На привязи

Сознание то вспыхивало, то уходило, и в целом стало ясно: легкое пробито, но пуля вышла, так что все гораздо лучше, чем могло бы быть. Антон быстро исчез: что-то говорил, наверно, нечто важное, но память зафиксировала только стремительно утекавшую кровь, носилки и маску с наркозом, приближающуюся к лицу. Обидно, подумал Марик. Вот уж не хочется последним запомнить рожу Спилеца… Наркоз всегда действовал на него странно — боли не было, воспоминаний тоже, зато красочные сны помнились в деталях. И Марику почудилось, что он говорит с Антоном, и тот обещает отдать собаку обратно в участок, а вместо нее взять хищные растения Марика, и его уж заодно тоже, не бросать же напарника в реанимации… По извращенной логике сна Антон отказывался признать, что у них с Мариком есть какие-то отношения, пока собака находится в квартире, но как только ее не станет, то они официально будут вместе. И раз уж Марик так просит, то они могут узаконить то, что между ними происходит. Что происходит, он не уточнил, только стыдливо опустил глаза. Сон этот прокручивался раз за разом и успел вымотать. Марик отчаянно пытался проснуться, а потом вспомнил, что в него стреляли, и он опять угодил в руки врачей, только на этот раз держался слабо. Когда ему бок рассекли, он еще в сознании находился до самой операции, а теперь сразу же утек в страну грез… Стареет. Или просто выдохся. Расслабился. Точно, он расслабился — решил, что раз любовь всей его жизни теперь с ним, то в жизни все наладится, и бороться ни к чему. А нет, не бывает так просто. Между ним и любовью все время что-то стоит, вечно есть препятствия на пути к счастью. Нельзя просто сидеть и ждать, пока все наладится, надо принимать решительные меры, самые решительные, самые отчаянные… И сон про собаку повторился снова. Когда после темноты проклюнулся свет, Марик приоткрыл глаза. Одновременно с картинкой, чуть двоящейся и смазанной, появился мерный звук. Это было знакомо: мониторы отслеживали, хорошо ли бьется сердце, нормально ли справляются легкие. Раз горло не царапает изнутри трубка, то все в порядке. Марик глубоко вдохнул (легкая боль проехалась по грудной клетке) и сглотнул. — Марик? — встревоженный голос справа. — А говорили, ты еще день не очнешься… — Я? — хрипло переспросил Марик. Голос принадлежал Антону. Шея еле двигалась, но Марик все же склонил голову набок и нашарил взглядом пятно, относительно похожее на человека. По венам точно шампанское бежало, пузырьки покалывали все тело, и заполняла такая прекрасная легкость, что хотелось летать. Зрение бы еще исправилось поскорее… — Не двигайся, — озабоченно сказал Антон. — Они тут к тебе прицепили трубки… — Обезбол! — радостно выпалил Марик. Голос оставался все таким же сиплым, точно голосовые связки увяли, но это уже не останавливало. Марик с большим старанием сфокусировался на Антоне, но тот все равно расплывался. — Да, что-то такое… Или успокоительное, — с сомнением сказал Антон. — Ты зачем под пулю полез? — укорил он. — Марик, он бы не попал… Попал, про себя сказал Марик. — Я тысячу раз увернуться успел бы, я же смотрел на тебя и на нее. На нее? Они что, поймали не того? Спилец ушел? Нет, не Спилец. Спилец гораздо старше, а лицо было молодое. Точь-в-точь на него похожее. Неужели сын? Не было у Спилеца сына, Марик знал это абсолютно точно. А кто тогда? Омолодившийся брат-близнец? — Ол… — с языком совладать не удалось, и Марик постарался скопить сил, чтобы попросить Антона немедленно позвать Оливера. Пусть объяснит, кого они взяли. Какая все же удача! Воочию увидеть пособника Спилеца! Теперь он поймает его, вот только голос вернет и от аппаратов отползет… — Боль? Тебе больно? — участливо спросил Антон, не догадавшись, чего просит Марик. — Я попрошу медсестру… Он начал подниматься, но Марик протянул к нему руку — легкую, точно бабочка. Антон сел обратно. — Ты отдохни, — посоветовал он. — Я пока буду тут. Глупость какая, я совсем не устал, хотел сказать Марик, но отчего-то послушался и закрыл глаза. Когда он открыл их во второй раз, то писка уже не было, зато в груди поселилась боль, а где-то рядом спорили люди. Марик, морщась, приподнялся, пытаясь сесть, и приборы тут же заголосили. Дверь распахнулась, вошел человек в белом костюме, весело заговорил: — Не зря вы в полиции работаете, вон какой активный! Так, не двигаемся, а то швы разойдутся, а сшивать ваши легкие было непросто. Не надо труд хирурга портить… Венки-то у вас слабые, знаете, как сложно подцепиться? И вопреки своим словам, врач ловко воткнул ему в сгиб локтя иглу. Та присосалась мгновенно, и вновь тело начала наполнять легкость. — Не надо, — невнятно сказал Марик. — Я дурею от этого… — Надо, обязательно надо! — воскликнул врач. — Посетители, думаю, подождут… — Нет! Врач с сомнением посмотрел на него. — Ладно. Но на каждого — не больше двух минут. Лишь из уважения к вашей профессии!.. Он так быстро вышел, что Марик даже взглядом не успел проследить за ним. Он посмотрел на иглу в вене. Надо же, катетер, а он и не заметил… И льется в него какая-то химия, от которой в голове все плывет, а тело словно на волнах качается. Марик потянулся к игле, чтобы ее вытащить, но рука соскользнула, а в следующий миг раздался вопль Оливера: — Подождешь!!! И он вихрем ворвался в палату, с грохотом захлопнул дверь, сокрушив бесшумный доводчик, подхватил на ходу стул и брякнул его у кровати Марика. — Вы всерьез пошли просто посмотреть экары, и на вас просто накинулся какой-то ненормальный? — сразу же выпалил Оливер и низко наклонился, придирчиво глядя Марику в глаза. — Как же ты плохо выглядишь, Марик — бледнющий и губы все сухие. Никогда не видел, чтобы у тебя на них аж корки были. Я принесу тебе помаду, или чем там ты их мажешь… — Олли… — Так что, мне действительно нужно поверить Антону? — продолжил ругаться Оливер, ничуть не растроганный его слабым видом. От его нападок иррационально становилось легче, и Марик опять совершил попытку принять сидячее положение. На этот раз удалось. — Ты считаешь, что я тупой? Как ты мог, — прошипел Оливер. — Сначала говоришь, что я могу тебе доверять, а потом… Стыдно! — рявкнул Оливер. — Чем ты думал? — Спилец, — ответил Марик. — Он — один в один. Оливер покивал. Про Спилеца Марик ему рассказывал больше года назад, и уши тогда горели от того, что он впервые выдает кому-то гостайну… — А знаешь, — уже тише добавил Оливер, — это ведь маска была. Девчонку задержали, она в изоляторе. Я с ней лично беседовал. Она уже начинает понемногу говорить, и в основном выдает твои прегрешения… Слежка в дипе? Это же как пить дать — тюрьма, в лучшем случае — штраф с бесконечным количеством нулей. Допустим, я все устрою, допустим, меня даже не выгонят с работы… Но как же я разочарован. Оливер