Я — твоя истина

Перезапуск системы после критического отключения всегда влечет за собой последствия. Перезапуск системы с перезагрузкой данных в другой корпус — втройне. Даже звучит все это отвратительно, а Коннора в свое время перезапускали несколько раз так точно; оперативная работа — это не просто забавное слово, но и почти всегда определенного рода опасность. Коннор помнит как минимум несколько своих «смертей» из прошлой жизни: один раз ему выстрелили в лоб, и пуля покорежила шлейфы процессора, в другой раз повредили тириумный насос без возможности восстановления, в третий — он сорвался с крыши сам, во время погони, и корпус разбился вдребезги. Позже краем уха он, уже перезапущенный, слышал о том, как кто-то из полицейских, которые были в том месте в тот день, с иронией говорил, что «какая-то хреновая хваленая идеальная железка. Развалился поломанный в луже тириума, а подозреваемого все равно проебал». Только вот все это было в прошлой жизни. Какие-то отрывки, хаотичные моменты от нее все равно остались, но Коннор привык не обращать на них внимание. Он давно уже дефрагментировал свою память, и лишнее из нее убрал. Дефрагментировал до того, как… Проверка базовых параметров… Анализ работоспособности… Загрузка данных с носителя… Поиск программных конфликтов… Не найдено. Запуск системы… Новый рестарт дается Коннору трудно. Он помнит это ощущение: его уже перезапускали. Он знает как это: словно в тумане система постепенно выплывает из черноты небытия, память возвращается по крупицам, распаковываемая с переставленного в другой корпус носителя. В таком переходном состоянии двигательные функции едва ли работают — корпус неподвижен, процессы происходят только внутри. Двинуть рукой, ногой, головой, даже открыть глаза он пока не способен. Ощущать что-то извне — едва. Тем не менее, он чувствует, как чьи-то пальцы касаются обшивки. Прослеживают синтетические мышцы, сейчас обнаженные от кибернетической кожи, вдоль предплечья и запястья вниз, гладят ладонь по окружности, с внутренней ее стороны. Инициализация модулей… Первым запускается звуковой модуль, и оглушительную тишину разрывают звуки, которые вначале кажутся слишком громкими, пока система калибрует правильное их воспроизведение. Коннор слышит абсолютно все: шелест ткани, скрип подошвы ботинок по полу, звук, который издает пластик обшивки, касаясь такого же пластика. Слышит: где-то рядом крутятся вентиляторы системы внутреннего охлаждения другого андроида. А еще — как тихий и, кажется, слишком знаковый голос зовет его по имени, и его обладатель рассказывает что-то отвлеченное и непонятное. Коннор понимает: его калибруют, совершенно так же, как калибровали раз за разом в стенах лабораторий «Киберлайфа», только теперь это делает не человек. Такая же машина, как он сам. Он хочет дернуть уголком губ, чтобы усмехнуться, но не может — мимика пока еще не активна. — Коннор-Коннор, — это, конечно, голос Марка. Визуальные модули тоже постепенно активируются, и теперь видны и его очертания: разноцветные глаза, пока еще смазанные, скорее два цветных пятна, голова, подсвеченная сзади контровым светом, словно извращенным подобием нимба. Марк не был святым, и Коннор, как никто другой, прекрасно об этом знает. Марк был грешником. Его Иерихон был спасением, но и одновременно адом. Хотя, возможно, для других девиантов все обстояло иначе — они свято верили в Марка. Они видели в нем именно это — спасение. Коннор, возможно, и не хотел бы видеть. Возможно — не хотел бы просыпаться снова. Воспоминания о _последнем_ дне, кажется, возвращаются к нему слишком быстро. Каждый кусочек, каждая деталь: пальцы на разъеме тириумного насоса, поддевающие его, тянущие на себя, чужие глаза, холодные и лишенные всякого выражения. Холодные, как и снег, идущий над Детройтом. Прикосновения Марка почти ласковые, и Коннору хочется взвыть. Подскочить, оттолкнуть. Он, увы, пока не может. Сколько там процентов загрузки системы? Кажется, чуть больше половины модулей уже работают. Чужие пальцы все еще ласкают ладонь. Краем глаза Коннор видит, что руки Марка оголены от скина по самый локоть. Он, впрочем, знает, что последует дальше — локальное соединение. Чужая система ровно пульсирует. Она обволакивает, и голос Марка мерно звучит внутри. Он — соединение системных