Circus Antre

      Тэхен уверенным шагом шел к манежу, хотя все его естество кричало ему о том, чтобы грустный клоун развернулся и пошел в противоположную сторону. Точно ли он уже готов рассказать Гуку то, что даже от Чимина скрывал достаточно долго? Да, они вроде как в отношениях, да, крольчонок уже видел сами шрамы, казалось, какие поводы еще нужны? Но все равно Тэтэ безумно боялся. Боялся реакции молодого человека, что тот разочаруется, отвернется от него, и что ему тогда делать? Он ведь и так шел ва-банк в тот момент, когда рискнул поцеловать Чонгука, боялся, что парень в тот же момент, как их губы отстранятся друг от друга, скажет: «Не, это, конечно, все дико интересно и необычно, но не пойти ли тебе куда-нибудь подальше из моей жизни, к примеру?!» А сейчас? Хотя, вдруг он себя накручивает? Может его собственный секрет не так уж и страшен, и все это лишь игры его не совсем здорового разума?       Так или иначе, Тэхен продолжал свой тяжелый путь, во время которого боролся с самим с собой, в сторону манежа, откуда доносились смешки, обиженные возгласы и прочий «рабочий шум», который занимал там свое законное место почти ежедневно.       Чонгук, который наблюдал за тем, как его хены весело ругаются между собой, в очередной раз не сойдясь во мнениях в каком-то рабочем моменте, резко повернул голову в сторону «рабочего входа» на манеж, у которого стоял Тэхен. Молодой человек словно почувствовал ауру грустного клоуна или просто может шорох услышал с той стороны, но повернулся аккурат Тэ стояло вытащить свою задницу ко входу. Все это могло быть совпадением или знаком, кому как удобнее было во все это верить, Чонгук же вовсе об этом не задумывался, вперив горящий и испуганный взгляд на старшего. Младший не знал, будет ли Тэхен говорить с ним сейчас или опять просто проигнорирует его присутствие, смерив тяжелым взглядом своих карих глаз. Или может серых, если хен снова надел свои цветные линзы, из далека не видно, да и крольчонок особо хорошим зрением не отличался.       Грустный клоун особо старался к себе внимания не привлекать, и так уже сто процентов вся труппа знала, что они с Чонгуком сейчас «слегка» повздорили, поэтому, исходя из простого человеческого любопытства, которое так свойственно всем участникам труппы, и которое они обязательно проявят, стоит этим двоим появиться где-то поблизости, находясь в натянутых отношениях, молодой человек не хотел привлекать его, чтобы разговор был более личным, интимным, если хотите, лишние глаза тут уже точно вообще ни к чему. Тэ смотрел прямо в глаза своему крольчонку и сердце в его груди заходилось в бешеном ритме, к щекам тут же начинался приток крови, а воображение подкидывало все то, что случилось этой ночью еще до самого инцидента, но самое главное, что парень понимал, он безумно, безмерно влюблен в этого юношу и совершенно не хочет его потерять, даже если для этого придется перешагнуть самого себя.       Парень часто задумывался о том, что может его секрет не так страшен, может даже покажется глупым и не стоит все так это выставлять, словно это информация, на которой наложен гриф «совершенно секретно», но по-другому у него тоже не выходило, ведь это была лично его тайна, его трагедия, его боль, разве может он, обладатель всех этих гноящихся в его сердце чувств, доставляющих даже не невероятный дискомфорт, а просто чудовищную душевную боль — воспринимать их как-то несерьезно? Это касается его, а значит для него данный секрет невероятно важен. Так он себя успокаивал, когда в голову вновь закрадывались мысли о том, что он горюет по пустякам.       Тэхен поманил рукой своего мальчика, а потом также тихо и аккуратно ступил за кулисы, оставаясь никем незамеченным (во всяком случае, он на это надеялся). Чонгук незаметно слез с бортика манежа, на котором сидел все это время, надеясь что Сокджин-хен не зайдет их проведать, так как он вечно ругался, что младший Чон портит казенное имущество, поэтому парень стал более осмотрительным в этом вопросе и всегда старался следить, нет ли поблизости директора, и направился в сторону кулис с абсолютно бесстрастным выражением на своем лице, словно он просто и правда решил прогуляться или вспомнил, что оставил там что-то.       