r u n n o w

— Думаю, он никогда меня не слышал. Кивал головой, отвечал, слушал, но не слышал. Забывал мои слова сразу, как я их произносил. А потом придумывал отмазки в виде усталости, рассеяности, еще чего-то. — И ты перестал пытаться? — Не перестал. Минхек вздыхает и крутит шариковую ручку в руках, пытаясь сосредоточиться на этом ненавязчивом действии. У него в голове подобно злым осам роятся мысли, кусая одна другой больнее. У Енгука шуршит куртка, когда он убирает челку со лба и на мгновение прикрывает глаза. У Енгука приятная внешность и длинные ресницы, а еще он, в отличие от Юнсона, умеет именно слышать. Он принимает каждое слово во внимание, обдумывает, дает нормальные ответы, а не отговаривается и просто кивает. Наму-то, разумеется, переписка с друзьями или чтение книг всегда были важнее Минхека. Может быть, это его, Кима, вина. Он скучный, не разделяет интересы Юнсона, но как дитя капризное требует к себе внимания и обижается, если не получает его. Юнсон всегда говорил «без тебя тяжело», но Минхек знал, что фраза должна закончиться закономерным «однако с тобой еще тяжелее». — И ты не собираешься съездить к нему? Проверить? — допытывается Енгук, тоже начиная меж пальцев крутить ручку. Досадная заразная привычка? — Не думаю, что мне стоит там появляться. Я, в конце концов, — горько усмехается. — Никогда не был образцовым парнем. — Он тоже, — парирует Енгук. — Самое время это исправить. Если ты, конечно, хочешь. Минхек хочет. Хочет всей душой, потому что знает, как было все неправильно, неверно. Знает, что говорил много лишнего Юнсону, который не слышал. Который до последнего не слышал, и в этот раз даже больше обычного. Может быть, они виноваты оба. Признание ошибок ничего не исправит. — Думаю, исправить это я должен был до того, — голос внезапно становится выше почти на октаву. — Как он погиб в той аварии.