Что есть истина?

Маккензи застилала свою постель, когда заметила на письменном столе раздутую от бумаг папку. На обложку был приклеен стикер с надписью «Посмотри». Маккензи с удивлением заглянула внутрь. В руках папку ощущать было еще более странно, чем вчера – телефон. Маккензи даже день спустя было сложно поверить в то, что ей позволили оказаться в эпицентре шпионского мозгового штурма, что уж говорить о новых «заданиях», если это было одно из них. Она, быстро листая подборку репродукций, помещенных сюда, вышла в гостиную и автоматически подняла взгляд, уже прекрасно зная, кого она увидит. В серости проходящего через плотные облака солнечного света и минималистичного интерьера сидел Бенджи в голубой рубашке, которая ему, с его светлыми волосами и небрежной небритостью, очень шла. Для Маккензи это уже превратилось в приятную традицию – начинать каждый день с лицезрения Бенджи. Он был единственным человеком, относящимся к ней дружелюбно, без задних мыслей и двойного дна. И пусть лидером здесь был Итан – и это наверняка с его подачи Маккензи включилась в их игру, – она ощущала именно в Бенджи то выраженное совсем не в широких жестах благородство, которое неотвратимо притягивало к себе. – Привет! – он переключил свое внимание на Маккензи, как только она появилась, и радостно ей улыбнулся. Она никак не могла противиться этой улыбке и прошла к Бенджи, миновав каждодневный пункт остановки возле стойки с завтраком. – Привет, – Маккензи встала перед Бенджи и показала раскрытую папку. – Что это? Тот заговорщически прищурился и прикусил губу. Похлопал ладонью по месту на диване рядом с собой. – Это, друг мой, картины из списка, который открыла твоя самая первая подсказка, – Бенджи дождался полноценной реакции, ярко выступившей на лице Маккензи, и невозмутимо продолжил: – Что думаешь о них? Что, как говорится, видит твой эльфийский взор? Маккензи уже успела опуститься на диван, когда чуть не подскочила к потолку, услышав подобный вопрос. Еще пару дней назад ее считали волком в овечьей шкуре, а сейчас с ней советовались! И она бы соврала, если бы сказала, что ей это не нравилось. – Откуда столько доверия моей персоне? – озвучила она в недоумении. Бенджи в ответ только обезоруживающе улыбнулся и пожал плечами, кивнув на папку. Маккензи с долей волнения и с особой внимательностью начала разглядывать репродукции и усиленно хмурить лоб – эта дурацкая привычка никак не хотела выводиться. Взгляд выхватывал детали, мозг проводил параллели, пока листавшие страницы руки не дошли до последней картины. – Ну, – задумчиво начала Маккензи, вдруг отчетливо поняв, что от ее слов может зависеть довольно многое, – это очень богатая подборка, но... в то же время бедная. Я имею в виду, с точки зрения эпох. Тут очень мало работ старых мастеров, модернистов, авангардистов. Старые мастера здесь совсем, грубо говоря... Просто... – Просто? – Бенджи наклонился чуть ближе. – Просто старые мастера любили экспериментировать с грунтом. Не повсеместно, конечно, но очень часто. – И что это нам дает? – Дает зачастую плохую сохранность красочного слоя. А чем старее, потрепаннее выглядит картина, тем сложнее ее подделать, к примеру. Это же нужно целую технологию воспроизводить. То же самое и с XX веком: можно считать, что скопировать пару прямоугольников легче легкого – и имел копиист всех в виду. Но на самом деле они настолько уникальны и алогичны, вне законов и рамок, что изобразить их один в один становится очень сложной задачей. Не говоря уже об их экспериментальных техниках. Маккензи закончила говорить и повернулась к Бенджи. Он выглядел удивленным и удовлетворенным одновременно. И затем она увидела, как что-то заблестело в глубине его теплых глаз. – Знаешь, что самое важное в моей работе? – Бенджи немного склонил голову к плечу. Маккензи растерялась от неожиданности вопроса. – М, может, скорость? – Нет. – Точность? – Нет. – Знания? – Нет, – Бенджи озорно улыбнулся. Кажется, он добился, чего хотел, и подловил Маккензи. Порой он напоминал ребенка, и в такие моменты ей всегда хотелось безудержно улыбаться. – Копии. – Что? – коротко рассмеялась она. – Смейся-смейся. Значит, ты тот редкий