Клоун стоял там и терпеливо ждал, когда Чонгук прошмыгнет, после чего взял его теплую ладонь в свою холодную и влажную из-за пота, который появился из-за волнения, и потащил в сторону лестницы, что в конечном итоге, конечно же, должна была привести их на крышу. Был ноябрь, поэтому на улицу без верхней куртки особо выходить не хотелось, но молодые люди, конечно же, не удосужились зайти в свою комнату и взять верхнюю одежду, хотя все понимали, куда конкретно идут с того самого момента, как встретились нос к носу в помещении кулис.       На улице было светло, но невероятно серо, словно на небеса пролили тонну воды, что смыла все голубые, розовые или красные оттенки, солнце пряталось за одним из тысяч надутых облачков, что неторопливо плыли из точки «а» в точку «б» по небесной плоскости. На сердце начала давить какая-то непонятная тоска, которая случается с каждым в пасмурную погоду, уж ничего не поделать с этим, хотя к тому грузу, что сейчас висел на пусть и не хрупких плечах парней, добавлять еще даже один грамм нового совершено не было никакого желания.       Плотная тишина, которую, так типично, можно было практически потрогать, все еще висела между двумя парнями, и Чон даже начал думать, что никакого разговора в итоге не будет, хоть Тэхен и продолжал упрямо смотреть прямо в его глаза, заставляя слегка смущаться и временами отводить взгляд, но начать говорить он не пытался, а младший не мог понять, стоит ли начать этот разговор именно ему или нужно еще немного подождать того момента, когда Ким созреет, да и если этот разговор должен начать именно Гук, то как его следует начать? Со слов извинений? Или со слов о том, что ему не следовало по сути совать свой выразительный нос не в свои не всегда красивые дела?       В итоге еще немного помолчав, до того самого момента, как тишина действительно стала, так типично, практически осязаемой, Чонгук наконец-то открыл свой рот:       — Тэхен, я…       — Чонгук…       И они сказали это практически одновременно, может один отстал от второго всего на долю секунды, да и фраза Чона была чуть длиннее, от чего и говориться могла дольше, но да, все случилось как в этих потрясающих романтических комедиях, от которых с ума сходил Чимин, рыдая в подушку ниагарскими водопадами, если предполагаемая парочка не могла быть по каким-то причинам вместе. А как бы ему понравилась эта романтическая комедия, в которой главным героем был его друг-дурак и его знакомый — еще больший дурак, чем первый? Тэхен думает, что Пак был бы просто в дичайшем восторге и пересмотрел бы ее сотни раз, перематывая на особенно полюбившиеся моменты. Как жаль, правда, что в реальной жизни никто отмотать ничего не может.       — Чонгук, — повторил Тэхен, а его губы изогнулись в едва заметной улыбке. — Я хочу сказать первым, учитывая, что я уже предполагаю, что примерно ты можешь сказать. Но позволь отложить твои сотые извинения на потом, мне бы очень хотелось как можно спокойнее тебе поведать об одном из эпизодов моей жизни. Не знаю, кем ты будешь считать меня после этого, может быть трусливым слабаком или кем-то подобным, мне бы этого очень, конечно, не хотелось. — тяжелый вздох вырывается из мужской груди. — Но что поделать, может, если бы я так долго не откладывал бы это все, самой ситуации, которая сейчас, словно дамоклов меч над нами висит, угрожая все развалить, вообще бы не случилось.               ***       Сокджин направлялся к манежу, когда в коридоре его за штанину брюк схватил Иржан. Обезьянка разгуливала по коридорам цирка, чем очень любила заниматься, а сейчас, заметив хозяина, захотела обратить на себя внимание и попросилась на ручки. Губы молодого человека изгибаются в улыбке, и он подхватывает легкое мохнатое тельце себе на руки и позволяет Иржану забраться к нему за плечо, цепляясь за ткань красного пиджака, и устроиться поудобнее.       