покачал головой. Марик не нашелся, что сказать. Девчонка? Маска? Что за ерунда? — Вытащи иглу из меня, — попросил Марик. — Вот еще. — Олли, пожалуйста, я от этой наркоты улетел в стратосферу уже… — Я больше ни одной твоей просьбы не выполню! — обозлился Оливер. — Точно так же, как ты моих не выполняешь. Ни просьб, ни приказов. У тебя два дня, прежде чем девочку эту возьмет Альянс к себе, ты ведь не сомневаешься, что они ее заберут? Я постараюсь доказать, что это наша юрисдикция, и тем более она напала на полицейского … — Нет. Они заберут. — Ага, — согласился Оливер. — А зрачки-то у тебя уже во все глаза. Ты как инопланетянин. Геройствовать было совершенно незачем. И врать мне — тоже. Не жалуйся потом, что тебя никто не любит. Марик хотел возразить, но язык стал легким, взлетел и прилип к нёбу. Оливер вздохнул и ушел, не попрощавшись. Марик прикрыл глаза всего на секунду, но когда вновь открыл их, то в палате стало темно, а на стуле сидел Антон. Марик сделал глубокий вдох, и Антон встрепенулся. — Света не надо, — тихо сказал Марик. Антон кивнул. — Воды? — Да. От его пробуждения опять заработала аппаратура и брызнула в кровь успокоительное, чтобы процесс заживления не был таким жгучим. Но Марик лучше бы терпел боль, чем плавал в странном невесомом киселе. Антон поднес ему ко рту кружку, и Марик жадно ее осушил. — Сколько времени прошло? — Полтора дня всего. Но говорят, что ты на редкость живучий, у тебя организм вообще репликант не отторгает. — Привычный, — попытался хмыкнуть Марик, но вышла лишь сиплая констатация факта. Знакомо забурлила кровь в жилах, пузырьки шампанского стали подниматься к голове, и становилось легко и весело. Он ощутил голод. — Давай договоримся, — сказал Антон. — Ты больше не будешь закрывать меня грудью. Я… черт, Марик, я чуть на части не разорвался. Должен был с тобой остаться и львицу твою поймать, чтобы за волосы эту дрянь оттаскать. — Она в полиции? — Да где там… Альянс уже к рукам прибрал. Инспектор подсуетился, провел хороший допрос. Он тебе покажет видео. Сейчас это не имеет значения. Она во всем созналась. Так что выздоравливай спокойно, хорошо? — Дай еще воды. Антон наполнил кружку из кулера. Марик взял ее сам, жадно вылакал и пролил немного на грудь. — А знаешь, — легко сказал он, — я не жалею. Я бы и под тысячу пуль встал, чтобы тебя защитить. — Не надо мне такой защиты, — раздраженно сказал Антон. Голова уже будто бы отделилась от тела, плавала в нескольких сантиметрах над шеей. Мысли превратились в гелий, а язык развязался. — Я бы что угодно ради тебя сделал. Руку отдал, ногу… да хоть жизнь. Впрочем, с жизнью я один раз уже попытался расквитаться с твоим светлым именем на устах… — Марик, — тихо сказал Антон, — ты не в себе. Успокойся. Захотелось смеяться, и Марик захохотал через боль в груди. — Сними с меня катетер, — взмолился он, пытаясь отдышаться. — Сними, а то я и не такого наговорю… а, чего терять? Я же тебя люблю, — сказал он, и из горла полез смех, как пена у больного бешенством. — Всю жизнь. Всю гребанную жизнь. И вскрылся, потому что моя лучшая подруга тебя увела, пока я со сломанными ребрами дома лежал. Я любил тебя все это время, и сейчас люблю, и ты говоришь мне не ловить за тебя пули? Вот еще… Антон закрыл сухой и шершавой ладонью ему рот. Марик скосил глаза. Вид у Антона был ошалевший. Вот не повезло ему, а? Сколько разом вывалилось на мужика… Расстроен, наверно. А может, вне себя от радости: есть ведь на свете человек, который любит его каждую секунду своей жизни, несмотря ни на что, и будет любить всегда. Марик дернул головой, сбрасывая руку Антона, и выпалил: — Я всегда тебя буду любить, хочешь ты того или нет. — С ума сошел. Ты сходишь с ума, — медленно произнес Антон безо всякого выражения, словно говорил с буйнопомешанным. — Я спрошу, можно ли от тебя эту трубку отсоединить. Поспи. Ладно? Ты поспи, а я завтра узнаю, как насчет выписки. Мне вроде говорили, что самое главное для тебя — постельный режим, а в постели лежать и дома можно, да? — Не уходи, — потребовал Марик. Веселье затопило его с головой. — Я сказал, что люблю тебя целую вечность, а ты делаешь вид, что ничего не слышал? — он засмеялся, и от булькающего смеха перебило дыхание. — Это для тебя типично, — задыхаясь, выпалил он. — Ты-то меня не любишь. — Марик, поговорим об этом, когда ты… — Когда я снова смогу держать язык за зубами! — Марик опять заржал. Смех выходил лающим, в груди клокотало, да и швы, наверно, грозились разойтись. — Всего-то раз хотел с тобой начистоту, а ты отказываешься! Ты же хотел все обо мне знать! Вот самое главное обо мне, дорогой: у меня в жизни ни одной любви, кроме тебя, не было. Я, как мои родственники по мужской линии, однолюб. Генетически запрограммирован! Только один человек… Ему вдруг стало грустно, веселье пропало, и по лицу градом покатились слезы. Он ощутил острую потребность в любви. Ему ведь всегда, по большому счету, нужно было, чтобы его любили и говорили это каждый день. Но все, что он получал, — это ласковые слова мамы. А одного человека мало. Тем более что это не тот человек, чья безусловная преданность была необходима ему всю жизнь. — Я врача вызвал, — перепугался Антон и ткнул в кнопку. — Ну вот, дорогуша, сейчас нас разлучат, и все мои признания останутся безответными… а я все сказал! Даже почему вены вскрыл — и то сказал, а я никогда и никому не говорил… — Марик. — Антон осторожно взял его лицо в ладони и коснулся губами лба. — Мы обсудим это. Я тебе обещаю. Но когда ты придешь в норму, хорошо? Сейчас ты меня пугаешь. Марик потянулся к нему, хотел поцеловать, в последний раз урвать то, о чем грезил, но Антон оказался так далеко, что до него не дотронуться, не докричаться. Между ними выросла стена, и Марик сполз по подушке вниз, обессилев. В палате оказался врач, бодро заявил, что эмоциональная нестабильность сопровождает процесс регенерации в девяноста процентов случаев, и нет ничего страшного, если пациент плачет от надуманных причин… Он изменил концентрацию успокоительного, и Марик с радостью погрузился во тьму, потому что, несмотря на приподнятое настроение, отчасти понимал, что сказал то, чего не следовало. И что об этом придется пожалеть. Репликант действовал, как гильотина: быстро и жестко. Все ткани ему срастить не под силу, но уж на дыру в легком и мышцах он латал заплатку эффективно. Разве что сопровождалось это болью, и когда Марик, очнувшись посреди ночи, с яростью вырвал иглу из катетера и воткнул ее в подушку, то его захлестнула жгучая волна. Горело все: грудь, руки, лицо. Еще больше хотелось есть, он невыносимо жаждал вонзить зубы в мясо: можно с кровью, можно сырое, но не торопился нажимать на кнопку вызова врача. Эти товарищи ужином не