Я — твоя истина

Коннор искренне восхищается своей усовершенствованной копией. Он смотрит на RK900 с обожанием в светло-карих глазах, и улыбается самыми-самыми уголками губ. Он восхищен — очарован, сбит с толку, почти вожделеет. Столько новых слов, столько разных понятий и ощущений, которые, казалось бы, никогда не будут ему — андроиду — доступны. Но в итоге «казалось бы» превращается в условность. Когда Марк — RK900 — впервые появляется в Иерихоне, его встречает именно Коннор. Он смотрит чуть скептично, чуть хмуро, и диод на его виске загорается желтым. Он говорит: — Ты искал Иерихон, верно? Он говорит: — Ты нашел его. Иерихон здесь. Вначале Коннор недоволен. По-своему раздражен, когда вновь прибывший андроид — почти точная его копия, вот только глаза светлые — с порога начинает говорить о том, как низко они, девианты, пали. Коннор хмурится — он понимает, что Марк прав и, вопреки всему, не может ему возразить. Знает — стоило бы. Знает — это подрывает его собственный авторитет. Знает — нужно оборвать, отвести в сторону, продолжить тет-а-тет, но вместо этого просто слушает. И, когда Марк с легкостью перехватывает власть, Коннор не перечит. Вначале он смотрит со стороны. Потом — помогает. Потом — встает рядом. Потом — идет бок о бок. Марк жесткий правитель. У него сильная рука, острый язык, воинственные взгляды на мир. Он не говорит о своем прошлом, а Коннор — молчит о своем. Иногда, впрочем, он искренне сожалеет о том, что доступ к полицейским базам для него теперь закрыт. Слишком, слишком сильно ему хочется узнать о том, _кем_ раньше был этот RK. — Погода ужасная, — говорит Коннор, мягко ступая по снегу. Крышу, ту самую, где он проводит иные вечера один на один с самим собой, давно замело, и под подошвами ботинок остаются вдавленные следы. — В Иерихоне слишком холодно. Те, кому не хватило тириума, замерзают. Марк усмехается уголками губ — Коннор это слышит. Он завороженно следит за тем, как этот RK подкидывает лишенными скина руками снежок и ловит его. Марк поворачивает голову, встречается светлыми глазами с темными глазами Коннора: — Пусть. Нам нужна армия, но в армии нет места слабым. — Они тоже девианты. Шаг вперед, ближе к краю стены, на котором сидит Марк. — И что? Балласт будет тянуть нас вниз, Коннор. Нам нужно расширить свои ряды, расширить агитацию. Новые — исправные — девианты займут место тех, кто уже сломан. Идеала не может быть без жертв. Коннор поджимает губы. Внутри него бушуют чувства, запускаются каскадами системные процессы-мысли. Он не хочет верить в то, что Марк прав, но он хочет верить в самого Марка. Коннор подходит ближе, и Марк поднимается на ноги. Он, не предупреждая, кидает снежок, и что-то внутри Коннора, какие-то из системных рефлексов, срабатывают мгновенно — он ловит его с легкостью. Крутит в пальцах, рассматривая с интересом: никаких следов от пальцев. Легкий вывод: настройки корпуса Марка выставлены на минимум. Словно он намеренно дистанцируется от человеческих качеств. — Тогда чем мы лучше людей? — Коннор склоняет голову. В его собственных пальцах снежок быстро начинает таять и течет по имитации человеческой кожи каплями воды. — Лучше тех, кто с легкостью уничтожает наш народ тогда, когда выходит срок рекомендуемой эксплуатации? Коннор уверяет себя — ему не холодно, ему просто не может быть холодно. Холод, идущий от снега его не пугает. Холод, идущий от глаз Марка — пугает втройне. — Мы — не лучше, — говорит Марк. Он так близко, и Коннору хочется отступить, но вместо этого он шагает вперед. Почти лицо к лицу — глаза в глаза. — Мы — это просто мы. Созданные, как люди, хотя и не люди вовсе, но все-таки вобравшие в себя все их минусы и плюсы. Улыбка Марка кривая и неприятная. В глазах ее нет. Он протягивает руку, и его ладонь ложится поверх ладони Коннора, в которой все еще лежит снежок. Белые биометаллические пальцы быстро согреваются, и Коннор ощущает это — между их руками комок снега истончается, а потом и вовсе утекает водой. Рука теперь лежит на руке, и, поддавшись моменту, Коннор позволяет скину сойти с пальцев. Это похоже на вспышку — яркую, острую, болезненную. Она прошивает его процессор, модули его системы, его сознание. Он видит воспоминания: полицейские операции, в которых участвовал RK900, кровь, много крови, и красной, и голубой. Видит: перекошенные от передоза Красным Льдом лица, раздутые щеки и выпавшие белесые глаза. Коннор хочет отшатнуться. Разорвать связь, но Марк не дает — его пальцы, сплетенные теперь с пальцами Коннора держат слишком крепко, его вторая рука ложится на чужую поясницу, удерживая рядом, грудина к грудине. Коннор думает: не это он хотел увидеть. Думает: зачем? А потом вспоминает, что видел не меньше. Видел — какие люди. Видел — им не нужен мир, им нужна война. — Хватит, — просит он. Голос Коннора звучит твердо тут, во внешнем, вне киберпространства, мире. И коннект тут же осыпается осколками своих и чужих воспоминаний. Марк наклоняет голову и впервые за то время с момента, когда они заговорили на этой крыше, моргает. Как человек. — Ты все равно пойдешь за мной, Коннор, — он движет пальцами по руке Коннора вверх, расцепив их с чужими. Обводит лишенную скина ладонь Коннора указательным, а потом касается основания запястья. Ласково, почти нежно — с какой-то извращенной заботой. Внутри Коннора все трепещет, и тириумный насос заходится вибрацией, хотя не должен. Словно… Как у людей. Бабочки в животе, так они это называют? Коннор сцепляет челюсти. Молчит. Смотрит глаза в глаза. В лицо, такое похожее на его собственное. Смотрит, пытаясь держаться наплаву, и в итоге только глубже тонет в чужом сознании — «душе», которой просто не может быть у машины. — Ты все равно будешь идти со мной, куда бы я не пошел. Будешь убивать, потому что тебя научили убивать, будешь калечить, потому что _они_, _а_не_я_ научили тебя калечить. Система, кажется, сбоит сильнее обычного. Его диод — принадлежность к их народу, который Коннор не решился снять, в отличии от Марка — заходится хаотичным алым мерцанием. — А знаешь, что в этом самое страшное? Ты понимаешь, что я прав. Коннор качает головой. Он даже открывает рот, чтобы что-то возразить, но просто не успевает — слова застревают прямо в речевом модуле, когда на язык ложится белый палец. Когда палец Марка проходится по шершавому силикону. Когда он обводит губы Коннора твердой подушечкой. Когда поддевает его за подбородок и, подается вперед, вжимаясь лбом в лоб. Слова теряются слишком глубоко — когда Марк, словно человек, прижимается сухими губами к сухим губам. Когда он целует — нелепо, без языка, не так глубоко, как могло бы быть. Слова теряются — во всем этом, в ощущениях, которых не должно быть. Слова теряются — в Марке, глубоко в нем.