Джин безумно любил своего брата меньшего, забрал к себе домой этого несчастного пару лет назад, когда увидел, что в еще одном цирке города с животным отвратительно обращаются, как и с остальными животными. Молодому человеку ничего не оставалось делать, кроме как выкупить несчастных за достаточно большую сумму, Намджун тогда дико ворчал, что всех не спасти, и что у них не предусмотрено такого количества цирковых номеров с животными, да и размещать их особо негде. Джин же ответил, что цирк приносит достаточный доход, чтобы они могли позволить себе такое вложение, спорить было невозможно.       Когда директор Ким думал о своем подопечном, с которым они уже много лет назад переросли ранг «самые близкие другу люди», на его лице всегда появлялась невероятно нежная и теплая улыбка, а сердце себе позволяло пропустить удар другой, а потом резко зайтись в каких-то диких плясках внутри его грудной клетки. А самое забавное, Намджун знал это, ведь он знал Сокджина, как собственный гардероб в шкафу, настолько хорошо, поэтому он знал и пользовался этим, заставляя сердце Джина постоянно сходить с ума с новой силой. То он случайно коснется его груди в очень интимной обстановке, то приобнимет за талию, словно просто поддержать хочет, то возьмет за руку, а иногда, вот совершенно случайно, мазнет по его губам своими, пухлыми губешками, заставляя такого взрослого и серьезного Сокджина таять, словно он маленькая принцесса. Но никто из этих двоих не позволял себе больше, хоть оба знали о чувствах друг друга, перешедших уже границу слова «люблю» куда-то еще дальше. Но эта молчаливая игра в то, что я не догадываюсь о твоих чувствах и совершенно случайно верчу задом перед твоим носом, все продолжалась и конца ее видно не было. «Так ведь интересней, постоянное напряжение», — со вздохом думал старший, в тайне мечтая, чтобы их отношения перешли все-таки именно в ранг «отношений», а пока…       — Пойдем, Иржан, посмотрим, что эти дураки вытворяют на манеже, — говорит мужчина, направляясь в сторону сцены.              ***       — В смысле вы не знаете, куда подевались Юнги с Хосоком?! — возмущался Сокджин, который пришел проведать ребят, а застал там только Чимина с Намджуном. — Дневная тренировка, а вы занимаетесь черт знает чем, вы как планируете выходить сегодня вечером выступать? Вечно никто из вас ничем заниматься не хочет! Уволю всех, помяните мое слово!       — Джин-а, ну чего ты так завелся? Притом совершенно не в том месте и не по тому поводу, что хотелось бы. — губы Намджуна изогнулись в чуть ехидной улыбке. — Ну ушли ребята, ладно, ты ведь знаешь, у нас все до автоматизма за такое большое количество времени приведено! Юнги так вообще ножи не глядя метает, и на моей памяти он ни разу еще не промахнулся! А Хосок и ловкость рук просто синонимы.       — Ага, номер с распиливанием будете опробовать значит вместе! Надеюсь, он отпилит тебе что-нибудь жизненно необходимое или то, что по утрам думать мешает! — продолжал злиться директор. — Нет, ты только посмотри на этих лодырей, Иржан! — обезьянка на плече хозяина издала какой-то звук, видимо выражавший полное с ним согласие.       — Господин Ким, а может выйдем и поговорим? — вновь вступает в разговор Джун, и вновь с какой-то коварной ухмылкой на лице, все это не сулит ничего хорошего, и Сокджин знает это.       — Возможно после того, как вы закончите свою дневную тренировку, дрессировщик Ким, — абсолютно спокойно, четко проговаривая каждый звук отвечает Джин. — Вы можете найти меня в кабинете, как обычно.       — Ах, вы как обычно неприступны.       После того, как Сокджин ушел, Чимин смерил Намджуна тяжелым взглядом, выражая в нем все матерные слова, что знал. Один раз из-за такой вот вроде как шуточной перепалки, Джин заставил всех бегать вокруг здания цирка под дождем тридцать пять кругов, поэтому каждый раз, когда Джун опять затевал нечто подобное, каждый из труппы, кто участвовал в тот день в забеге, был готов разорвать этого укротителя диких кисок.       — Намджун, черт тебя дери, Сокджин не твоя кошечка, чтобы ты с ним так разговаривал.       — Тут все мои кошечки, а месье Ким — главная.       — Ты сейчас за кошечку получишь, я тебя предупреждаю!       — Ты как обычно невероятно обворожителен и любезен, Чимини.       — Пошел ты, — обиженно надувает Пак и направляется в противоположную сторону манежа.       