, словно собираясь расстегнуть наручники, и вдруг локоть пронзила боль, растеклась до самого запястья, и Марик обмяк. Он втянул воздух, облизал губы, паника забилась в нем, как стая птиц, а кровь текла по левой руке, и рана, наверно, была такой глубокой… — Я скоро вернусь, — пообещал Мишель и поднялся на ноги. — Все равно вы теперь точно никуда не убежите… Он протер рукоять ножа покрывалом с постели и положил его рядом с Мариком. Марик закрыл глаза. Кровь текла рекой, вся ладонь была в теплой крови, а может, просто пальцы уже заледенели, и ему все казалось теплым… Старый козел! Специально оставил его долго и мучительно умирать… Что бы он ни говорил, как бы спокойно ни держался, Марик вызывал у него минимум — раздражение, максимум — жгучую ненависть, и еще бы, раз он уже пытался убить его, и свою ручную собачонку, Кару Войнич, не слишком-то удерживал от сведения счетов… Мишель исчез. В висках бились вены, словно кто-то тонкой барабанной палочкой ритмично ударял по ним. Марик сосредоточился на дыхании и гневе. Главное сейчас — не отключиться, и он придумает, как… Грохот и крик. — Марик? Да пошел ты… Сука! — Антон? — Марик выпрямился: ощущение было такое, словно он вынырнул из воды. Раздалось собачье тявканье. Сознание очистилось, и он больше не улетал в забытье. Последний рывок. Выход все же есть, и он кому-то нужен, можно пока что не умирать. Он рванулся, попытался выбраться, но руки были слабыми, тело превратилось в желе. Он кое-как влез под кровать, уткнулся коленями под ее днище, застонав, приподнял ее на сантиметр, и этого хватило, чтобы вырвать наручники из-под ножки. Сознание опять уплывало, но он сосредоточился. Выжить. Сейчас нужно выжить и прийти на помощь Антону. Марик вскочил на ноги, врезался плечом в дверной косяк, вырвался в коридор и со спины налетел на Мишеля. Тот на мгновение потерял равновесие. Антон схватил его за голову и впечатал носом в свое колено. Брызнула кровь. Марик врезал Мишелю ногой по голени. Антон повалил его на пол, сел сверху на грудь и со всей дури двинул кулаком в висок. Потом бешено огляделся, уставился на Марика, его ремень (как вовремя он похудел, как вовремя стали сваливаться брюки!), вытащил его из шлевок и связал Мишелю руки за спиной. После выплюнул: — Оператор, срочно… И лишь тогда посмотрел на Марика. Марик стек на колени, силы его окончательно покинули. — Черт! — испугался Антон. — Что он с тобой… — Ерунда. Пройдет. У меня в ванной аптечка первой помощи. Антон промчался в ванную. Марик лег щекой на пол. Тут же возле лица оказалась собака. — Звездочка, — слабо улыбнулся Марик. Та лизнула его в нос. — Потерпи, я уже вызвал врачей… Антон наложил ему крепкий жгут на порез. — Посмотри, на наручниках горит красный огонек? — Да. Сейчас я их чем-нибудь собью… — Не смей! Это улика… А, не понимаешь? — блаженно улыбнулся Марик. — Это же наручники Альянса… Наручники, при любом физическом воздействии на них начинающие аудиозапись. Защищает и преступников, к которым применяют насилие, и служащих… Мишель завозился, приходя в себя, и Антон с яростью ударил его затылком о пол. — Не надо! — всполошился Марик. — Убьешь еще… — И поделом. Кто это? — Потом, — выдохнул Марик. — Сейчас в обморок. — Нет, не вздумай. Никаких обмороков. Черт, Марик, ты и не такое выдерживал… Прости. Прости. Антон сел на пол, поднял его за плечи. Он двоился в глазах. Прижав Марика спиною к своей груди, Антон крепко обнял его. — Ты что, плачешь? Я чувствую сырость на шее… — Замолчи. Не трать силы. Это она тебя нашла. Звездочка. Марик… я люблю тебя, — выдохнул Антон. — И не могу с тобой быть. Просто не могу. — Я не убивал твою… — Не надо. Не сейчас. До них донесся топот, и все наполнилось людьми — оперативниками, врачами, еще кем-то… Марик хотел было дать показания, но вдруг стены сместились, и он провалился во тьму.