вид счастливых людей, ни разу не терявших данные безвозвратно! А теперь о насущном, – по-прежнему улыбаясь, он забрал папку и бегло просмотрел картины сам. – Вчера мы с Итаном разбирались с частной коллекцией Уилкокса, а до этого я отследил вот эти аукционные картины, которые потом перепродавались, и выяснилось, что они существуют в двух экземплярах. И это по-настоящему интересно. В собрании Уилкокс держит, как и положено настоящему коллекционеру, исключительно оригиналы – а мы-то уже начали сомневаться в его профессионализме, – хмыкнул Бенджи и мимолетно заглянул в глаза Маккензи, будто проверяя, слушает она его или нет. А она его еще как слушала. – Но если так, то зачем же ему понадобилось продавать копии, да еще так дорого, и скрывать данный факт? Маккензи выпала из реальности на секунды. Ей только что открыли явно секретную информацию, учитывая, к какой организации относился сидящий рядом с ней Бенджи, будь он хоть трижды милым обаяшкой. Но ее больше интриговал вопрос «Зачем ее решили вовлечь?», чем «Зачем Уилкокс что-то там кому-то там продавал?» – Да, вопросов очень много, – Маккензи не знала, что говорить в подобной ситуации. Бенджи закрыл папку, отложил ее на журнальный столик и усмехнулся. – Но ты исключительно хорошо помогаешь ответить на некоторые из них. В тоне его голоса послышался отзвук чего-то особенного – не просто искреннего комплимента, – и это заставило Маккензи залиться краской и пожалеть, что папки с ней больше нет и ее беспокойные руки нечем занять. Признание профессиональных заслуг на самом деле было редкостью в ее жизни. Маккензи Кларенс – это сомневающаяся школьница без планов на будущее, но с подобием мечты; это отмалчивающаяся студентка без друзей в незнакомом городе; это посредственная работница, одна из многих... – Все хотел спросить по поводу вчерашнего, – не давая ей окончательно смутиться и увлечься потрошением своей души, воодушевленно проговорил Бенджи. – Это было очень красиво. Как ты догадалась? Маккензи молниеносно подняла голову. Бенджи по-настоящему угадал с вопросом. Затронул тонкие ниточки своим заинтересованным голосом. Она сидела так близко и смотрела на него так внимательно, что впервые точно определила оттенок его глаз – каре-зеленый. Впервые разглядела лучики морщинок в их уголках и тени усталости под нижними веками. – Найди ту картину, пожалуйста, – не отрывая изучающего взгляда от лица Бенджи, попросила Маккензи. «Ему и правда интересно». Бенджи с улыбкой пододвинул свой ноутбук к ней. – Ты можешь это сама сделать. Она приоткрыла рот и медленно занесла руки над клавиатурой. Ноутбук Бенджи выглядел обычным, но, Маккензи знала точно, таким не являлся. Она с необъяснимым трепетом вводила в поисковую строку запрос. Это был тот самый ноутбук, с помощью которого Бенджи обезвреживал бомбы и связывался со спутником, взламывал охраняемые объекты и контролировал камеры. Осознание этого не укладывалось в голове у Маккензи, как будто она вернулась в детство и получила на Рождество долгожданную Барби в комплекте с лошадью. Похоже, она тоже часто вела себя как ребенок. На экране появилось изображение Жиля, и Бенджи склонился к ноутбуку привычным движением настроенного на работу технического специалиста, его лицо оказалось на одном уровне с лицом Маккензи. Она многозначительно покосилась на него – настала ее очередь хитро улыбаться. – Кого ты видишь? – Хм, смешно одетого, задумчивого парня. Даже скорее – грустного. Маккензи кивнула, поощряя его к дальнейшим рассуждениям. Самой ей сейчас был гораздо больше интересен его профиль. То, как Бенджи приоткрыл рот, как периодически по привычке облизывал губы, как барабанил пальцами по подбородку. – Еще там на заднем плане какие-то не очень приятные ребята. А фон как будто ненатуральный, но, может, художник просто не умел пейзажи рисовать. Маккензи рассмеялась. – Все верно. Ты очень наблюдательный. Но дело вовсе не в умении художника. Это театральные декорации. – Этот парниша – актер? – Да. А что скажешь насчет осла? – Осла? – Бенджи нахмурился, слегка отодвинувшись от экрана. – Второй раз от тебя слышу про осла, и все не... О, – осекся он. – Я его вижу. – И? – А