Юнги с Хосоком же отсутствовали не просто так. Не сговариваясь, они слиняли с репетиции и убежали в одну из подсобок цирка, где хранился всякий ненужный хлам, вроде старого вышедшего из строя инвентаря или испорченные костюмы. Это было потаенное место парней, где они уединялись, сваливая с репетиций, чтобы никто точно их не нашел. Возвращаться в комнату было слишком опасно, ведь где их будут искать в первую очередь? Именно, в их уютных и теплых кроватках на втором этаже, проходили, знаем, поэтому ребята нашли для себя более потаенное место, где оставались, если им вдруг что-то приспичит. Что-то, конечно же, абсолютно конкретное.       — Тебе обязательно нужно было захотеть именно сейчас? — бурчит Юнги, временами зевая.       — Ага, потому что ты сам обещал, что в день начала наших отношений, ежегодно, мы будем это делать столько раз, сколько мне захочется.       — Кто придумал такой бред?       — Я же в самом начале сказал, что это ты предложил, а я просто согласился.       Юнги тут же заткнулся, потому что высмеивать самого себя как-то очень не хотелось, да и перед Хосоком это все делать тем более, поэтому он просто стащил с себя желтую толстовку, в который был похож на цыпленка по словам Чимина, в дни, когда Мин ее на себя натягивал, Пак от него не отлипал ни на секунду, чуть ли всего не облизывая и переходя с мольбы на угрозы требовал, чтобы эту толстовку немедленно отдали ему. Юнги его в такие моменты чаще всего просто посылал, а потом это начиналось с самого начала. Метатель кинжалов был уверен, что Пак Чимин — его личный круг ада в этом бренном мире, в котором ему приходилось влачить свое жалкое существование.       — Ну, Юнги-я, не дуйся. — нежно прошептал Чон на ухо, кусая молодого человека за светлую мочку, в которой была сережка-колечко, Хосок никогда не упускал возможность подцепить ее зубами и слегка потянуть. — Сегодня все-таки праздник.       — Какой праздник?       — Наш, — отвечал молодой человек, касаясь сухих потрескавшихся губ напротив.       Руки Хосока гуляют по подтянутому телу, забираясь под футболку и скребя короткими ноготками светлую кожу, пуская табуны мурашек бегать марафон по телу Мина, заставляя дыхание учащаться, а сердце то пропускать удары, то мчаться галопом в только ему известные дали.       — Я люблю тебя, Мин Юнги. — шепчет Хосок в самые губы. — Такого вредного, колючего, безумно нежного и уязвимого. Ты лучший подарок, что я получал в своей жизни.       Эти фразу Хосок повторял из года в год, такое ощущение, что они — клеймо, выжженное на его собственном сердце, он никогда их не забудет и будет повторять каждый раз, словно в первый. Юнги ведь слышал это все достаточно часто, но каждый раз, каждый чертов раз они звучали как-то по-новому свежо, неизвестно, но также прекрасно, заставляя щеки этого непреступного ленивого камушка алеть, желать вновь их услышать.       — Ха, ты никогда мне не отвечаешь. — слегка расстроенно тянет Хосок, а потом жадным поцелуем впивается в губы Юнги. Ему хоть и обидно, но он знает, что Юнги чувствует все то же самое, просто Юнги — это Юнги, и с ним всегда чертовски сложно и интересно. — Говорить ты не любишь, но занятие для твоего прекрасного ротика я знаю отличное. — выдыхает в искусанные губы молодой человек, слегка давя на плечи парня, призывая опуститься на колени.       — Когда-нибудь я откушу тебе его за такое поведение. — Мин присаживается, и касается аккуратными пальчиками ширинки парня.       — Ты будешь в числе первых, кто пострадает так же сильно, как и я.       — Увы, но ты чертовски прав. — Юнги хищно облизывается. — Люблю твой член, милый.       — Ну хоть так. — из груди Хосока вырывается что-то похожее на смех, который тут же тонет в тихом стоне удовольствия.              ***       По крыше гуляет ветер, потоки которого норовят сдуть двух парней с нее, а еще заставляет обнимать себя за плечи, натягивать рукава толстовок по самые кисти рук, стараясь полностью скрыть лапки в них, все-таки нужно было захватить куртки, пробираясь на крышу, не понятно, сколько они тут еще пробудут, но оба слишком сильно замерзли, что даже слегка начинает злить самого Тэхена, который эту вылазку придумал и организовал путем притаскивания за ручку тушки Чона сюда.       — Я рано понял, что мне нравится мой собственный пол, — начал тихо Тэхен. Его голос чуть дрожал, но при этом казалось невероятно уверенным, даже почти спокойным, а еще был безумно тихим, поэтому иногда особо сильные порывы ветра уносили окончания у слов далеко-далеко. — Сейчас к этому относятся более терпимо, но тогда это было дико, не очень хорошо. Мне было безумно страшно, ведь я прекрасно понимал, что это не является в обществе нормальным, меня не примут. Но заставить себя кого-то не любить ведь безумно сложно, так? Вот и я не смог.       Время от времени я влюблялся в кого-то из своих друзей, одноклассников, но держал все в строжайшем секрете, даже в моей семье никто не знал, что я, так сказать, другого поля ягода. А если бы узнали, то убили бы меня, я просто уверен в этом. Родителями эти люди были такими себе, даже сейчас я называю их этим прекрасным словом лишь потому, что так вроде принято, да и я привык, но воспитанием моим они не занимались, пропадая в запоях и каких-то своих развлечениях днями, неделями, месяцами. Сложно даже сказать, когда я видел их не пьяными, думаю, что такие дни или даже часы можно по пальцам одной руки пересчитать. Растила меня бабушка, я часто ходил к ней в гости, но жить с ней не мог, ей едва денег на себя хватало, так что я не хотел быть просто еще одним голодным ртом на ее шее, хватало маминого брата, который был таким же пьющим придурком.       Но да, с бабушкой мы виделись часто, гуляли, играли, она учила меня чему-то, помогала делать домашнее задание, разговаривала со мной. Думаю, что она сразу догадывалась, что я больше люблю мальчиков, но никогда этой темы не поднимала, может ждала, чтобы я сам признался, а может мне и казалось, что она догадывалась. Так или иначе, даже она не знала о том секрете, который мучал меня многие годы.       Все стало хуже, когда к нам в класс перевелся Андре,. пусть будет просто Андрэ. Сердце так бешено билось в его присутствии, я не мог его угомонить никакими силами, в этот раз все было совершенно по-другому, не как с теми влюбленностями. Не знаю, мне казалось, тогда, что небеса меня услышали, потому что он сразу на меня внимание обратил, был очень приветливым и, как мне казалось, выказывал ко мне даже интерес, от чего сердце заходилось в диких шаманских плясках с бубном. Я хранил воспоминания о каждой секунде, что мы проводили вместе, а их было немало, о, поверь мне, даже слишком много. И именно эти секунды заставляли меня верить в то, что мои чувства взаимны.       Признаваться я все-таки не спешил. Пускай мы и проводили огромное количество времени рядом, да и мне казалось то, что казалось, рисковать я не любил никогда, и в тот момент тоже решил немного подождать. Это был выпускной год в школе, поэтому я, как многие девочки-выпускницы, да и мальчики, наверное, тоже, обвел день нашего празднества красным кружком в календаре и стал ждать, это было мой день «Х», день, когда я собирался признаться в своих чувствах к Андре.       Все шло замечательно, мы много смеялись, веселились, был заказан один из самых дорогих ресторанов в городе, благодаря бабушке я тоже смог пойти на этот прекрасный праздник, хотя отказывался до последнего ее деньги брать, но она махала руками и говорила лишь то, что уже давно откладывала мне на выпускной, так как догадывалась, что родители ничего оплачивать не будут. И вот, в тот летний теплый день я сидел в ресторане рядом с человеком, в которого безумно был влюблен, один взгляд которого мне кости все в теле мог переломать и собрать крошки, что от них остались, воедино в одно короткое мгновение.       Мы вышли покурить, тогда я еще страдал этой дурной привычкой, от которой в последствии отказался, сейчас бывает, лишь иногда, скурю сигаретку другую и забуду о них на долго. Так вот, мы вышли выкурить по одной сигарете, стояли, общались, смеялись — одним словом были счастливы. Школа закончилась, был теплый день, а впереди нас ждала еще целая жизнь, наполненная огромным количеством приключений (тогда мы так думали). Он пошутил что-то, а я, совершенно не в тему сказал:       — Андре, я люблю тебя.       — Тэхен, что это на тебя нашло, парень? Я тебя считаю лучшим другом, но слова любви… Ты что, перегрелся на солнышке сейчас? Или выпил больше, чем было положено? Я ведь знаю, ты чертовски быстро пьянеешь.       — Нет, ты не понял. Я люблю тебя, как положено любить девушку парню. Так я тебя люблю.       Когда я это объяснял, то уже понимал, что это конец, конец всему, и мне, как человеку, в том числе. Он ведь сразу не понял, о чем я говорю, значит никогда и не думал обо мне в таком плане, мне все это лишь казалось. Лучший друг? А хотел ли я быть ему этим другом? Конечно же, нет.       Повисла тишина, в которой он докуривал свою сигарету, в этот момент на улицу вышла еще пара парней, и встали рядом с нами. Они заметили тишину, что витала между нами, и спросили, не случилось ли у нас ничего. Я думал, что Андре скажет, что все в порядке, мол не поделили последнюю сигарету в пачке, но он поступил по-другому:       — Парни, вы прикиньте, а Ким Тэхен, оказывается, у нас голубок, только что в чувствах мне признался. — за этими словами, каждое из которых разбивало частичку моего сердца, последовал громкий смех моего возлюбленного, от которого стало еще больнее.       Глаза жгло, я предчувствовал, что вскоре слезы появятся, поэтому нужно было уходить как можно скорее, еще мне не хватало, чтобы эти люди видели, как я плачу из-за всей ситуации. Я уже развернулся, чтобы свалить, когда меня грубо схватили за плечо, втаскивая в круг. Не сложно ведь догадаться, что дальше последовало? Меня избили, достаточно сильно, вытерли об меня ноги пару раз, сплюнули, вытерли руки и ушли. И самое ужасное, Андре просто молча стоял и смотрел, как наши бывшие одноклассники избивают уже его бывшего лучшего друга, а потом, сплюнув в мою сторону, вернулся вслед за парнями в ресторан.       Тэхен замолчал, переводя взгляд на небо. В его глазах стояли слезы, которые так и угрожали сорваться вниз, упасть на светлые щечки, а после затопить все вокруг. Чонгук стоял не в силах пошевелиться, не зная, что делать. Бежать утешать, обнимать?       — Тэхен?.. — тихо позвал парень.       — Все хорошо, Кукки, я сейчас успокоюсь. Я вижу, у тебя какой-то вопрос созрел, задай его. Может я успокоюсь, пока буду отвечать.       — Ты обвел день в календаре еще до того, как узнал, что пойдешь в тот ресторан, ведь так? Так почему именно этот день, ведь ты мог и не участвовать в празднике…       Чонгук даже слегка осекся в самом конце, сейчас этот вопрос казался ему безумно глупым, неуместным, его молодой человек, его хен плачет тут рядом с ним, а он задает вопросы про даты признания. Зачем? Боже, почему он иногда не думает, когда решает что-то сказать? Какой же идиот!       — Я собирался прийти и позвать его покурить, если бы не пошел на сам праздник.       — Я бы сказал, что это мило, если бы не знал, чем все закончится. — мысленно, Гук дал себе еще одну пощечину, потому что данный комментарий тоже казался ему безумно тупым, но он зачем-то его все равно озвучил.       — А это еще не конец. — понизив голос почти до шепота, проговорил Ким. — Увы, если бы все закончилось на сцене избиения, то это была бы самая счастливая история в моей никчемной жизни.       — Твои шрамы… — догадался младший.       — Именно.       Я вернулся домой, весь побитый, повезло, что родителей дома не было. Попутно я скидывал все звонки, что поступали мне от бабушки, хотя знал, что заставляю ее безумно волноваться. Наверное, стоило ответить и сказать, что все хорошо, учитывая, что в тот момент, когда я поднялся с земли у того ресторана, я уже знал, что сделаю, когда вернусь домой. Хотя, прокручивая это все сейчас, мне кажется, что я сделал так специально, чтобы остался какой-то шанс на спасение. Придя домой я сделал все, как показано в фильмах: набрал теплую ванную, взял с кухни небольшой, но хорошо заточенный нож (это было хобби отца), забрался прямо в одежде и, очень тяжело вздохнув, сделал два глубоких вертикальных надреза на обоих руках… Сам этот момент уже смутно помню, лишь боль, а еще слезы, что лились из глаз, а потом пустота.       