Что есть истина?

Маккензи проснулась рано, но чувствовала себя абсолютно отдохнувшей. Утренний Лондон посерел из-за надвигающегося дождя. Она, одевшись, сидела за столом, смотрела на блуждающий на горизонте туман и слушала, как собираются на выход агенты. Короткие реплики Уильяма, сдержанный голос Итана и суетливая болтовня Бенджи, который теперь вместе с ними отправлялся «на дело» и был очень этому рад, судя по всему. Маккензи тоже ощущала что-то похожее на радость. Вчера вечер удался, лед тронулся, и она своим женским чутьем ощутила, что отношение к ней немного поменялось в лучшую сторону. Сразу стало приятнее спать и приятнее просыпаться от понимания того, что ей не придется теперь постоянно оглядываться и ждать неприятного допроса на тему ее несуществующей двойной жизни. И вот теперь невероятный акт доверия: агенты оставляли ее одну в квартире, не боясь за свои тайные планы. Маккензи это так льстило, что непременно хотелось заняться чем-нибудь по дому. Ужин она вчера приготовила и посуду помыла, сегодня можно было и убраться, например, а то все эти навороченные шпионские гаджеты пылью зарастут. Все равно делать здесь было больше нечего. К тому же вчера она так наболталась с родителями, что до сих пор не знала, куда себя деть от облегчения. Когда она вышла в коридор, то увидела, как уже было закрывшаяся дверь квартиры широко распахивается, и Бенджи, обвешенный сумками, вбегает обратно с виноватым видом, чтобы что-то схватить и умчаться опять. Маккензи тихо усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Бенджи – такой Бенджи. Пока дверь привычно медленно закрывалась, Маккензи пережила дежавю, а потом вспомнила о шикарном большом алоэ, которое росло в коридоре на этом этаже. Она обратила на него внимание, когда сбегала отсюда. Ему явно не хватало света, и кончики некоторых листьев начали загибаться и высыхать. Маккензи с готовностью решила, что это отличный шанс помочь растению и впустить больше кислорода и зелени в холодное шпионское логово. Она по проверенной схеме припустила к двери, взялась за ручку, стащила с ноги ботинок и со знанием дела подперла им дверь. Довольная собой, Маккензи поскакала в коридор, со второй попытки подхватила увесистый горшок с пола и, уклоняясь от жестких листьев, лезущих в лицо, направилась обратно в квартиру. Толкнула ногой дверь. И алоэ тут же уткнулось в грудь напряженно нахмурившегося Брандта, который возник во всей красе прямо перед Маккензи. Она вздрогнула, моргнула и машинально поздоровалась. Прошла на кухню неровной походкой, уголки ее губ сами собой опустились вниз, и Маккензи подавила желание шумно вздохнуть из-за появившегося разочарования. Да, она фактически варилась во всей этой шпионской среде уже несколько дней, но все еще не могла избавиться от своей наивности. Ну кто ж в здравом уме оставит ее одну, в самом-то деле? Она громко обрушила горшок на одну из кухонных тумб. И вообще... почему тут не Бенджи тогда? Уильям пошел за ней. Поставил рядом с алоэ одинокий ботинок и скрестил руки на груди, заставив Маккензи залиться краской и поспешить, неуклюже заваливаясь, натянуть обувь. Опять, наверное, невесть что подумал. Побег, предательство, ложь, коварство, фальшь... Маккензи отправилась за ножом для алоэ и почувствовала, как ее прежний приподнятый настрой исчезает. – Что это? И зачем ты это принесла? – спросил Брандт с выражением полнейшей усталости. – Это алоэ. Я его увидела у вас в коридоре, когда... гм, в прошлый раз, в общем. И решила, что вашему дому не помешает немного больше кислорода, – пробубнила Маккензи, срезая один из листьев. А потом зачем-то добавила: – Его листки к тому же любят грызть попугаи. – Надеюсь, за попугаями ты теперь не