Изнанка

человек — не одинокий остров, я это знаю.

Тишина, конечно, ревела оглушительно. Закручивалась звуковой спиралью и ввинчивалась в виски. Сашка стоял, как голый, посреди сцены, дрожали руки, воздух звенел натянутой тетивой. У воздуха был металлический привкус. Клокотало жерло вулкана. Голова шла кругом. Мысли метались, они — психи по больнице после пропажи электричества. Что делать, куда идти? Все пялились на него, когда Хейфец закончил речь. Когда он смотрел остро, пронзительно, насквозь. Секунды падали. Осязаемые, они шлёпались об пол мокрыми чешуйчатыми телами и подыхали. — Чего замер? Играй! Нечто, давно удерживающееся на тонкой обслюнявленной нитке, оборвалось. Нахрен съехала картинка происходящего. Саша мотнул головой, развернулся в сторону партнёрши и начал говорить. Сгорать. Голос хлестал изо рта, как кровь, ебаное внутреннее кровотечение, дёргающиеся руки, нихуя не красиво — неловко, мерзко, надо отвернуться. Саша говорил, внутри сидел гнев, топтался по изуродованному трупу детской обиды. Покрасневший, с огромными пышными щеками, подрагивающими пальцами. В голове звучал лишь один канал вещания — разученный текст, который запоминался долгие дни, сидя на подоконнике общажной комнатёнки. Буквы хрустели на зубах, и Саша запивал их чёрным чаем с лимоном, держа на коленях исписанные листы. Иногда отшвыривал от себя, потом собирал, сортируя по номерам в верхних углах страниц. Тогда эмоции были на делении «ноль», часы показывали четыре утра, и совсем скоро надо было вставать на первую пару. Из окна дул пронизывающий ветер, потому что одному дебилу всегда было чертовски жарко. Снег влетал хлопьями, подоконник мок и мёрз, пока Саша учил текст, делал ударения, менял эмоциональные акценты. Паль спал, натянув одеяло до головы, и ему было хорошо. Недопитая чашка чая так и стояла у его кровати, покрывшись масляными пятнами. Саша заорал на всю аудиторию ключевую строчку из монолога. Было жарко и пусто. Огромный сожженный вулкан, пустыня, голое плато и сильный ветер с песком, хлещущий не хуже плети. Окно распахнулось со второй попытки, шибанул тугой, мощный порыв ветра. За оконной рамой аккуратной линией лежал снег, Саша окунул в него ладони, а потом взял целую пригоршню и умыл лицо. Казалось, у аудитории пропал дар речи. Все остались где-то там, на краю плато, посреди промёрзшей общажной комнаты, в которую залетал снег. У всех были взволнованные пластмассовые лица. Саша закончил монолог, воцарилась тишина, падающая на пол каплями вязкой чернеющей смолы. Давно прозвенел звонок. Хейфец сказал: — Неплохо. Саша ушёл, хлопнув дверью так, что та, вероятно, могла соскочить с петель. Он стоял в туалете и умывался ледяной водой, рассматривал лицо в зеркале. Ему все казалось, что тёмные круги под глазами не из-за кошмарного недосыпа, просто это пятна обморожения. Вот что бывает, когда после вулкана и сразу в холод. Магма стынет где-то у подножья горы, а из кратера ещё валит чёрный и едкий дым. Кто-то коснулся плеча, Саша резко дёрнулся, развернулся. У Паля глаза, конечно, были по пять копеек. Бесценное зрелище. — Это, блять, было нереально хорошо. Петрова внезапно пробило на дрожь то ли из-за переизбытка чувств, то ли из-за абсолютного обесточивания. В небесной канцелярии перерезали провода, и он пошатнулся, хватаясь за умывальник. Саша смотрел на Паля через его отражение в зеркале и думал, что с режиссерской точки зрения, это хороший кадр. Камера бы уплывала к двери, а они бы не шевелились. Паль внезапно стал грустным, задумчивым. Он тёр переносицу указательным и большим, криво улыбался. — Со снегом я тебя вдохновил? Саша не чувствовал ничего, кроме въевшейся усталости, провинтившей черепную коробку раскалённым добела шурупом. За оконной рамой зияло небо с масляными пятнами искромсанных облаков.