угостят, только вернут иглу на место, якобы помогая организму справиться с репликантом, множащим клетки, как опухоль… Вспомнилось все: первый увиденный взрыв, от которого звенело в ушах еще неделю, прежде чем военный медик что-то закапал ему, и стало лучше; первое убийство — просто пришлось, потому что стоял вопрос о выживании, и Марик хотел, чтобы на землю неподвижно лег лазутчик диких людей, а не он, правильный и наивный еще космополит… А еще вот что засело в голове: Лайла, Антон и он в школьной игровой комнате, и Лайла пытается вовлечь их в разговор, Антон скользит ладонью по ее колену и ждет, пока Марик свалит, а сам Марик точно к стулу прирос и не понимает смысла этой пытки, почему он должен смотреть, как его единственная любовь и единственная подруга счастливы так, что никого к себе не подпускают? Наставник Мишель говорит ему: разве вы не заметили, что вот эта запятая играет важную роль… И сердце Марика наполняется благодарностью, потому что ошибка, которая выползала в каждом расчете и ломала код, теперь устранена, и Мишель увидел ее сразу же, сказал о ней, а не предложил, как научный руководитель, разобраться самому… И снова: собачий лай, от которого кровь стынет в жилах, и Марик знает, что демоны рвут на куски террористов в запертом здании, слышит крики (возможно, ему только мерещится), и просит пустить газ, чтобы умертвить всех… Ему отвечают: нет, не положено. Во-первых, они должны знать, что мы с ними сделаем, если они попытаются разрушить наши прекрасные города и убить наших добрых, славных людей. Во-вторых, газ может затронуть гражданских, а на полноценную эвакуацию у нас нет времени. Но вот что я скажу тебе, сынок: будь мы в пустыне, я бы все равно спустил на них собак, потому что убийцы должны подыхать в мучениях, и мне жаль, что смертная казнь стала безболезненной. А еще знаешь, что? Думаю, надо отрубать ворам руки, это дикие хорошо придумали, единственное, что они делают правильно. И вот еще что важно: первый поцелуй с Антоном, первые прикосновения. Марик ждал их десять, нет, пятнадцать лет, и кто может представить, каково это — любить человека без надежды на взаимность, лелеять никак не гаснущее чувство, баюкать его, точно ушибленный палец, и уговаривать, чтобы не болело, врать, что все пройдет, а потом — срываться, разглядывать фотографии в Сети и раздумывать: а может, написать? Но что скажу ему? И каждый раз убеждаться, что вгрызающийся в сердце и разум зверь не отпустит его никогда. Это уже не любовь. Это — одержимость. А еще Олли. Милый, психованный, но зато честный и открытый Олли. Я тебя не забуду и не отпущу, сказал он, а Марик ответил, что такие обещания точно излишни, потому что их отношения исчерпали себя, и даже секс стал пресным: разве это дело, когда они ебутся так, словно каждый из них всего лишь дрочит в одиночестве, чтобы быстро сбросить напряжение и продолжить заниматься делами. И уже гораздо позже он поблагодарил Олли за дружбу. Забыл, какой она бывает. Ох, Олли… Знал бы ты, как я обжегся, поверяя все свои секреты Лайле. Потому-то и не хотелось сближаться, но — вот чудо — эта дружба оказалась крепкой и комфортной, и даже если Олли нарушал его личное пространство и изредка, без всяких предисловий целовал, это ничего не портило. Опять дикие, опять грохот орудий, а Марик ползет по траншее, прячется, чтобы доказать: можно не взрывать всю деревню, можно устранить их главного, а людям показать, что бывает по-другому, нет нужды воевать. Он забирается на крышу, спрыгивает в дом и перерезает всех диких воителей, возвращается к своим, а на деревню все равно спускают бомбу, земля дрожит, и Марик понимает: бесполезно, он больше не хочет менять мир, он хочет домой, в Пространство, там нет дикости чужих и варварства своих. Посреди воспоминаний вклинился звук, слова: ну, хватит, хватит портить иглы и мешать… и в руку вновь полилась отрава, спасительная отрава, избавляющая от памяти и снов. Днем он был один. Врач уверил, что так и должно быть, посещения запрещены, но что-то подсказывало, что его просто бросили. У Оливера слишком много работы. Антон… Антон до сих пор, наверно, в шоке от того, что Марик ему наговорил. Отголоски вчерашней истерики и признаний все еще витали в голове, и Марик содрогался от каждого слова. Он намеревался быть самым нежным, заботливым и щедрым любовником, самым надежным и любящим партнером, а признания в вечной любви в его планы не входили, и уж тем более он не собирался сознаваться, что вены в большей степени вскрыл от несчастной любви. Все остальное — предательство Лайлы, травля в школе — просто наложилось сверху и стало сопутствующими обстоятельствами. До чего же он жалок, раз до сих пор вспоминает свое неудавшееся самоубийство, а?.. Что ж, по крайней мере, на его организм, непривычный в равной степени и к лекарствам, и к наркотикам, репликант действовал великолепно, и обедал Марик в общей столовой, рядом с почти здоровыми людьми. Их общество не доставляло удовольствия, но сама возможность быстро включиться в жизнь и работу после ранения его радовала. После шести пришел Антон. Марик тупо пялился в плазму в общем холле и недоумевал, как получилось, что реклама занимает времени больше, чем новостной эфир. Он сидел в углу, в кресле с жесткой спинкой, и о травме напоминала лишь тянущая боль при дыхании. Врачи вняли его просьбам и отлучили его от капельницы, а вместо нее прилепили на локтевой сгиб трансдермалку, и умный пластырь медленно накачивал его успокоительным, безмолвно обещая усыпить к ночи. Антона Марик заметил, лишь когда тот загородил собой вид на плазму. Марик склонил голову набок и приподнял на него глаза. Движения замедлялись, восприятие притуплялось, но зато не тянуло на откровения. И мыслей, желаний тоже не осталось. Он был волшебно пуст и равнодушен ко всему. — Привет, — улыбнулся Марик. Радость вспыхнула было, но такая слабая, что мигом потухла, а улыбка — улыбка нужна была, потому что так требуют законы вежливости. — Привет. — Антон присел рядом с ним на корточки и посмотрел на него снизу вверх. — Ну и оскал у тебя, как будто в последний раз улыбаешься… В обморок не упадешь? — насторожился Антон. На него падал теплый рыжий свет из окна. — Ты как полотно. — Я тоже рад тебя видеть, дорогой… Марик прикрыл глаза. Отчасти он ожидал услышать, что Антон его любит, разве это не говорят больным? Даже если на самом деле чувства Антона во много раз мельче его собственных. Это Марик переживет. Он еще найдет способ завладеть вниманием Антона полностью, а любовь придет. Он ее заработает. — Меня пускать не хотели, потому что я не родственник. Позвонить твоей матери? — Зачем? — встрепенулся Марик. Его кольнула тревога. — Чтобы она знала. — Зачем? — повторил Марик, и глаза Антона