Очнулся я в больнице, с капельницей и плотными повязками на обеих руках, рядом сидела бабушка, ее глаза я запомнил на всю жизнь: замученные, опухшие, красные от постоянных слез. Тут уже пришлось ей рассказать все то, что мучило меня столько лет, не важно было даже, догадывалась она или нет, просто пришлось рассказать. Бабушка ведь тогда звонила, она чувствовала, что что-то не так пошло, раз я не взял трубку больше пяти раз, ведь я не был из тех, кто пропадал на часы, отвечал на телефон почти сразу, а если и пропускал вызов, то, чаще всего, перезванивал минут через пятнадцать, а тут больше пяти пропущенных вызовов. Она поехала к нам домой, ключи у нее были, открыла дверь, и зашла в ванную. Говорит, что я дверь открытой оставил, может так и было, не помню уже. Ну, и увидела красную воду, меня с закрытыми глазами, вызвала скорую… Я так виноват перед ней за это, она ведь болела, уставала, чудо, что сама не схватила приступ… Я так виноват. Ненавижу себя за эту слабость.       После всего этого, мне все еще было тяжело, я даже боялся появляться на улицах города, потому что не хоте встретиться ни с кем из бывших одноклассников, приходилось сидеть дома днями и ночами, почти безвылазно, но вряд ли мне не нравилась эта перспектива, напротив, я считал ее прекрасной, больше никак не хотелось взаимодействовать с внешним миром, хотелось просто быть калачиком и лежать под одеялом, не замечая, как часы сменяют друг друга.       В один день бабушка не выдержала, и насильно вытащила меня из дома, всучив в руки чемодан и билет на автобус в один конец. Так смешно, она была как-то связано с семьей месье Кима, поэтому отправила меня на его попечение. Так я и оказался в цирке.       Тэ закончил свой рассказ, и одна одинокая слезинка все-таки скатилась по его щеке, упав с острого подбородка прямо на жесткий камень крыши, разбилась на тысячи соленых капелек, которые Чонгук просто не мог, не хотел видеть, ему было безумно больно.       — О, хен, прости меня, порти. — тяжело дыша, простонал парень. — Я не должен был этого делать, это ведь я заставил тебя рассказать эту историю, прости, прости меня, хен. Боже, я так тебя люблю, люблю.       И Чон бросился к Тэхену, стискивая его в своих крепких руках, прижимая невозможно сильно к своему сердцу, а по щекам его струились соленые ручейки, Тэхен физически ощущал, как крольчонку сейчас больно и тяжело, больно и тяжело за него, его судьбу, его историю. Он принял его, даже с этим его, как он сам считал, пороком, браком, он понял и не отвернулся, заставляя последнюю слезинку скатиться по светлой щеке.       — Ты не должен считать себя плохим, не должен ненавидеть за это. Это, конечно, не выход, я всегда так буду считать, но для твоей ситуации, лично для тебя тогда, это казалось единственной дверью, ты не виноват, что просто не смог увидеть другую. Мой хен, мой самый прекрасный хен, — плакал младший.              ***       — А кто-то говорил, что ему совершенно не нужны отношения! — дразняще поет Хосок, провожая Чимина взглядом, когда тот направлялся к выходу из здания цирка. Сехун уже ждал его в такси.       Воздушный гимнаст послал лишь уничтожающий взгляд в сторону фокусника и вышел из здания, а что еще, в принципе можно было сказать? Начать доказывать что-то обратное? Глупо, ведь сейчас Пак шел на свидание, в тайне надеясь, что это первое перерастет во второе и так далее. Да и даже говоря, что отношения вас совсем не интересуют, ну не ужели вы даже в тайне, в самом потаенном уголке сердечка не думаете: «А что, если…», вот и молодой человек всегда где-то глубоко в себе, а иногда и не очень глубоко, думал, желал этого, ведет все человеческие создания хотят тепла (или просто многие).       «Пожалуйста, пусть этот парень не окажется таким же придурком, как все остальные» — молил Пак, направляясь в сторону машины, у которой стоял Сехун.       — Я рад, что ты не опоздал. — улыбнулся молодой человек, открывая пассажирскую дверь. — Надеюсь, что это свидание станет лучшим, в твоей жизни.       — А я-то как надеюсь, — выдыхает парень облачком пара в вечернюю темноту. — Очень надеюсь.