он, кажется, видит меня. – Точно, – Маккензи приблизила изображение. – Осел смотрит прямо на зрителя, пронзительно и печально, но его почти не видно. Вот он, взгляд художника. Он видит всех, его не видит никто. Бенджи в тишине выдохнул и хлопнул ладонями по коленям. Потом покачал головой, и на его лице медленно появилась восторженная улыбка. – Это потрясающе. Он посмотрел на Маккензи, а она не переставала смотреть на него. Улыбка Бенджи немного сгладилась, акцент с нее перешел на проникающий дальше, чем удавалось раньше, взгляд. Нижняя губа Бенджи почти незаметно дрогнула, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Маккензи вздохнула, наблюдая за игрой света в его глазах, задержала дыхание на мгновение и приглушенно заговорила: – Знаешь, что самое важное в моей работе? – Знание? – Нет. – Опыт? – Нет. – Чувство? – Нет. Умение смотреть на любую вещь под разными углами. Не зря существует несколько разных школ художественного анализа. Но я не об этом. Я люблю кино, ты знаешь, – Маккензи незаметно для себя понизила голос и поправила волосы. – В моей довольно консервативной профессии не принято доверять сайтам, статьям в интернете, фильмам как полноценным источникам. Но эту гениальную вещь про взгляд художника я узнала именно из фильма. Он французский и достаточно тяжелый. И он даже не про искусство на самом деле. – А про что? – Про то, что свои чувства нужно выражать в жизни, пока не поздно. Маккензи отвернулась к окну. Аура вокруг них витала более чем необычная. Она легко трогала кожу мурашками, как ветер, забиралась под нее, как вечерняя прохлада. Они всего-то поговорили о картинах, об искусстве, о кино, а у Маккензи было такое чувство, будто бы она призналась в чем-то сокровенном, и Бенджи с готовностью это принял. Это ощущение настолько сильно проникло в сознание, что она стиснула в пальцах ткань футболки. Маккензи окинула комнату взглядом, все еще ощущая – а может, ей так только казалось, – что Бенджи рассматривает ее так же, как только что рассматривал «Жиля». Снова заглянула в окно, где темные высотки четкими контурами вырисовывались на фоне невзрачного неба. – Что у вас со шторами? – внезапно спросила Маккензи, почувствовав, как от серо-белого света, проникающего беспрепятственно через огромные окна, у нее ломит надбровные дуги. – Этот вопрос мучает меня неприлично долго. Сначала было молчание, только еле слышно шумел ноутбук, а потом Бенджи рассмеялся. Глубоко и громко. Она не успела в недоумении повернуть к нему голову, как шторы, словно возникшие из ниоткуда, с жужжанием стали опускаться на окна. Во всей комнате стало сразу темно. Маккензи хлопала глазами, прикусив язык, пока Бенджи явно веселился, подбрасывая в воздух маленький пульт. – И ты молчал? – воскликнула Маккензи, стукнув его по плечу. – Эй! – И в моей комнате так, я полагаю? Через полминуты они стояли в дверном проеме обиталища Маккензи и следили за тем, как тяжелая ткань шторы скрывает за собой ярко-белый прямоугольник окна. – Вот черт, сколько бы проблем можно было избежать, если бы кое-кто не молчал, – Маккензи скрестила на груди руки. – Если бы кое-кто спрашивал, – беззлобно передразнил ее Бенджи и выскользнул в коридор. – Ладно, – она важно последовала за ним. – Если в стенах скрываются шторы, то что скрывается в вашем допотопном телевизоре? Пульт управления ядерными бомбами? Бенджи покачал головой, глядя на нее насмешливо, и обрушился на свое нагретое место на диване. – Вы вообще им пользуетесь? – встала над ним Маккензи. – На это совершенно нет времени, – в подтверждение своих слов, сопровождаемых вздохом, Бенджи подвинул к себе ноутбук и потер большим и указательным пальцами глаза. – К тому же эта квартира – всего лишь явка. Маккензи пожевала губами, тщательно обдумывая возникшую в голове идею. – Что, и сейчас нет времени? Бенджи посмотрел на нее, приподняв брови, и неопределенно пожал плечами. – Ну, по идее есть. – Тогда, может, кино посмотрим? Если телевизор работает, конечно. Маккензи сама удивилась тому, что она такое предложила. Но удивление это было слабым и больше для острастки. Чем дольше она общалась с Бенджи, тем меньше ей хотелось обдумывать каждое свое слово