стали печальными. А может, просто свет из окна так неудачно лег. — А зачем, по-твоему, сообщают ближайшим родственникам о том, что в больницу угодил? — тихо спросил Антон. — Чтобы они позаботились. Чтобы похоронили. Ну, мало ли что, — он криво усмехнулся. — Так просто ты от меня не отделаешься, я живучий, — пробормотал Марик и отвел взгляд. — Не надо маму расстраивать. Я не умираю. А для заботы у меня есть ты. Где ты был весь день? — На работе. Пойдем отсюда, — попросил Антон. — В саду сейчас тепло, даже лежачих вывезли погулять. Давай я тебе помогу… — Не надо, я весь день и сам прекрасно справлялся, — ядовито сказал Марик. Обида сквозь блокаду лекарств пробивалась легче, чем положительные эмоции, и он не стал препятствовать прорвавшейся злости. — Мог бы и отгул взять… Он плавно встал и пошел в сторону дверей. Его заносило в сторону, он и сам это понимал, но о помощи молить не собирался. Антон взял было его под локоть, но Марик чересчур резко вырвался и налетел плечом на стену. — Да прекрати! — не выдержав, рявкнул Антон. Марик инстинктивно напрягся, ожидая грубости, но Антон обнял одной рукой его за талию так аккуратно и нежно, что Марик в который раз за день едва не расплакался. Его мотало от нахлынувших чувств. Свободной ладонью Антон взял его за руку. — Вот, хорошо… Тебе надо проветриться. Я хотел взять отгул, но Инспектор не дал, — мрачно сказал он. — Опять спрашивал, чьей идеей было в одиночку пойти на льва. Надеялся, что моя. Они прошли через холл и оказались в саду. Надо же, Антон не соврал: и вправду койки с лежачими стоят… От избытка кислорода, сладкого запаха цветов и трав у Марика закружилась голова. В глазах потемнело, и он, спотыкаясь, потянулся к лавке. — И что ты ему сказал? — отдышавшись, спросил Марик. Антон положил руку на спинку лавки, а потом передумал и устроил ее между лопаток Марика. — Ну, я решил его порадовать, а то он сам не свой. — В смысле? — Марик посмотрел на Антона. Тот таращился на цветущую яблоню. Волосы его горели на солнце медью, и у Марика заслезились глаза. — Сказал, что идея моя, я Эйракорп обшаривал, а ты по моей просьбе босса их отвлекал. — С ума сошел? — отчего-то шепотом спросил Марик. — Ты зачем?.. — А ты зачем под пули побежал? — огрызнулся Антон. — Просто так я ляпнул, потому что он меня достал… Потом подумал и решил, что все равно так же ответил бы. И он вроде как готовит мое увольнение и выговор на случай, если меня привлекут к ответственности. Но это все уже неважно, — вздохнул Антон, поставил локти на колени и поместил лицо в ладони, как в чашу. — Львица все равно про программу твою рассказала, навесят срок и на меня, и на тебя. Инспектор сказал, что расследование, ну, оформление всех бумажек месяц займет, к тому же я успел раскокать твой планшет, так что улики так себе… А может, — Антон воспрянул, — пронесет? Кто поверит чокнутой девчонке? А? Что скажешь, Марик? Марик, закрыв глаза, наслаждался ласковым теплом. Лето он любил с самого детства, потому что летом прекращалась травля, он прощался со школой, а мама отправляла его на каникулы на курорт, где он жил со взрослыми, ничем ему не докучавшими. Потом школа кончилась, спецтех съел половину лета, работа — и того больше, но любовь к горячему солнцу, теплому ветру никуда не делась. И тем обидней было выслушивать в такой прекрасный день о том, что Антон натворил. — Я думаю, — сказал Марик. — Напиши врачам бумагу, что берешь заботы по моему выздоровлению на себя, я хочу завтра больницу покинуть. Я навещу Инспектора, поговорю с ним. Ты сделал глупость, но все решаемо. — Я сделал выбор, — с нажимом сказал Антон. Марик прижался к нему и положил голову ему на плечо. — Ну и кем ты себя видишь через пять лет? — насмешливо спросил он — Кем, если не полицейским? — Как будто другой работы нет, — буркнул Антон и обнял его. От его присутствия даже успокоительное не так сильно глушило. Марик закрыл глаза, кончиком носа дотронулся до шеи Антона и невесомо поцеловал его. — В органах — нет. В охране — нет. В приличных местах — нет. С выговором ты устроишься продавцом. — Ферму заведу, — упрямо сказал Антон. — Ну да, Пространству нужны простые работяги, конечно… Не смеши. Антон насупился. — Умеешь утешить. К вечеру на руках у Марика было разрешение идти на все четыре стороны после сдачи утренних анализов и осмотра врача. Он дотрагивался до щеки, куда его поцеловал на прощание Антон. Только в щеку — и ничего больше. Объятия — боязливые. Вот так запросто Марик упустил свой единственный шанс. Стоит ожидать, что Антон отдалится от него еще больше, может, даже назло ему уйдет из полиции… Пальцы дрожали. А он ведь себя считал сильным, выкованным из стали. И в результате его лишил спокойствия и уверенности один человек — даже не отказом, а всего-то легкой отчужденностью. К хорошему привыкаешь быстро. Отпускать не хочешь. Марик, ворочаясь на больничной постели, взял смарт и вызвал Оливера. Его номер до сих пор в памяти, можно вручную набрать… Долго сыпались в ухо гудки, и Марик уже отчаялся, как прозвучало: — Слушаю тебя, Марий. Наверно, Оливер пытался говорить надменно и строго, но прорывалась его извечная усталость. — Олли, мне жаль. Я думал, ты меня поймешь. — Ничего ты не думал, — сердито ответил Оливер. — Просто пытался закопать свои делишки в песочек. Понравилось за моей спиной тихушничать? — Олли, пожалуйста, не говори так, — взмолился Марик. Ответа не было, и Марик сказал то, что и так Оливеру было известно: — Я не мог по-другому, я изо всех сил пытался тебя не подставить. Кто же думал, что он… она выстрелит? Я бы с ней поговорил... или сдал ее Альянсу… Олли, кто она? — Не трать мое время, — холодно сказал Оливер. — Не клади трубку. Я прошу прощения, слышишь? Не бросай меня. Я не выдержу, если ты исчезнешь из моей жизни. — Ах, старый-добрый эгоизм, — прошипел Оливер. — Ты думаешь только о себе. Я тебе нужен — ты мурлычешь и ластишься, у тебя нет проблем — тебе не до меня. Уже поздно, — хлестко сказал Оливер. — Я, — он выделил это слово, — хочу спать. И он отключился. Марик сунул смартфон под подушку и укрылся одеялом с головой. Хотел свернуться клубком, но пробитая грудь не позволила. Ему стало холодно — так холодно, что тело забила дрожь, и даже успокоительное не помогало. Он так всех потеряет. Лайла, Мишель. Оливер и Антон. И мама, мама тоже его не примет после всей его лжи, а если и возьмет под крылышко, то ему тошно с ней будет. Прошли времена, когда она могла его утешить и закрыть от всего мира. Теперь он один — и пустота вокруг. Это лишь вопрос времени, очень короткого времени, когда у него не останется ни одного близкого. Ни единого. Утром он собрал немногочисленные вещи: смарт и браслет. Сообразил, что не попросил Антона привезти одежду