r u n n o w

Джошуа, если бы мог — момент этот растянул на века, на тысячелетия, растянул бы как резиновую красную ленту и где-то в собственном сознании закрепил. Юнсон божественно красив. Красив так, как не могут быть красивы люди. Лишь боги да херувимы на полотнах художников эпохи Возрождения способны красотой с ним сравниться. И Джошуа не может сдержать торжествующей улыбки; его тешит мысль, что Юнсон, такой мужественно-красивый Юнсон, достался именно ему. Именно его самозабвенно целует прямо за стойкой, именно его волосы ерошит, именно ему в грудь утыкается после рабочего дня и именно его заставляет краснеть комплиментами. О, вау, Юнсон весь сам — комплимент. Смущающий максимально, приятный до дрожи в коленях и мурашек по коже. Восхитительный уже тем, что просто существует, дышит, делит землю с другими людьми. У Джошуа кружится голова, когда губы Юнсона касаются его мочки уха и чуть тянут сережку на себя. У Юнсона губы мягкие-мягкие, горячие; их целовать хочется постоянно, чтобы не было никакого дела до разговоров по душам или очередных комплиментов. Минималист Джошуа становится очень жадным, когда дело касается Юнсона. Когда его руки растегивают белоснежную рубашку, оглаживают живот, выступающие ребра, грудь; обнимают за талию, а после вдоль позвонков скользят. Каждое касание — как удар током, и Джошуа немедленно становится от этого зависимым. Облизывает пересохшие губы, чувствует вкус кофе — самого вкусного, приготовленного Юнсоном. Приготовленного прямо за этой стойкой, где они так самозабвенно целуются, забыв даже опустить жалюзи или приглушить свет. Впрочем, нет никакой разницы. Сейчас Джошуа хочет кричать всему миру, что этот мужчина его и только его. Что только его берет за руку, только к нему прижимается ночами, только его волосы расчесывает, повторяя «люблю» искреннее постоянно. У Джошуа дыхание перехватывает каждый раз как в первый, а потом сносит крышу и срывает вуаль стеснительности. Выпустить истинного себя, дать волю желаниям, поддаться соблазну — как же это прекрасно и сводяще с ума. — Хен, ты сейчас прекрасен, — шепчет Юнсон на ухо, губами почти касаясь кожи. И Джошуа от этого шепота окончательно улетает, окончательно вникуда. Закрывает глаза, проваливается в это море и тонет, тонет, тонет без полнейшего желания спасаться. Руки Юнсона все еще на его талии. Холодные до мурашек, до дрожи. Губы Юнсона — все еще кофе на вкус. И Джошуа растворяется в запахе кофе, теряя самого себя. И лишь Юнсон — его ориентир.