Изнанка

зима украла летние переживания, река покрылась льдом и застыла.

Сколько бы раз Саша не сказал, что это дерьмовая идея и он, конечно, последний гад, но ему было удобней существовать в поднебесной, ходить в тоге и надевать на лицо маску отчаявшегося человека. Он мог вытерпеть дохрена — курение в комнате, настрого запрещённое правилами общежития и строгой комендантшей, сворованные из супермаркета продукты в потёртом временем рюкзаке, но вот открытые, сука, окна в двадцатиградусный мороз, это уже перебор. Палю было, откровенно говоря, глубоко плевать на такую свою особенность, пока Саше приходилось глотать таблетки, кутаться в одеяло и пить обжигающе-крепкий чай. Саша понял, что больше так не может, когда Паль с сияющей улыбкой пошёл на пары, наказав выздоравливать, а то его заразит. Пошутил, наверное, но Петрова так задело, что он тут же пошел к коменде и с порога заявил, что хочет отселения от человека, который плюёт на его присутствие. Русская душа, блин. В огне не горит, в Сибири не мёрзнет. Под снегом, как под пуховым одеялом. Закутается с головой и хорошо ему, сладко. Сны хорошие снятся, пока Сашка мерзнёт, не в силах уснуть. Коменда, Наталья Павловна, выслушав его стенания, окинула оценочным взглядом и, причмокивая, выдала: — Посмотрю, что можно сделать. Саша остался довольным её ответом. Не послала к чёрту и хорошо. Он вернулся в комнату, где до самого вечера мучился, лёжа в кровати. Ни один фильм из просмотренных не понравился, ноут неприятно давил на живот, ещё и вздрагивал при каждом приступе кашля. В комнате было слишком жарко, но стоило открыть окно, становилось слишком холодно. Позвонила мама, начала расспрашивать, как дела, не заболел ли он, носит ли шапку, топят ли в общежитии. Под вечер Саша был вымотан и разбит. Нос болел из-за непрекращающихся соплей, шестой по счёту фильм оказался абсолютно тухлым, вкладка закрылась через двадцать минут. За окном темнело, стрелки подползли к пяти, Саша начал читать, но вырубился. Ему ничего не снилось, он провалился в сон, как в яму, запланированную по сценарию, которой не удивляешься, а принимаешь и чувствуешь себя в ней так, как и должно. То есть хреново. Звучат чьи-то голоса, а потом уверенный приказ заткнуться. Хлопает входная дверь. Свет так и не включается. Раздаются тяжелые шаги, но они быстро обрываются. Ботинки опускаются на длинную жёрдочку, поставленную под шкафом. Ступни, обёрнутые в мягкую шерсть носков, мягко продвигаются вглубь комнаты, тормозя у Сашкиной кровати. Он, конечно, уже не спит, но ему интересно, что будет дальше. Как в детстве, когда делаешь вид, что спишь, лишь бы понять — донесут ли тебя на руках до комнаты, опустят ли на кровать, накроют ли одеялом. Холодная ладонь осторожно касается разгоряченного Сашкиного лба и тут же отстраняется. Ступни шлёпают прочь от кровати, доходят до окна. Начинается долгое шебуршание пакетами, которое скорей успокаивает, чем злит. Саша проваливается в полудрёму, а когда выныривает, то слышит ещё один скрип двери, на этот раз никакого хлопка. Звон чашек и чайных ложек, какая-то бумага рвётся, и вода плещется из отбитого носа чайника. Загорается свет настольной лампы, Петров дёргается от осторожного прикосновения к своему плечу. — Санёк. Саша рывком садится на постели и упирается взглядом в наглухо запечатанное окно. Он поворачивает голову и видит Паля, держащего в руке чадящую паром чашку, источающую запах лимона. Первое, что Саше бросается в глаза, это его какой-то странный вид, который, на первый взгляд, ничем не отличается от своей вчерашней версии, но, копнув поглубже, что-то не так. Если два года жизни в одной комнате чему-то и учат, это умению в секунду разобраться с душевным состоянием по одному исподлобья брошенному взгляду или по стуку в дверь, если ключи забыл. — Температуришь? На вот, выпей, девчонка из аптеки сказала, что может помочь, — Паль неловко тыкает в руки чашку. — Я спросил у неё, не окочуришься ли ты до завтрашнего утра, если кашляешь чаще, чем дышишь, она сказала, что точно нет. Ей можно верить. Саша берёт протянутую чашку за ручку, а сам внимательно следит за