вместо больничной (его костюм пропал, да и зачем он нужен теперь — дырявый и в пятнах крови), а тот, в свою очередь, не догадался попросить ключи от квартирки в жилом блоке. Но больничная пижама его в целом удовлетворяла. Безвкусно, конечно, зато удобно. Туфли ему вернули вместе с постиранными носками, а потом, словно опомнившись, принесли и брюки. Марик сложил их и сунул под мышку. Он не рассчитывал, что его будет кто-то встречать. Ему и не требовалось. Вызвать такси он и сам в состоянии. Заполнение всех форм сводилось к тому, что он, взрослый дееспособный человек, сваливает всю ответственность за свое здоровье на не менее взрослого дееспособного партнера, а врача освобождает от своего присутствия. Ему предложили сдать пижаму. Он не глядя оплатил ее и тем самым заполучил в безраздельное пользование. Врач, курировавший его, заставил Марика раздеться, осмотрел синяк, оставшийся на груди, и заметил: — В целом все в норме. Но не забывайте, что от ребра отошел осколок, а на лопатке трещина. — Ну вы же все замазали и склеили, — ответил Марик, надевая пижамную рубашку обратно. — Все равно никакого спорта и физической работы, — велел врач. Марик, прищурившись, посмотрел на его бейдж и запомнил имя, хотя был уверен, что оно выветрится из головы, как только он выйдет из больницы. В саду пели птички, искусственно выведенные специально для госпиталей. Их пение и вправду успокаивало и настраивало на выздоровление, и на мгновение настроение улучшилось. Но стоило приблизиться к воротам, как Марик помрачнел. Его ждали три самых близких человека, но радости он не испытал. Оливер, прислонившись к капоту экара, стоял поодаль, скрестив руки на груди, и в своих зеркальных солнечных очках был похож не то на гангстера, не то на музыканта — кумира малолеток. Антон мялся поодаль от него, и чувствовал себя не в своей тарелке. А мама быстрым, неровным шагом подошла к нему и обняла. Марик стоически выдержал это, хотя грудь взорвалась болью. Он зло посмотрел на Антона, тот едва заметно пожал плечами. — Как ваш руководитель, я сообщил о вашем ранении ближайшим родственникам, Марий, — громогласно объявил Оливер. — Садитесь в экар, пожалуйста, я уже опасаюсь держать вас на открытом простреливаемом пространстве… Мама наконец-то отпустила его. Лицо у нее было бледное, без грамма косметики. Она тут же выдала мощным крещендо: — Почему мне сообщают чужие люди о случившемся? Почему я узнаю последней? — Потому что я в реанимации был, и сам позвонить не мог, — буркнул Марик. — Поехали, Инспектор прав, я еще одну пулю поймать не хочу. Он потянулся было на переднее сидение, но мама схватила его за руку. В результате всю дорогу он сидел с ней рядом сзади, и она трогала его за руки, щупала за плечи. С ее губ слетали тихие бессмысленные слова — худой, больной, плохая работа среди быдла… Марик ожидал, что Оливер начнет защищать полицейских, но он молчал. К счастью, дорога не заняла много времени. Экар остановился у края трассы и мягко скатился на парковку. — Приехали, — нарочито бодро объявил Оливер. — Где мы? — взвилась мама. — Это не твой дом! — Теперь мой, — раздраженно сказал Марик и открыл дверь. — Но разве это не общежитие? — вопросила мама. — Где разместиться мне? — Зачем? — опешил Марик. Он придержал для мамы дверь экара. Антон, уставившись в асфальт, молчал, и уши его горели. — Кто же будет выхаживать тебя? — изумилась мама. — Этот милый молодой человек постоянно занят, — указала она на Оливера, — а другому я тебя не доверю. — Не надо меня доверять, — обозлился Марик и с грохотом захлопнул дверь. — Я не смертельно болен, меня поздно спасать. Ты ее привез? — накинулся он на Оливера. — Вот и увози обратно. Оставьте меня в покое. — Я не вещь, чтобы меня увозить! — взвилась мама. — Соколенок, постой… Она вцепилась Марику в руки, и ему стало душно от ее страха и любви. — Не надо. Уезжай, — сказал он — Уезжай! Он вырвался, попятился назад. — Я вас подброшу до электры, — вполголоса сказал Антон, не отводя тяжелого взгляда от Марика. — Он не в себе. Мы присмотрим, чтобы… — Да что вы можете! — закричала мама, но с места не сдвинулась. На высоченных каблуках, с полусогнутыми коленями она протягивала к нему руки и выглядела жалко. — Можно подумать, я его вам доверю! — Я устал, — поморщился Марик, развернулся и пошел к жилому блоку. Мама странно дышала, словно боролась с рыданиями, Антон увещевал ее сесть в экар. Сердце у Марика стучало так, что пульс отдавался в ушах. Еще вчера он хотел, чтобы его любили, а теперь он жаждет остаться в одиночестве и тишине. Ему стало холодно, навалилась слабость, и он побрел домой. У жилого блока завибрировал смарт. Высветился портрет Оливера, его широкая улыбка. Марик сбросил. Спустя пару шагов его догнало сообщение: «Приходи, как будешь готов, кино смотреть». А Марик полагал, что видео допроса ему уже не покажут… Пойти прямо сейчас? Нет, в пижаме и с сальными волосами перед всем участком он не появится… Все равно торопиться больше некуда. Льва — а точнее, львицу, нужно к этому привыкать, — уже увезли в Альянс, и о ней больше никто ничего не узнает. Оливер, раз уж решил поделиться допросом, покажет его в любой момент — минуты, дни и часы не играют никакой роли. Так что нет смысла лишать себя удовольствия и избегать душа… Его ожидает лишь ретроспектива, какая-то девчонка, влюбленная в Спилеца, мстившая за него. Спилец в тюрьме или уже мертв. Беспокоиться не о чем. Он свой долг выполнил. Так почему ему не плевать? Почему кажется, что он упустил нечто важное? Он же сделал то, чего желал: передал убийцу в руки закона. Да, ничего толком не узнал, но цель заключалась не в этом. Интерес не в допросе. Весь смысл — в охоте. Чертов репликант все еще действовал, но уже терпимо — основное он зарастил и создал заново. А ребро отзывалось болью, и поднимать руку было неприятно. Резкая боль прострелила лопатку, когда он потянулся к верхней полке за шампунем, и Марик замер, пытаясь отдышаться. И никто не потрет ему спинку… Он развеселился. Что ж, мать он смертельно обидел, отказавшись от ее бесполезной заботы, Оливер ему вчера сказал, что думает о явлении эгоизма, а Антон… Антон покинет его, как и все остальные, и с его потерей будет смириться сложнее всего. Особенно сейчас, когда Марик узнал, какое счастье приносит ему этот человек. Самое большое счастье и огромную боль. Интересно, отец чувствовал то же по отношению к матери? Содрогался каждый раз, когда она была холодна, и молил о прощении, даже если вины его ни в чем не было? Презирать его было легко, и его пример научил, что нельзя ни под кого стелиться, даже если любишь человека больше жизни. Никто этого не оценит. После душа он оделся. Хотел по привычке накинуть на плечи рубашку, но передумал. В конце