отправишься. Ну сколько уже можно издеваться? Маккензи тоже была не в восторге от его компании. Она сжала губы и хотела было обернуться к Брандту, чтобы высказать ему все по факту, но взгляд зацепился за две дымящиеся чашки с чаем. Она уставилась на них, как на Второе пришествие. Брандт что, сделал ей чай? Маккензи все-таки оглянулась на Уильяма, скользнула по его по-прежнему невеселому лицу взглядом и уперлась в свой неизменный завтрак на барной стойке. Теперь там, ко всему прочему, на маленьком блюдце лежали тосты с нарисованными джемом улыбающимися рожицами. Маккензи, сжимая нож в руке, окончательно приросла к полу. И сразу же подумала, что это дело рук Бенджи. Ее губы растянулись в непрошеной улыбке. Какой бы наивной она ни была, в чем-то она оказалась права. Кое-что изменилось. – Спасибо за чай, – поблагодарила Брандта Маккензи, хотя ей все-таки не удалось до конца скрыть удивления. Уильям взял одну из чашек, с отколотым краешком и полустертым изображением достопримечательностей Нью-Йорка. – Не обольщайся. На этот раз Маккензи стало искренне весело от попыток «сверхсерьезного» агента сохранить лицо. Она остановила его руку с чашкой на пути ко рту и деловито выдавила в чай сок алоэ. Уильям, в шоке приоткрыв рот, заглянул в свою чашку. Маккензи коротко рассмеялась и проделала то же самое со своим чаем. – Ну и что это? – вздохнул Уильям, явно разрываемый дилеммой: вылить свой напиток в унитаз или Маккензи за шиворот. Она шагнула в сторону от греха подальше и принюхалась к своему чаю. Запах едва уловимо переменился, но этого хватило, чтобы напомнить ей о вечерах далекого детства, когда она болела, сидя в комнате под включенным бра, а папа делал ей полезные экспериментальные чаи. Она отхлебнула из чашки, и приятная горечь растеклась по языку. Маккензи причмокнула губами и принялась перечислять то, что когда-то любил повторять – и весьма убедительно – ее папа: – Сок алоэ помогает при язве, гриппе, облысении, запоре, геморрое... – Меня это мало интересует, – перебил Уильям, обходя ее и устраиваясь за обеденным столом. Он демонстративно уткнулся взглядом в окно, давая понять, что их никак не вяжущийся диалог окончен. – А еще при усталости и депрессии, – Маккензи села напротив него и отхлебнула еще чая. Она поставила чашку на стол, обхватила ее руками. И внимательнее пригляделась к Брандту, когда приметила, как резко дернулся его кадык, стоило ей закончить свой список. Ее вдруг кольнуло, что до этого она совсем не воспринимала Уильяма как человека. Уж скорее – как ворчащую и саркастичную грозовую тучу, не более. А ведь у него, как и у Итана с его отсутствующим временами взглядом, как и у Бенджи с грустными вздохами о несбывшихся мечтах детства, наверняка были собственные скелеты в шкафу и телескопы. Маккензи посмотрела на высотки Лондона за окном. Они торчали, как иглы дикобраза, и блестели среди сгущающихся туч, словно были сделаны из нефти. Такой пейзаж кого хочешь вгонит в уныние. Вкупе с давящим молчанием. Маккензи вдруг заметила на себе взгляд Уильяма. Когда она повернулась к нему, он сделал маленький глоточек чая и тут же сморщился. – Горечь страшная, – оповестил Брандт, отдуваясь, и вытер губы тыльной стороной ладони. Маккензи театрально всплеснула руками, почувствовав, что воздух вокруг них перестал быть таким густым и будто бы наполненным липкой пылью. Может, это эффект от пятиминутного пребывания в квартире алоэ? – А ты как хотел? Они снова замолчали. Брандт погрузился в себя, попивая чай на автомате. Внезапно у него со страшной громкостью завибрировал телефон в кармане брюк. Маккензи долго смотрела на Уильяма, но он даже ухом не повел, гипнотизируя тяжелым взглядом небо над городом. Потом резко