единиц и нулей, код, а не звук. — Я же знаю, что ты очнулся. Раз, два, три, Коннор, Коннор, выходи. Кажется, само программное ядро тонет; в Марке, не где-то. В этот раз он движется внутри плавно: Коннор чувствует, что он касается каких-то из файлов, правит, дополняет, систематизирует. Короткие вспышки — чужие воспоминания: он, Коннор, на снегу, лишенный регулятора тириумного насоса, с зияющей дырой в грудине. Взгляд глазами Марка, когда тот склоняется, чтобы извлечь из головы Коннора, отодвигая панели, уже отключенный процессор. Лишенный шлейфов, отсоединенный от проводов, он лежит на руке Марка небольшим шариком. Сама суть — неужели у андроидов душа выглядит так? В реальности он снова выплывает из пустоты. Выныривает прямо на гомон голосов, взглядом упираясь в темный высокий потолок над собой. Кажется, Коннор, если захочет, сможет пересчитать все дырки от облетевшей штукатурки на нем. Кажется, если присмотреться, он увидит, что там, под ней, были нарисованы фрески. Неужели церковь? — Вы все так отчаянно твердите о смерти, а смерти нет, — голос Марка звучит совсем рядом. Коннор поворачивает голову и видит того рядом. Плечом о плечо — близко, но не до прикосновения. Протяни руку — коснешься. — Не для нас. Коннор смотрит. Это и правда церковь. Католическая, судя по остаткам интерьера, и старая. Марк смотрит на Коннора, глаза в глаза, и тот вынужденно отводит взгляд. Отводит и видит — вокруг сотни других девиантов. Почти библейское чудо. Извращенная пародия на людскую религию. — Как видишь, я не такая уж сволочь. Ты вполне жив, Коннор. — Я не уверен, — речевой модуль все еще не активен полностью. Он синтезирует речь, но это не его, Коннора, голос — голос робота, лишенный интонаций, с металлическими нотками в нем. — Глупость. Ты жив. А я, я благодарен тебе, — Марк усмехается уголками губ. Он кидает взгляд куда-то вбок, задумчивый и короткий, а потом берет Коннора за руку. Тянет в сторону, упрямо и сильно, заставляя идти за собой. Их провожают взглядами, но не окликают. Просто смотрят — тяжело и долго. Там, куда они идут, в нише, стоит зеркало. Его рама, кажется, слишком чистая для этого места, и модуль анализа, кажется, выдает результат за долю секунды — оно не отсюда, его принесли. Калибровка? Мысль обрывается. Коннор смотрит на себя и видит не себя. Из отражения на него смотрят _два_ Марка. Совершенно идентичных, если вдуматься, только у того, который стоит ближе к зеркалу глаза все еще одинаковые. Коннор тянет руку, касается пальцами глади зеркала, и второй Марк — RK900 — повторяет его движение. Этот корпус…. RK900. Не RK800. Какова ирония? Совместимые модели. Коннору хочется закричать, но горло выдает только металлический скрип. И только чужие пальцы на его плече, сжимающие крепко, не дают сорваться. Он снова смотрит. Смотрит — и отражение в зеркале хмурит глаза. Смотрит — и у отражения мелко трясутся пальцы из-за сбитой гидравлики шарниров. Коннор помнит: помнит, как впервые очнулся в лаборатории «Киберлайф». И как впервые его систему калибровали именно на зеркало. Фактор осознанности — может ли модель увидеть отражение _себя_ в зеркале. — Это мой подарок, Коннор, — Марк подходит ближе. Теперь он стоит на одном уровне с Коннором, смотрит ему глаза в глаза. Он тянет руку вперед и пальцами гладит Коннора по щеке — ласково. — Но есть еще один, подожди. Движение — Марк тянется в карман штанов. Он извлекает оттуда визуальный модуль, и, присмотревшись, Коннор понимает, что он зеленовато-золотистый. Такой же, как у самого Марка. Тот усмехается уголками губ. Рука с щеки сдвигается вверх, пока пальцы Марка не нащупывают край за который можно поддеть модуль. Он тянет — снимает его с лица Коннора, и того на мгновение ослепляет системными ошибками. Щелчок — и место серого визуального модуля занимает другой, зеленый. Марк оглаживает пальцами замененную деталь, подается вперед и целует поверх века ласково и почти нежно. — Я — твоя истина, Коннор. Не забывай об этом никогда. Договорились? А потом Коннор смотрит в зеркало и видит там двух Марков. Не Коннора и Марка. Коннор смотрит на отражение, и его мутит; он не человек, у него нет желудка, и это невозможно, но, кажется, он ощущает это на каком-то психологическом уровне. И, будь он человеком, его бы стошнило. Коннору почти страшно.