концов, на больничном он или нет? Он нацепил серую толстовку, о которой не вспоминал пару лет, и отправился на кухню. И после не самого лучшего в его жизни, но вполне удачного завтрака, он пошел в участок. Лазарро — и как она ухитряется постоянно торчать рядом со своим кабинетом вместо того, чтобы работать? — смерила его взглядом, но промолчала. После первой перепалки она не удостаивала его даже вежливым кивком в качестве приветствия, и он охотно отвечал ей тем же. Марик миновал коридор и остановился у двери Оливера, помедлил и вошел без стука. Оливер, подняв на него глаза, велел: — Подожди, — и продолжил увлеченно тыкать в планшет. Его вихрастая русоволосая макушка вызвала у Марика странный приступ тоски. Потерял ли он друга? Наверняка. А ведь Оливер был одним из столпов, на которых держится уверенность Марика. Здорово знать, что у тебя есть друг. Теперь… теперь он сам по себе. Закончив, Оливер сказал: — Пойдем в переговорную. Марик подчинился. Переговорную делил пополам стол, в торцовой стене висела плазма. Оливер закрыл дверь, и Марик спросил: — Между нами все? Мы больше не друзья? Оливер закрыл на окнах жалюзи и, выключив свет, сел напротив плазмы. Марик осторожно опустился рядом. Едва уловимо пахло сладким дымом, словно Оливер порой курил здесь свою электронную сигарету. — А ты всерьез считаешь меня тем человеком, который бросает близких раз и навсегда? Особенно беспомощных и больных на голову? — с любопытством спросил Оливер. Марик пожал плечами. — Я знаю, что всех вас достал. Так что ничему не удивлюсь. — Ну что ты, солнышко, ты меня не достал. А вот твои шуры-муры с Антоном до белого каления довели. Вы чем там в кабинете занимаетесь, а? Уборщик от вас все время выползает с разряженной батареей. Шутка, шутка это, — отмахнулся от возражений Марика Оливер и включил плазму. — Вот что меня выводит из себя по-настоящему, Марий. Выслушай внимательно и запомни. Ложь твоя мне побоку: не впервой, а вот поза жертвы и жажда страдать — да, эта твоя особенность угнетает… — Олли, я люблю тебя, ты знаешь? — тихо сказал Марик. — И опять ложь, — хмыкнул Оливер. — Ладно, закрыли тему. Смотри, — приказал он. И Марик, чувствуя себя уже не таким разбитым, уставился на экран. Сначала камера снимала в упор. Львица стояла перед ней, держа табличку с именем Кары Войнич. По просьбе полицейского, находившегося за кадром, она отложила табличку в сторону и взяла со стола маску. Та прилегала столь плотно, что сомнений не было: экосилик отливали конкретно под эту девушку. Она коснулась сенсора, и по маске, поначалу белой, быстро прокатилась волна. Теперь в камеру смотрел Спилец. По команде она сняла маску, и перед камерой опять стояла коротко стриженная русоволосая девушка с небольшими глазами и носом-пуговкой, лет восемнадцати на вид. — Кара Войнич, …78 года рождения, — глухо сказала она на камеру и повернулась в профиль. Следующая запись была из комнаты дознания. Напротив Кары сидели два детектива, задавали вопросы, а камера снимала слева и чуть сверху. В один момент Кара подняла голову и глядя четко в камеру, сказала: — Я не давала разрешения на съемку. — У вас нет права отказа, — сухо сказал один из детективов. У них в руках были распечатки с биографией Кары. Попеременно детективы, один — кучерявый, моложе Марика, вторая — за пятьдесят, с крепким пучком каштановых волос на затылке, зачитывали избранные отрывки вслух и просили Кару подтвердить информацию. Отец — неизвестен, мать — скончалась, когда девочке было четыре года. Детдом. Школа для отстающих, перевод в обычную через год, перевод в углубленку с пятого класса. Кара кивала. — На втором допросе она более разговорчива, — сказал Оливер. — Сейчас… промотаю… Детективы сменились. Кара все также сидела с прикованными к середине стола запястьями. — Мой отец — Грегор Спилец, — мрачно сказала Кара, глядя на детективов исподлобья. — Он вас научил всему? — подхватил детектив. — Сама. Он меня поздно нашел. — Верни биографию, — попросил Марик. …По-видимому, встречаться с отцом Кара стала сразу после смерти матери. Спилец навещал ее в приюте раз в полгода, а когда ее успехи в школе стали очевидными для всех, то их встречи участились до одной в месяц. После школы — колледж по инженерным сетям. Учебу она совмещала с работой в Эйракорпе. Денег ей отчаянно не хватало: львиная доля уходила на наркотики. Интеллектуальным способностям ее зависимость не мешала. После того, как Спилеца поймали, Кара вступила в подпольное движение «Бесправил». Эти-то ребята и надоумили ее устроить ограбление магазина техники. Она подошла к затее творчески, заодно и убедилась, что ее навыки достаточны для взлома высокоуровневой защиты. Детективы не знали, что делом Спилеца занимался Марик. Видимо, им поступил сигнал отбоя, и они оставили Кару. Она сидела в одиночестве минут десять, и за это время ни разу не двинулась, не перевела дух, так и смотрела с угрюмостью в стол. На ней была темная роба. Грудь у девушки все же присутствовала, значит, прикидываясь Спилецем, она носила утяжку… Марик рассматривал ее, жалея, что не имел возможности приглядеться к ней раньше. Теперь он видел узкую грудную клетку и тонкие плечи, тощие запястья и лебединую девичью шею. Хотелось дать себе пощечину. Стоило догадаться по телосложению раньше, что перед ним девушка. А он, думая о мужчине с головой льва, счел ее парнем. Едва ли ему помог при поисках ее пол, но эта мелкая деталь служила укором: он растерял хватку. Отстранение от службы в Альянсе его испортило. Следующим к ней пришел сам Оливер. Расстегнув верхнюю пуговицу пиджака, он опустился напротив нее и вкрадчиво спросил: — Ты взламывала сеть Альянса? Кара только ухмыльнулась. — Но ведь ты знаешь, кто руководил поимкой твоего отца. — Мне это приснилось, — с издевкой ответила Кара. — Как хорошо — впервые выйти в город на дело и увидеть его… — Ты его искала, чтобы отомстить? — Я никого не искала, пока он не начал искать меня. Из слов Кары выходило, что ее встреча с Мариком — чистая случайность, и Марик склонен был верить. После того, как судьба поставила его в пару с Антоном, так кстати пониженным в должности, он уже ничему не удивлялся. На четвертом часу беседы, за которую Оливер не утратил ни спокойствия, ни воодушевления, Кара сказала, что ее жгла злость по отношению к человеку, который убил ее отца, и поэтому она решила его немного… подразнить. Марик поднял брови, отмотал запись на пару секунд назад, чтобы еще раз услышать насмешливое: — Просто подразнить. Чтобы он себя изводил, думая, что рядом есть равный моему отцу. — Себя ты равной не считаешь? — быстро спросил Оливер. Кара не ответила. Она уставилась глазами в пол. Оливер продолжил спрашивать: — Ты выбрала жертву наугад? — Нет, с чего бы мне