повернул голову к Маккензи с таким выражением лица, как будто ее нахождение здесь было случайным и невероятным открытием для него. – Ты не хочешь ответить? – с расстановкой спросила она, удивляясь рассеянности всегда чересчур бдительного Брандта. Он с секунду непонимающе на нее смотрел, но быстро спохватился и принял вызов. Звонящий что-то тараторил в трубку, и по лицу Уильяма было понятно, что он всерьез озадачен и это ему не нравится, но ничего другого он, в принципе, и не ждал. Однако лимит удивления Маккензи на сегодня был еще далеко не исчерпан, потому что Брандт с образовавшейся складкой между бровей протянул ей телефон. – Тебя. У нее чуть чай из носа не полился от такого поворота. Похоже, пришла ее очередь тормозить. Уильям в нетерпении потряс смартфоном перед ней, и Маккензи вынуждена была осторожно его принять. В руку он лег слишком уж странно. – Да? – сдавленно сказала она, приложив телефон к уху. И по неизвестной причине совсем не ожидала услышать голос Бенджи. Обычно он звучал откуда-то с дивана в трех метрах от нее. – Доброе утро, Маккензи. Как у тебя дела? Не скучаешь там без меня? Она прикусила язык, не зная, что и ответить. – Все нормально, в целом, – интонация у нее в итоге получилась вопросительной. – Чудно, тогда слушай, – судя по голосу, Бенджи и не ждал от нее никаких пространных рассказов о том, как проходит ее день. Он вообще был весь в своей миссии, по-видимому. Маккензи сразу же представила его внимательно смотрящим в экран ноутбука и постоянно облизывающим губы в моменты особо усиленной работы. – Тут Уилкокс подкинул нам очередную задачку, и это явно по твоей части. – По моей? – Маккензи даже в телефон вцепилась крепче, потому что ей показалась, что он сейчас выскользнет из ее пальцев, выбьет оконное стекло и шмякнется об асфальт с высоты десятого этажа, чтобы никто никогда не поверил в то, что элитные агенты американского правительства просят помощи у невыдающегося искусствоведа из маленькой Англии. – Не знала, что такая есть. Бенджи неопределенно фыркнул. – Ну да, конечно. И что же тогда есть истина? – протянул он с иронией, намекая на прошлый порыв Маккензи быть полезной. Она бы сейчас рассмеялась вместе с Бенджи, если бы не была так обескуражена. – В общем, надеюсь, ты все еще с нами. А загадка такая: «Взгляд художника». И это все. Есть идеи? Маккензи рада была бы сказать, что ее тут же накрыло лавиной профессиональной информации и она начала ее разгребать с невиданной ловкостью. На самом же деле в голове словно погасла лампочка, и Маккензи не смогла нащупать ни одной мысли. Она заставила себя вдуматься в проблему и, чтобы не дышать загадочно Бенджи в ухо, пробормотала: – Взгляд художника? Ну, это может быть любой автопортрет. Маккензи сразу же прекрасно поняла, что ее предположение звучит примерно как ответ «Вторник» на вопрос «Не подскажете, который час?» Она неуверенно взглянула на зашевелившегося Уильяма, о котором даже успела позабыть. Он осушил остатки остывшего чая и откинулся на спинку стула с видом скептика на шоу фокусника-новичка. – Это слишком просто для такого типа, как Уилкокс, – возразил Бенджи. – Ты же его видела. Он слишком любит эффекты. У меня вообще такое впечатление, что он только и ждал, чтобы кто-нибудь пришел, попытался взломать его пароли и узрел, какой он гениальный, – в его голосе отчетливо сквозило пренебрежение, и Маккензи готова была поклясться, что услышала, как он забарабанил пальцами по клавишам в поисках ответа, параллельно с ее нелепыми попытками вписаться в роль искусствоведа-консультанта. – Да-да, ты прав, – она, с силой зажмурившись, прижала руку ко лбу и встала со стула: ей стоя всегда лучше соображалось. Она прикусила костяшки