Изнанка

видишь, небо больше не человеческая земля.

Всё рушится, Саша слышит, как по швам трескается его жизнь. Сначала крошечная полосочка, даже не заметная глазу, чекнешь, если пальцем проведёшь, ему отказывают в двух эпизодических ролях, Хейфец называет его «вопиющей бездарностью» и распекает при всём курсе, изредка переходя на мат. Жизнь валится в тартарары, когда Сашины отношения с его девушкой заканчиваются резким и оглушительным разрывом. От недосыпа и нервов всё валится из рук, он хреново играет комедии, а в трагедиях его кроет так, что он забывает текст, путаясь в собственных ошалевших эмоциях. Преподаватель недовольно цокает языком, в коридоре Петров швыряет на пол сборник пьес в таком оглушительном бешенстве, что Паль больно хватает его за руку и едва слышно цедит: — Кончай этот цирк, Саша. Все смотрят на них в оба, начиная от однокурсников и других студентов до известных преподавателей, и ждут дальнейшего развития мизансцены. Петров выдёргивает руку из железного захвата и настойчиво рекомендует отвалить. Паля не бросала девушка, его не динамили с пробами, он не заваливал финальный прогон этюда, наоборот, у него получилось охеренней всех. Ближе к десяти вечера Саша решает, что ему нужна полная перезагрузка, потому что текст совершенно не лезет в голову, потому что любое, что не попробуй, заканчивается жуткой наигранностью и фальшью. Он открывает шкаф одним резким движением руки, отчего тот пронзительно скрипит, заставляя усердно пыхтящего над этюдом Паля, обернуться. — Я в клуб, со мной пойдёшь? — Только если ты платишь, — смешливо бросает Сашка и идёт одеваться. Когда они приезжают, то часы показывают одиннадцать. Официантка рекомендует им уютный столик на втором этаже, приносит заказ и уходит, пошло виляя бедрами. Петрова торкает уже на третьей рюмке, ему становится весело и безразлично. Проблемы отходят на второй план, пока мир пульсирует разноцветными вспышками светодиодов. Ещё минут через десять за их столик подваливают знакомые Петрова, старше на один курс, заказывают какого-то бухла и всё активируется с новой силой. Они разговаривают, танцуют, пьют. И у Саши возникает иллюзия нормальности, при которой все его проблемы абсолютно не важны и малоболезнены. Паль вообще веселится на всю катушку, танцует свои авангардные танцы и срывает овации публики. Так проходит дохрена времени и к часу ночи Сашу начинает рубить — он стоит возле курилки, пока остальные обсуждают какой-то немыслимый стритарт на одном из домов Москвы, а потом слазят на тему релакса в этом жестоком мире. То ли Артур, то ли Артём, Саша виделся с ним лишь однажды до сегодняшнего дня, предлагает туго стянутые самодельные сигареты, только вместо табака в них явно что-то поинтересней и позапрещённее. Марихуана или конопля? Саша наблюдает, как Паль равнодушно отмахивается от предложения, отвечая, что он исключительно фанат дерьма, запечатанного в пачки с надписями в духе «Каждый вдох — шаг к могиле». А разве не вся жизнь? Сашу накрывает памятью — тяжелой и оглушительной, той, что нависает гигантской каменной глыбой, покрытой многовековым льдом. Поэтому, когда Артур или Артём (какая, блять, разница) протягивает ему самокрутку, он зажимает её между пальцами. Все двигают к выходу, Саша только на пороге чувствует, как его тянут за плечо, разворачивается и сталкивается глазами с Палем. Взгляд у него невероятно резкий, оглушительно красочный, как кровь на белом одеяле снега. — Сань, ты, чё делаешь, а? Думаешь эта хрень поможет забыть заваленную сцену? Думаешь, с мыслями соберёшься? Забудешь, как эта сука... — Рот, блять, закрой! — взвинчивается Петров. — Всё к