кого-то выбирать. Я давно с ней общалась, вот и подумала, что будет легко ее убить, так и вышло. Немного не дотянула. В следующий раз уже так не получилось. Марик молча смотрел, как Кара равнодушно выкладывает: госпожа Белик считала, что говорит с мужчиной среднего возраста, хотя подозревала, что под его личиной скрывается кто-то другой. И ей было интересно. Наводящие вопросы, откровения: все, лишь бы узнать, кто очаровал ее. Кара не раскололась. После неудачного покушения она затаилась, побоялась действовать, а потом эта ситуация вывела ее из себя, и она захотела убить. Попробовать. Не доводить до конца. Но все случайно зашло слишком далеко. О непредумышленности убийства она врала — это видел и Оливер, и Марик, и даже сама Кара не трудилась сделать честный вид. Заключение под стражу ее ничуть не испугало. Она держалась уверенно и нахально. Тем ярче был контраст с Оливером — спокойным, доброжелательным, словно он был психологом или адвокатом Кары. Экар после погони она сожгла. Сказала, что хотела дождаться убийцу ее отца и посмотреть ему в глаза, но испугалась и сбежала. Возможно, в силу некоторой наивности она полагала, что Марик явится на место преступления первым, а патрульные и судмедэксперты в ее планы не входили, поэтому она прыгнула в экар. Почему опять затаилась? Так захотелось. — Я была готова простить ему, — серьезно говорила Кара. — Простить смерть папы. Но он сам виноват! Он искал меня! Это он хотел отомстить, а не я. — Но ведь тебя разыскивали за убийство, — напомнил Оливер. — Это не месть, а правосудие. Кара пожала плечами. — Он вывел меня из себя. Он хотел выстрелить. Я просто успела первой. Я устала, — вдруг сказала она, — допрос не может длиться больше шести часов. Отпустите меня. Приглушив звук, Оливер сказал: — Права она свои отлично знает. Что скажешь? На плазме Кару выводили из допросной, Оливер продолжал сидеть и размышлять. Повернувшись к Оливеру, Марик ответил: — Почему она не призналась, что взломала сеть Альянса? Почему ни разу не назвала меня по имени? Только «он», «убийца отца» и прочие эпитеты. Оливер едва заметно пожал плечами. — Мы никогда не узнаем. Марик прикусил губу. Есть вероятность, что после допроса этой девчонки ускорится расследование о хищении его данных. Как только ему вернут право служить Альянсу, он поговорит с Карой Войнич лично. Но что делать до тех пор? Девочку могут не глядя приговорить к смертельной инъекции, благо совершенных ею поступков достаточно для казни, и он уже ничего у нее не спросит. — Альянс забрал ее чересчур быстро, — с досадой сказал Марик. — Хоть бы задержал их… — Вот еще, — хмыкнул Оливер. — Как будто без нее у меня причин для беспокойства мало. Они помолчали. Марик скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла. — Когда мне вернуться можно? — спросил он. — Пока об этом не думай. Говорили мне: не смешивай работу и личное, а я, дурак, не слушал… Любого другого на твоем месте я бы уже выгнал, ты знаешь? — Оливер посмотрел на него, и Марик ощутил легкий укол совести. — Ты не только себя гробишь, но и меня подставляешь, и весь участок очерняешь. А я много сил положил, чтобы он стал образцовым. — Я знаю, Олли, — тихо сказал Марик. Было ли ему жаль? Отчасти. Но, с другой стороны, как он мог поступить иначе? Следовало бы отказаться от предложения Оливера полгода назад, будь он более щепетилен, а теперь возврата нет. Хорошее было время. Может быть, после вынужденного отпуска, Марик научиться работать так, как хочет того Оливер, а пока… В переговорную постучали. Оливер, повысив голос, сказал: — Входите. Марик обернулся. В дверь просунул голову Антон. — Инспектор, я написал, — сказал он и ринулся было прочь из переговорной, как Марик остановил его: — Что написал? Оливер, что он написал? Останься, — приказал он. Антон на миг замер, словно раздумывая, повиноваться или нет, потом посмотрел на Оливера. Тот сказал, не отводя взгляда от Антона: — Заявление по собственному желанию он написал. Якобы не достоин нести службу. — Что? — возмутился Марик. — А то, — ответил Оливер, переводя на него взгляд, — что ты нарушил закон в своей мании, а он, — Оливер не глядя указал рукой на Антона, — взял вину на себя. Думаешь, я верю, что это он переступил черту? Как бы не так. — Олли, ты с ума сошел. — Голос отчего-то сел. — Ты… черт, я понимаю, когда ты мухлюешь, чтобы вывести своих из-под огня. Понимаю, когда ты придумываешь обтекаемые формулировки, чтобы денег побольше получить… но он же не виновен. Ты сам это говоришь! Под конец фразы он все-таки закричал. Антон быстро проскользнул внутрь переговорной и закрыл за собой дверь, беспокойно оглянувшись за плечо. Оливер молчал. Сглотнув, Марик перевел дух. — Что я могу сказать? — наконец заговорил Оливер и отвернулся к плазме, закрывая какие-то папки и сворачивая окна. — Просто у тебя, радость моя, огромный опыт в разрушении чужих жизней, только и всего. Антон весьма настойчив, когда хочет взять на себя чужую вину. Он тоже обожает страдать, ты знал об этом? Антон, расскажи ему, как ты повышение год не мог получить, потому что отказывался признаться, кто из вас с напарником перепутал, а потом и вовсе уничтожил улики… — Олли, ты не посмеешь подписать его заявление, — сказал Марик и вырвал у него из рук пульт от плазмы. Оливер все равно не посмотрел на него и уставился в окно. — Ты не такой человек. Я тебе не дам этого сделать. — Ты? — изумился Оливер и все же удостоил Марика взглядом. — А чего ты мне еще не дашь сделать? Все, вон из переговорной. Оба. Мне надо подумать. И он опять отвернулся к окну. Марик, помедлив, встал, задвинул за собой стул и, подцепив Антона за локоть, вышел из переговорной. Они, не обменявшись ни единым словом, прошли в их кабинет. Вещей Антона в нем уже не было, только стояла на столе кружка с отколотым краем. Марик схватил ее и со всей силы швырнул в стену. — Истерику не устраивай, — угрюмо сказал Антон. — Ты что, спал с ним? — С кем? — С Инспектором. — Какая разница? — Вот я дурак, — вздохнул Антон и, опустившись на корточки, начал собирать осколки кружки, пока Марик, сев на стол, пытался справиться с подступившей яростью. Нервы всегда были ни к черту, а теперь испортились еще больше, чуть что — и подкатывает истерика… Антон продолжил: — Это же ясно как день, как можно было не понять? — Ты просил познакомить тебя с моими друзьями. Вот, знакомься… — А чего о нем не сказал ни разу? Антон выпрямился и бросил осколки в мусорное ведро. — Не хотел. — И давно вы?.. — Давно. В прошлой жизни. На языке опять повисло слово «люблю», и Марик едва сдерживался, чтобы не подлететь к Антону, не прижать его к стене. Не начать говорить, убеждать, пока он не поверит, что ничто в жизни не имеет такого значения, как он, все