пальцев и принялась расхаживать по кухне. В голове стали мелькать картинки из альбомов с репродукциями, страницы прочитанных книг и конспектов университетских лекций, кадры просмотренных образовательных фильмов. Маккензи ощутила себя на экзамене перед билетом, который сначала пугает, но потом ты берешь себя в руки и по крупицам вспоминаешь пройденную программу. – А может, это картина, на которой художник изображен косвенно? Ну, я имею в виду что-то вроде отражения в зеркале, например, как у Яна ван Эйка, – она энергично ткнула пальцем в воздух и развернулась на пятках. – Название картины? – попросил Бенджи, слегка воодушевившись. Маккензи пыталась выловить эту картину из бегущего перед глазами списка всех известных ей. – Э... «Портрет четы Арнольфини»! – Маккензи затаила дыхание. Это могло быть ответом. Она чувствовала, что была близка... Но Бенджи разрушил и ее, и, кажется, свои надежды. – Нет? – она опустила плечи и зарылась свободной рукой в волосы. – Ох. Ну что еще может быть? Пукирев, «Неравный брак»? – продолжила Маккензи без особого энтузиазма. – Там художник изобразил себя... – Не подходит. – Вот черт, – она в сердцах оттолкнулась от тумбы и заскользила по полу. Она вошла во вкус. Мозг закипал и одну за другой выкидывал версии, которые Маккензи озвучивала, мечась по кухне. Ей почему-то стало очень важно отгадать эту загадку. Это было накрывающее с головой, наполняющее легкие чувство, с которым сталкивалась Маккензи крайне редко: сложная, но оттого только более интересная задача и ты – единственный на всей планете человек, который способен ее решить. Взгляд художника, взгляд художника... Почему это словосочетание звучит так знакомо, что кажется, что ответ вот-вот выплывет из темноты? Маккензи определенно его где-то слышала, и вовсе не в Курто. За этим кроется что-то меланхоличное, похожее на осенний дождь где-то во Франции. Почему во Франции?.. Тут Маккензи буквально ощутила, как по ее лицу будто провели рукой и изменили его. Ее плотно сжатые челюсти расслабились, морщины на лбу ощутимо разгладились, а глубокий вздох на мгновенье задержался на губах. По ногам пробежали мурашки. Уильям где-то на периферии сознания заерзал на стуле. – Бенджи, – глухо позвала Маккензи, схватившись за ручку подвесного шкафчика. А потом громко воскликнула, накрытая осознанием: – Взгляд художника! Взгляд художника, какой он? Осел видит все, а его не видит никто! Осел! Недоуменное «Что?» в исполнении Бенджи заставило Маккензи расхохотаться. Она пожалела, что не видела его лицо, хотя Уильям вполне мог компенсировать это досадное упущение. Он подался вперед, упершись ладонью в столешницу, голову склонил набок, как собака, выслушивающая непонятный поток слов хозяина, а рот его перекосился в непонимании. – Антуан Ватто, Бенджи! – Маккензи чуть ли не подпрыгнула к потолку. – «Жиль» или «Ватто» вбивай, – она закусила губу и сжала кулак в ожидании результата от Бенджи. Он, казалось, тоже напрягся и перестал дышать, пока быстро щелкал клавишами ноутбука. – Точно, Маккензи. – Да? – Да! Это «Жиль». Ты просто... – Бенджи на секунду замолчал, выдохнул, защекотав ухо Маккензи даже через разделявшие их сейчас километры, и улыбающимся голосом заключил: – ...просто умница! – Спасибо, – польщенная, она не смогла удержать себя от улыбки и заправила за ухо прядь волос. Разговор быстро завершился, и телефон вернулся к Уильяму, а Маккензи все еще пребывала в эйфории, в которую поверить могла с трудом. Она подозревала, что для Брандта, смотрящего не нее оценивающе, делающего для себя какие-то новые выводы, она выглядела не лучше огородного чучела со своей растрепанной шевелюрой. Но ее довольная улыбка была точно шире, чем у тыквенной головы.