херам идёт, понимаешь?! Я спать не могу, учить не могу, играть не могу. Я уже вообще нихера не понимаю, что происходит! — Бедный, несчастный, только посмотрите на него! — тут же взрывается Паль. — Жалеть-то себя долго будешь? В башку сам себе вбил, что бездарью стал. Теперь дурь курить будешь, затем героин колоть, а потом я твой труп заберу из Брущатинского морга? — Ничего ты не заберёшь, ты никто мне. Это было сказано без эмоций, сухо. Взвой Саша что-то в таком духе да еще и трёхэтажным матом, Паль бы не поверил. А вот такому холодному признанию, кажется, поверил. Он отшатнулся, нервно дёрнулся, кивнул и вышел вон, с размаху шибанув дверью. Именно «никто» билось в голове Саши, пока он пытался затянуться дурманом и почувствовать нирвану или, хотя бы, её начало. За столом было шумно и весело. Было много алкоголя и, помимо марихуаны, еще какой-то наркоты. Саша вознёсся на самую верхушку, мир покачнулся перед глазами. Музыка была прекрасной, яркой, у неё были цвета и оттенки. Тревога, усталость, грусть, боль — всё притупилось. Было пьяно и весело. А проблем не было. И этой сволочи не было. И универа, с грёбаными, вечно недовольными мастерами, тоже не было. Голова полая, затуманенная, воспоминания — нечёткие. Саша не запоминает пазлы времени — как спустился с лестницы, как повернул голову к барной стойке, как оказался на танцполе. Когда от алкоголя начинает уже подташнивать, а ноги совсем не держат, он прощается с ребятами, жмёт всем руки и выходит на улицу, плотнее застёгивая куртку. На улице так красиво, что просто сдохнуть и не вставать. Снег под фонарями разукрашен в цвет оранжевого пламени, облака висят низко-низко, на расстоянии ладони. До общаги в трезвом виде — минут пятнадцать, в пьяном — все полчаса, и когда впереди показывается дверь в общежитие Саша, немного зевнув, растягивается на едва припорошенном гололеде. Больно бьётся левым боком и вскрикивает от неожиданности. «Какая же Вы безответственная, Наталья Петровна, что песочком не посыпаете», — думает Петров, уставившись в небеса. Рядом раздаются чьи-то бодрые шаги, почти напоминающие бег, но кто такой дурак, чтоб по гололеду бегать? Чрезвычайно взволнованное гоповатое лицо нависает и спрашивает: — Живой? Саша блаженно улыбается, пока Паль сгребает непослушно-ватное тело с земли, закидывает его руку на спину и ведет до входа в общагу. Дежурная не хочет их впускать, но Паль договорится даже с самым упёртым бараном в мире, что уж там про милую женщину, растаявшую от пары комплиментов и истории о том, что на них напали скинхеды с арматурой. Петров мысленно допевает строчку о «провалился предательский лёд». Ему будет легко и весело ещё пару десятков минут, но уже не от бухла и дури, а от факта, что посланный нахер Паль пёрся за ним от самого клуба. К пяти утра Сашу накрывает мраком отходняка — у него болят от света глаза, бросает то в жар, то в холод, голова без устали кружится, как детская каруселька. Сильно тошнит, прямо выворачивает. Мерзко, гадко, отвратительно. Он сидит на полу туалета в своих выходных бежевых джинсах, которые надевал на первое свидание, и смотрит на тонкую полоску света, льющегося из-за приоткрытой в коридор двери. Паль сидит напротив, на подоконнике, форточка нараспашку, он вдумчиво курит, так получается только у него. Фитиль тлеет оранжевым огоньком. Сашка поворачивается к нему и улыбается. Не смеётся, не злорадствует, не насмехается. Улыбка у него добрая и это хорошо, потому что Петрову пока хреново удаётся играть комедии, зато в трагедиях, кажется, уже не кроет. — Живой, — запоздало отвечает он. — Молодец, — говорит Саша и тушит фитиль об подоконник.