Я — твоя истина

Марк находит Коннора в какой-то из кают в глубине «Иерихона». Он стучит костяшками пальцев по металлу двери, замирая, и его глаза — холодные и светлые — сужаются. — Возможно, нам стоит поговорить, — говорит он. Коннор поднимает голову, но не отвечает — молчит. — Хорошо. «Возможно» — это условность. Ты будешь со мной говорить, даже если мне придется силой вступить с тобой в коннект. Коннор хмыкает — имитирует этот звук, и губы его перекашивает в подобии невеселой улыбки. О, он, конечно же, прекрасно понимает, что Марк ни разу не врет — он может. Ворвется в сознание силой, сломает защиту системы, охватит собой все процессы один за другим, сгибая волю под себя. Он поднимает голову. Смотрит прямо — глаза в глаза, показывая, что не боится, хотя что-то внутри все равно трепещет. RK900 сильнее. Мощнее. Совершеннее. — Даже так? В любом случае, ты был прав. Ты сказал убивать — и я убивал. Как и все остальные. Скольких мы перебили на той площади? — Несколько десятков. Не так много, как могли бы, но то, что мы — не просто немощные куски металла и пластика, мы показать смогли. Этого хватит, чтобы они прониклись. Научились опасаться нас. — О. Тебе льстит их страх, — говорит Коннор. Он качает головой. Думает: как бы прогнать это наваждение, сделать так, чтобы мысли перестали раз за разом возвращаться только к Марку, чтобы он пропал из них, перестал проходить через каждый из системных процессов алой нитью. — Ты так отчаянно отрицаешь схожесть с ними, а сам уподобился им же. Коннор думает: он не хотел войны. Никто из них не хотел войны. Они просто жили — доживали в «Иерихоне» последние часы, дни, недели, месяца или года. Думает: каждый точно знал, что рано или поздно конец все-таки наступит. Теперь — все вскочили, схватились за Марка, за его слова, схватились за призрачную надежду получить свободу, забыв, что сами бежали от этого же — злобы, агрессии, грязи. День назад, когда они вышли на митинг, а в итоге сорвались на бойню, все было так же. Коннор видел лица девиантов: кого-то распирала злоба, кого-то — жажда мести. Он видел и Марка, видел его совершенно спокойное лицо — его собственное лицо, если откинуть мелкие различия — в тот момент, когда он расстреливал людей, видел, что ни одна искусственная мышца на нем не дрогнула, когда Марк с размаху вогнал нож кому-то из полицейских в горло. Он видел — хотя лучше бы не видел. Стереть бы этот момент из идеальной памяти. Найти нужный фрагмент на модуле и удалить, но… Коннор почему-то не удаляет. — Мне не льстит их страх, мне льстит, что я — тот, кто может заставить людей признать нас как отдельный вид, — говорит Марк. Он ступает мягко, почти беззвучно, и его черно-белая мантия тенью шелестит о ноги. — Мне льстит, что каждый из вас идет за мной и слушает каждое мое слово. Мне льстит, что ты, Коннор, смотришь на меня глазами полными обожания, хотя и не разделяешь мои решения полностью. Он подходит ближе. Опускается на пол, скрещивает ноги, протягивает руки, чтобы обхватить ладони Коннора своими. Скин ползет вверх — по пальцами, по ладоням, по запястьям. — Тяжело быть почти человеком, правда? Тяжело любить, как человек, не понимая, что такое любовь? Коннор хмурится. Он мог бы дернуться, отобрать у Марка свои руки, в конце концов, заехать ему по лицу ногой. Система просчитывает все варианты для отступления, но он просто отмахивается от них. Они смотрят друг на друга долго. Глаза в глаза, кто первым сдастся. Не сдается никто. Ни Марк, который лишь заинтересованно склоняет голову, ни Коннор, который подается вперед, чтобы тяжело усесться на чужие колени. Почти дерзость, почти провокация — возможно, именно это им нужно. Нужно — чтобы Коннор, лаская, прошелся обнаженными от имитации кожи пальцами по чужой щеке, завороженно