Палем, пока тот широко улыбается и при этом выглядит даже неискренней, чем на первом курсе во время занятий с ненавидимой им учительницей. Она говорила: «Детки, скажите, что Сашенька неправильно читает», когда он сидел напротив неё. Саша то бледнел, то покрывался багровыми пятнами в ответ на ее кривые непрофессиональные подколки. С ним и в этот раз что-то было не так. Петров думает, что он это из-за открытого окна, мол, понял, наконец, башка дурья, почему он тут валяется целый день бесформенной тряпкой. — Аккуратно, горячо. Напиток действительно оказывается ужасно горячим, на цвет — жёлтым и мутным. Саша отходит от кровати к подоконнику и роется в каком-то целлофановом кульке, выуживая оттуда какую-то коробку и две пластинки таблеток. Таблетки падают на одеяло Петрова, одни — круглые, вторые — капсулы из двух половинок. Паль забирает с тумбочки градусник, грустно смотрит на прошлую чёрную ртутную отметку и начинает быстро и несколько судорожно встряхивать его. — Ты в порядке? — Саша спрашивает до того, как обдумывает вопрос. Паль не шутит и даже не отвечает, просто кивает. У Саши слишком болит голова, слишком ноют ребра, слишком сильно болит покрасневший нос. Вот он и сдаётся, оставляя Палю право на свои секреты. Первый глоток оказывается горячим, но терпимым, пар из чашки прямо таки стелется по ладоням. Саша кладёт сбитый градусник на прикроватную тумбочку, тянется за таблетками и безапелляционно говорит: — Две капсулы перед сном, круглую с утра, запивать обильным количеством воды, не выплевывать, если горькие. — Вот прямо так тебе в аптеке и сказали? — хмыкает Петров, делая ещё один глоток. — Ну, может, я от себя что-то добавил, — тихо говорит Саша. — Какая разница, все лекарства горькие, кроме гематогена. А его в аптеке не было, сказали, закончился. Они оба чувствовали это — острое понимание, что что-то идёт не так. Петров хотел сказать о своей гениальной задумке к херам съехать из этой комнаты, в то время как Паль вообще вряд ли хотел говорить хоть что-нибудь о своём нервяке, перекошенной роже и странном поведении. — Пойду, покурю, — говорит он и, хватая пачку сигарет с тумбочки, выходит из комнаты. Саша честно допивает растворённый порошок, глотает две капсулы и пытается заснуть. Ему это удаётся минут через десять, за это время Паль так и не возвращается. Всю ночь Саше жарко, то ли из-за высокой температуры, то ли из-за наглухо закрытого окна. Уже утром к нему придёт однокурсник и расскажет о том, что Паль жутко влип из-за Молочного, но какая там ситуация вообще непонятно. Он послал всех нахер с такими вопросами, даже декана, за что ему грозит выговор с занесением, если повезет, или исключение, если нет. Саша всё смотрит на пустую чашку, ещё источающую призрачный запах лимона и на две пластинки таблеток. Чувствует он себя не так плохо, как вчера, температура немного спала, поэтому решает сходить на две оставшиеся пары. Универ гудит о непотребном поведении студента Паля, но последнее, что Саша хочет — так это собирать слухи по закромам. Он возвращается в общагу к трём часам и видит, что Сашкины вещи разбросаны по всей комнате, а сам он спит в одежде, даже не накрывшись одеялом. Лицо у него, словно восковое, невероятно измученное и напряжённое. В комнате душно и жарко. Сашка открывает окно, берёт чайник и идёт на кухню. По пути встречает Наталью Павловну, которая предлагает отселиться в комнату на втором этаже. — Простите, я передумал, — говорит Саша, улыбаясь. — У нас такой вид из окна, ух... Дух захватывает. Коменда таращится в полном непонимании и, задыхаясь возмущением, уходит в другую часть коридора. Саша ставит чайник на бодро горящую конфорку и отходит к окну. Это, может быть, дерьмовая идея — отказаться от совместного проживания с любителем холодного фронта, наказывающим выздоравливать. То курит в комнате до рези в глазах, то тащит стыренную еду, то настежь открывает окна, то приносит таблетки, то разувается, чтобы не разбудить. Чайник истерично свистит, Саша снимает его с плиты, обжигает пальцы — горячо, аккуратно! — и отдёргивает руку. Будь Паль здесь, обязательно сбегал бы за полотенцем.