прошлые отношения — шелуха, развлечение, просто повод потрахаться без резинки, но сейчас, сейчас нет ничего более важного, чем… Он крепко сжал зубы, чтобы не проронить ни слова. Его предыдущее признание и так шокировало Антона. Незачем усугублять ситуацию. Вот забавно ведь как: за ним охотилась дочка Спилеца, а все, о чем он сейчас может думать, — его сумасбродная, невыносимая любовь. — Мне вроде как обидно, — с удивлением сказал Антон. — Ты мне не врал, просто недоговаривал, а я все равно чувствую себя обманутым. И ты бы хоть раз… — Хоть раз что? — Помнишь, что ты в больнице мне говорил? Антон сел на стол рядом с Мариком. — Помню. — А почему ты ни разу не попытался мне признаться, что чувствуешь? — нерешительно спросил Антон. — Ни в школе… ни после. Хоть бы анонимную записку послал, раз дошел до того, что вены резал. — Не приходило в голову. Марик солгал. Он постоянно хотел сказать, что влюблен, искал повод остаться наедине, а перед тем, как уйти из школы в спецтех, почти решился огорошить Антона этим признанием, но в последний момент испугался. Да и что бы он получил в ответ? Тычок в зубы в лучшем случае. В школе его ненавидели, ему не на что было рассчитывать. И уж если сейчас Антон отталкивает его любовь, как объятия чумного, то что говорить о прошлом? — Тебе постельный режим прописан, — неловко сказал Антон. — Слезай со стола… Я отвез твою маму до дома, хотя она протестовала. Ты ее сильно расстроил. — Нечего было ее привозить, — раздраженно ответил Марик. Он остановился у двери кабинета вместе с Антоном. — А ты куда? — Я тобой, — смутился Антон. — Впрочем, я могу и не… — Нет, пошли. Извини. Антон едва заметно усмехнулся. В комнате слова перестали быть нужными. Силы покинули Марика, словно вся энергия разом ушла из тела, и подкосились колени. Антон, поймав его, взял на руки, несмотря на все протесты, и понес к кровати. И — поцелуи, долгожданные, нежные, такие же, как и раньше. Марик потерялся в них. Не позволяя Антону отстраниться, безмолвно говорил: прекрати думать, что я больной и меня надо беречь, если что меня и вылечит, то лишь ты. И Антон, похоже, услышал. Одежда оказалась на полу, Марик раздвинул ноги, и от осторожности Антона его унесло не меньше, чем если бы он заломил руки и жестко выебал, заткнув рукой рот. Марик в изнеможении растекся по постели, Антон, глубоко дыша, рухнул рядом. Скользнув ладонью по его влажной от пота груди, Марик ощутил себя цельным и счастливым. Но это чувство исчезло, стоило Антону заговорить: — Я не хочу быть причиной того, что ты себя калечишь. Не хочу быть виновным. — Он повернулся на бок, оперся на локоть и дотронулся до шрама на руке Марика: — Не хочу, чтобы это из-за меня… или это, — он коснулся его груди. — Ты понимаешь? — Но… Ты не причина? Не твоя вина? Марик не смог подобрать слов. Как объяснить, что все это ради Антона, но он не имеет никакого отношения к боли и страданиям? Как сказать, что он не провинился, хотя в мыслях Марика был он и лишь он один? Марик так и не закончил фразу. — Я люблю тебя, — сказал он. — Не думай об этом, хорошо? Просто… просто не думай. Он обнял Антона и натянул на плечи одеяло. Закрыл глаза. День был замечательным — ведь они провели его вдвоем. Вместе обедали и ужинали. Пока Марик, не до конца оправившийся, заснул, Антон сидел рядом и читал книгу. Потом Марик принял душ, готовясь ко сну, и вынул из шкафа чистые полотенца, а спать предложил Антону голым. — Мне бы домой, Лучика покормить, — виновато сказал Антон, и у Марика опустились руки. Полотенца полетели на пол. — А я? — тихо спросил он. — Я думал, что близкие нужны, чтобы было, кому заботиться о тебе, пока ты ослаб. Разве ты мне не так говорил? Антон натягивал носки, и уши его становились красными. — Пожалуйста, — глухо попросил он. — Не дави на меня. Я туда и обратно, хорошо? Ты и не заметишь, как я вернусь. Марик сник. Вдруг вспомнил, что ему мерещилось в больнице: долгий и глупый сон о том, что его счастью мешает собака Антона, а вот стоит от нее избавиться… Он забрался под одеяло и лег лицом к стене. — Ладно. Иди. Не возвращайся, тебе все равно завтра на работу. Ибо, пока заявление не подписано, у Оливера всегда для тебя дела найдутся… Дверь за собой захлопни. Антон тронул его за плечо. — Ты ужасная истеричка. Марик, посмотри. Марик… Определенным даром убеждения Антон все же обладал. Марик перекатился на спину. Перед его носом качался на брелоке ключ, плоская карточка с чипом. — Тебе же все равно заняться будет нечем, — нарочито жизнерадостно сказал Антон. — Заходи. Если приберешься или еду свою диетическую приготовишь, я против не буду. Марик схватил ключ и рывком сел. — Дорогой, я хотя бы истеричка, а ты просто полоумный, — ласково сказал Марик. — Меня твоя псина убьет, как только я дверь открою. — Он стал спокойнее, — упрямо сказал Антон. — И тебе лишь бы придраться. Он ушел. Марик положил ключ от его квартиры на тумбочку и какое-то время лежал, глядя на серый прямоугольник. Потом закрыл глаза. Пока Антон был рядом, ни о чем не хотелось думать, а теперь нахлынуло. Первый вопрос — что решит Оливер. Но на его счет Марик почти не сомневался. Оливер поступает по совести, когда дело касается людей, и в этот раз он тоже себе не изменит. Придумает, как оставить Антона на работе. Взяв смарт, Марик быстро набрал и отправил сообщение. Одно дело сделано. В любом случае, он уже не уверен, что хочет оставаться в полиции, а значит, ему и брать на себя всю ответственность. Ему наверняка дадут поблажку благодаря полученному ранению. Второй вопрос — что происходит в его личной жизни. Он уже почти отказался от Антона, почти смирился, что его бросят безжалостно раз и навсегда, но, похоже, он ошибся. Ключ — тому доказательство. А значит… значит, больше нет ничего невозможного. Запретного — тем более. По крайней мере, между ними больше нет недомолвок. Можно смело пускать Антона во все сферы своей жизни, тем более что общая работа их скоро перестанет связывать. Раз Антон хотел познакомиться с его друзьями, то пожалуйста. Оливер давно еще звал выпить. Выпьют втроем. Осталось самое сложное: решить проблему с засыпанием в одиночку. Пока Антон носится со своим демоном, это невозможно. Впрочем, что здесь думать? Получить хотелось все и сразу. Одна мамина подруга страдала страшной аллергией, и ее муж отдал свою любимую кошку знакомым, хотя животина жила с ним с детских лет. И ничего. Не переломился. Любовь к человеку была сильнее. Так почему Антон так поступить не может? Ах да, верно — у него же не просто животное, а демон, машина для убийства. Таких в добрые руки не пристраивают, даже питомник не всякий возьмет на попечение. Марик все смотрел на ключ, и понимание, что делать дальше, постепенно выкристаллизовывалось.