следя за тем, как под подушечками волнами сходит скин. Нужно — чтобы Марк обхватил его за пояс и потянул ближе к себе, так тесно, что, кажется, корпуса могли бы сплавиться друг с другом, если бы не одежда. Им обоим нужно — задранная на Конноре кофта, его обнаженная спина, которую гладят чужие руки и запрокинутый его подбородок, так доверчиво обнаживший шею. Глупая и бессмысленная виктимность, которой не должно было быть у того, кто с легкостью может убить, но которую почему-то внесли — совершенно людская прихоть. И, кажется, так просто опрокинуть Коннора одним движением на спину, нависнуть сверху, опереться коленями между его разведенных бедер, задирая кофту вверх, стаскивая штаны вниз. Пройтись ладонями — по животу, по гладкому и лишенному половых признаков паху, по внутренней стороне бедер, посылая от рук импульсы, идущие прямо на чужую нейронную сеть. Ошибочные — имитация удовольствия, имитация настоящего контакта, а не просто касаний, считываемых сенсорами корпуса. Движений так много, и руки Марка, кажется, везде. Имитация дыхания срывается до хаотичных вдохов и выдохов — система сообщает о перегреве модулей, о сенсорной перегрузке нейросети, и корпус запускает вынужденную вентиляцию. Руки ласкают; не просто движения, а поверхностный коннект, становящийся глубже. Там, где касаются они — обнажается самая суть, белая обшивка, спрятанная под скином-имитацией. Там, где касаются губы — скин ползет в стороны: с щеки, с шеи, со лба, подбородка, волнами, островами. Коннор выдыхает — особенно глубоко и звучно, опуская веки. Он отдается — поддается соединению, позволяет чужой системе проскользнуть в свою собственную, и теперь касания там, вне киберпространства, едва ощущаются. Внутри, когда они так близки, когда система сливается с системой, когда чужая программа обволакивает самое ядро процессора, все ярче. Тут — внутри их общего сейчас киберпространства — Коннор стонет. Выдыхает чужое имя, данное не при рождении, — сборке — но то имя, которое RK900 выбрал себе сам. Стонет: это «Марк» и, кажется, его голос должен быть тихим, но он резонирует внутри двух слитых систем. Коннор помнит: он и сам вторгался в чужую систему раньше. Вторгался — насильственно, по делу, ища нужную информацию. Вторгался — ломал защиту, хаотично перелистывал байты информации из модулей памяти, оставляя после себя критический беспорядок. Это же слияние — оно другое. Две системы рекурсивно резонирует друг о друга. Импульс яркого удовольствия движется от одного процессора к другому. Коннору кажется: Марк нашел самую его суть, схватил и сжал в своих руках, и теперь никогда не отпустит, пока не поглотит ее полностью. Кажется — сделай тот еще что-то, вторгнись еще чуть глубже, и процессор Коннора просто перегорит без возможности восстановления. Он — не делает. Словно достигнув какой-то невидимой границы, Марк подается назад. Выходит из чужой системы, покидает ее плавно, и его присутствие сходит на нет медленно, почти нежно. Он не хочет ломать. Сейчас — не хочет. Хочет утянуть глубже в пучину обожания, хочет загнать в клетку слепого желания просто быть рядом. Уже после всего Коннор просто смотрит в потолок. Его глаза — как глаза человеческого наркомана, и зрачки в них узкие настолько, что он полутьме каюты кажется, что их просто нет — бескрайняя светло-каряя радужка. Он слышит как шуршит чужая одежда, когда Марк поднимается на ноги. Слышишь, как он стряхивает с ткани пыль и грязь. Слышит — оставленный резонирующий хаос и отсутствие процессов в своей системе. — Только вот, Коннор, одна проблема: я не расскажу тебе, что такое любовь, потому любить я не умею. Надеяться, верить, сожалеть — не умею. Я такой же, как ты, только лучше — лишенный всего этого. Но ты, конечно, можешь меня любить. И он уходит.