или действие. – Я не против, – он откинулся назад и потянулся. «Удивительно, как у него еще со спиной проблем не возникло!» – И он работает. Неужели ты думаешь, что при мне хоть один электроприбор может не работать? – Бенджи поиграл бровями, и Маккензи прыснула. – И в мыслях не было. – У нас, к слову, есть еще древняя коробка с DVD где-то там, на стеллаже. Маккензи обрадованно пошла по наводке. С самой нижней полки ей удалось – только изогнувшись подобно бескостной массе – достать покрытую пылью картонную коробку. – Да по этим слоям пыли можно историю изучать, – заявила она, поморщившись, но чиха сдержать не удалось. Маккензи открыла крышку. – Мда, негусто. – Ну, чем богаты. Она пробежалась пальцем по корешкам коробок с фильмами. – Боже, храни королеву! – залихватски пропела Маккензи. И ей понравилось вновь являться причиной, по которой опытные шпионы замирали с гримасой полнейшего шока на лице. – Ты чего это? – спросил Бенджи, а она достала из коробки два диска и оценивающе их осмотрела. – Это мое предложение устроить чинный вечер британского кино для истинных британцев. «На игле» или «Мужской стриптиз»? Бенджи с видом мыслителя замер, подумал, а потом со всей своей серьезностью заявил: – «Гарри Поттер». Пространство вокруг было залито рассеянным светом торшера, по экрану бежали титры под вызывающую мурашки музыку, а голова почти касалась чужого плеча. – Чувствую себя школьником, прогуливающим занятия, – сказал Бенджи, выводя Маккензи из состояния полудремы. Она села прямо и выключила телевизор. – Вся моя жизнь похожа на это, – зевнула она, поджав под себя ноги. Бенджи, развалившийся на диване и устроивший ноги на столике, лениво повернул к Маккензи голову. Волосы на его затылке взлохматились. – А где твои коллеги? – Уилл тусуется с руководством, а Итан... Итан, в общем, самая вольная пташка в нашем птичнике, – объяснил Бенджи. Он вытянул руку верх, рассматривая тыльную сторону своей ладони, на которой выступали вены. В царящей атмосфере разморенного выходного, при всем желании, было трудно настроиться на размышления о формулировках, но Маккензи честно попыталась. Однако резко заигравшие The Proclaimers на ее телефоне весьма быстро отвлекли все внимание на себя. – А, точно, – Бенджи забавно стукнул себя по лбу. – Я вспомнил этих ребят. Смотрю, ты поддерживаешь отечественного производителя. Маккензи сначала лукаво посмотрела на него, а потом уже на экран, где высветилось, что номер скрыт. – Вы всерьез думаете, что я вам отвечу? – она постаралась перекричать мелодию, обращаясь к собственному телефону. Звонящий оказался настойчивым, и на третьем вызове, когда любимая песня уже достигла всех уголков сознания, Маккензи спрыгнула с дивана и принялась подпевать и бессистемно танцевать, скользя носками по полу и выкидывая кулаки в воздух. Бенджи незаметно присоединился к ней, и видеть его танцующим оказалось так же естественно, как и сидящим перед ноутбуком днями напролет. В этом был весь Бенджи. Только он среди всей этой серьезности мог позволить себе подобное. Они скакали по гостиной, запрыгивали на диван и разбрасывали подушки, скандируя слова припева и самозабвенно издавая так любимые этой группой фоновые странные звуки. В конце концов Маккензи обнаружила себя сидящей напротив Бенджи, прямо на полу, возле единственной незакрытой шторой части окна. – Фух, последний раз я это делал лет в семнадцать. А я ведь уже слишком стар для этого дерьма, – отдуваясь, сообщил Бенджи, но при этом он не выглядел хоть сколько-нибудь недовольным своим времяпрепровождением. Маккензи прислонилась виском к прохладному стеклу и постучала по нему ногтем, наслаждаясь пустотой в голове и приятно-быстрым стуком сердца. – Пока тебе не нужна записка с адресом в кармане, можно не переживать, – ухмыльнулась она, устраиваясь на полу поудобнее. Бенджи улыбнулся, но затем на его лицо словно надвинули маску. Его черты вдруг стали жестче, как будто он вспомнил что-то неприятное. Маккензи подтянула колени к груди и постаралась заглянуть в его лицо. – Мне порой кажется, что у меня и нет никакого адреса, – усмехнулся Бенджи мрачно, стряхнув со своего колена, обтянутого тканью брюк, невидимую соринку. Маккензи с напряжением ждала, когда он продолжит, но он просто сидел в какой-то безвольной позе. Маккензи успела сто раз себя обругать и пожалеть, что затеяла все это, хотя ей было сложно понять, что могло случиться. Молчание действовало на нервы и давило на голову, но Маккензи не смела даже пошевелиться, неотрывно глядя на Бенджи. Он уперся затылком в стекло и ровным тоном произнес: – Я просто пытался вспомнить, какие обои были в прихожей у меня дома. Не вспомнил. У Маккензи в груди защемило. Она рискнула пододвинуться ближе и как можно более ласково поддержать разговор. – Скучаешь? – Бывает, – Бенджи неохотно улыбнулся. – Ты же человек, это нормально. – Такой себе человек. Я даже не удивлюсь, если моя семья считает, что я умер. – Неужели никак нельзя с ними связываться? – Маккензи положила ладонь на его плечо. – Мне нельзя. – Почему? – Потому что я не... – он остудил свой пыл, проглотил фразу, которую чуть не сказал. – Не тот у меня статус. Он точно что-то недоговаривал, но Маккензи не смела его пытать. Бенджи был так расстроен и озадачен, что она разрывалась на части оттого, что не знала, как ему помочь. Он часто заморгал и сделал глубокий вдох. – У тебя были отношения? – спросил он глухо, и Маккензи подумала, что, должно быть, у него был какой-то тяжелый опыт в жизни. Эта догадка неприятно, липко мазнула по сердцу. Потом ей вспомнился собственный опыт, и она непроизвольно сжалась, ее рука сама собой соскользнула с опущенного плеча Бенджи, что заставило его повернуться к ней с выражением только что проснувшегося и очень виноватого человека. – Черт, прости меня. Я что-то совсем не туда влез. Не говори, если это... – Были, – перебила его Маккензи. Бенджи моргнул, фокусируясь на ее лице, а точнее – на эмоциях. Он явно знал толк в чтении мимики. Вообще казалось, что он знал толк во всем, и сердце Маккензи поэтому еще сильнее ныло, когда она видела, насколько он, жизнерадостный и открытый, мог быть уязвимым. – Расстались? – с участием спросил он, его рука дернулась, но он ничего не сделал. Маккензи даже разочаровалась. – Да, – она понимала, что, отвечая односложно, проявляет ненужную холодность, хотя на самом деле ей никак не хотелось вгонять Бенджи в еще больший поток безрадостных чувств. Но она не могла ничего поделать, слова просто не шли дальше. Когда тебе удается с таким трудом переболеть, становится крайне сложно вспоминать подробности. Вообще вспоминать. – Что у вас произошло? – очень осторожно поинтересовался Бенджи. Маккензи передернула плечами. – Он просто не любил Рембрандта. Она не могла сказать, зачем ей понадобилось превращать все в тупую, неуместную шутку. Но это стало и неважно, когда Бенджи неуютно заерзал на месте и отвернулся. Маккензи тут же, пока он еще не успел устыдить себя, как он это умел, попыталась спасти ситуацию, которую сама же и создала. – Это было чем-то подростковым, хотя и не совсем, – поспешно заговорила она со всей отдачей, на которую была способна, и принялась терзать низ футболки, ковыряя шов. – Я доверяла ему полностью. Но когда я просила его о поддержке из-за стресса после поступления в университет и неспособности сойтись с однокурсниками, он говорил, что у него полно дел по учебе, и уходил из сети. Я ему прямым текстом писала «Мне плохо. Давай поговорим», но он думал, что я все придумываю и просто не хочу преодолевать свои комплексы, – слезы собирались уже где-то в горле, поэтому Маккензи взяла паузу, чтобы привести себя в норму. – Когда у меня накипело и я высказала ему все, он сказал, что я трахаю его мозг. В общем, мы расстались. Полгода метаний от «пошел нахрен» до «вернись, я все прощу» – и я наладила свою жизнь и заодно вылезла из своих подростковых убеждений. Под конец истории собственный голос перестал казаться Маккензи знакомым. Она замолчала, в груди бушевали чувства, разбуженные воспоминаниями, но они не вырывались наружу, а медленно укладывались обратно, подавляемые чувством абсолютной правильности происходящего здесь и сейчас. Бенджи вдруг положил свою горячую ладонь на ее предплечье. Маккензи встретилась с ним взглядом и осознала, что никто из них больше не чувствовал себя уязвимым.