Возьми моё сердце...

Алексей       Не помню, как мы провалились в сон, даже не помню чем наскоряк обтёрлись, сыто нацеловывая друг друга. В сумерках Ромка бесцеремонно заполз на моё плечо и вырубился первым. Какое-то время пристально смотрел на молодое симпатичное лицо и гадал, как эгоист Лиханов до такого абзаца докатился. Зад напоминал о том, что он у меня есть, и его использовали не по назначению. Зевнул и смежил веки за секунду до того, как в голове мелькнула шальная мысль: а как я завтра буду чувствовать себя в седле?       Проснулся потому, что к моему паху притёрлись тёплым гладким задом. Дыхание Ромки опять танцевало танго. Он всхлипнул и вжался в меня сильнее. Проверил ладонью и оскалился. Полная боевая готовность. Скользнул рукой по его бедру. Дрожь и тихий выдох, как подтверждение — не ошибся…       — Блядское состояние недовыеба. — отчаянно шипит в сгиб своего локтя, куда зарылся лицом. Передо мной не надо долго говорить, я знаю, чего именно не хватило бесу. Осторожно касаюсь губами изгиба плеча, провожу языком по шее за ухом, прикусывая мочку. Где-то в подсознании отложился полёт и приземление тюбика со смазкой в моём изголовье. Нашаривается быстро, Ромка вздрагивает от звонкого хлопка. Блуждаю губами по спине, а пальцами плавно растрахиваю вход, пока он нетерпеливо вгрызается в край покрывала. Я слишком нежен, не понимаю почему, но продолжаю изводить пацана неторопливыми ласками. Размазываю остатки лубриканта по члену, вхожу одной головкой, дразню расслабленный вход, с каждым толчком продвигаясь на пару миллиметров глубже и вынимая вновь. Ромка лишь судорожно глотает стон за стоном, зажимая рот ладонью. Добираюсь рукой до горла с гуляющим кадыком, придушиваю, ощущая сильную пульсацию артерии под пальцами.       — Блядь… Лёх… чудовище… со мной надо пожёстче! — впивается в моё предплечье, когда начинаю надрачивать в медленном режиме прибоя. Ромка, поскуливая, подмахивает, но обнимаю и лишаю возможности ускоряться. Размеренно вколачиваюсь сзади и зажимаю бесу ладонью рот. Несильные укусы в шею и загривок заводят ещё сильнее… пацан выгибается, кожа блестит от влажных разводов. Меня перекрывает от ощущения бессилия этого безбашенного засранца, дрожащего сейчас в моих руках. А ещё демонстрирую наглядно, что хочу его и прощаю… Хочу! Шепчу это пацану в пылающее ухо. Ромку передёргивает в сладкой судороге, и он начинает кончать, чеканя стоны. Догоняю его в два толчка, едва успевая вынуть член и заткнуть блаженно улыбающийся рот поцелуем.       Дрожь гибкого жилистого тела сходит на нет. Пацан вытягивается вдоль меня, неожиданно хватает за руку и кладёт её себе на грудь.       — Что ты там… про сердце пел?       — Чтоб его взяли… — утыкаюсь губами в широкое острое плечо.       — Почему? Никому пока не нужно было?       — Полагаю, да…       — А если найдётся такой деби… в смысле… желающий… — затихает, ожидая моей фразы.       — Тогда… он должен понимать, кого берёт.       — Угу…       Я футболкой затираю на спине Ромыча и на пледе следы преступления. Тихие перешёптывания сменяются мерным дыханием.       Просыпаюсь рано. Странно, ведь в отпуске — махровый безответственный совин со стажем. Пацан спит на моей руке, повернувшись лицом. Мне нравится, как тихо он дышит. И какие длинные у него ресницы. На прокушенной губе запеклась капелька крови. Не бужу. Просто смотрю, почти зубами удерживая руку, которая тянется потрепать по светлой копне волос, провести по ресницам и губам, ведь нежность скупа, а такое утро… может и не повториться. Сжимаю зубы. Осторожно встаю.       Натянув трусы и джинсы, выползаю из палатки, щурясь на солнце, пробивающееся сквозь деревья. Наслаждаюсь прохладой, обнявшей разгорячённое сексом тело, и тишиной, окутавшей палаточный городок. Наши шмотки на верёвках подсохли, но не вижу обуви. Её, скорее всего, в сушилку забрал Каримыч. Что-то мне подсказывает, что Влад пробудился раньше меня. Выбираюсь на берег: на злополучном понтоне сидит опухший Каримыч, цедит кофе из пол-литровой кружки. На меня смотрит, как комдив перед командой «пли», мат запивает, чтобы сразу не «огладить».       — Твою мать, Леший?! Я ж в почётном карауле полночи около вашего логова разврата простоял! Члены не постирали в хлам, кролики?       Нагло выпрашиваю пару глотков кофе, потом потягиваюсь до хруста. Влад смотрит снизу вверх, потом бессильно машет рукой. Правильный настоящий мужик. Он на такие сделки с природой не пойдёт. Ему меня точно не надо пытаться понимать. Ромка       Пить. Писать. Пить. Умыться… Жопа болит?.. Не, не болит. Пииииить!       Похлопав рукой по пледу, не нахожу добровольцев спасать меня от жажды и голодного обморока. Резко сажусь. Встряхнув головой, разлепляю глаза с трудом, такое чувство, что не спал ночью, а предавался разврату… Блаженная улыбка просится на лицо и так и застывает на пару минут, пока осознание происходящего не начинает долбить в мозг.       — Что ж ты, Ромыч, творишь? — спрашиваю сам у себя, боясь даже предположить почему так стало хреново, откуда этот зуд во всем теле, это слабость страшная и в груди, где-то под рёбрами. Всё тянет и сворачивается в тугой ком, и хочется разодрать грудину и вытянуть это новообразование, которое не должно быть во мне, но кроме как расчесать кожу докрасна, ничего не могу. По приезду надо сходить к врачу. Да, обязательно. У меня точно вирус. Заболеваю, что ли? Лёху бы не заразить.       Но сейчас о проблемах насущных. Выползаю, наскоро натянув трусы, в остальное паковаться лень, а я вроде ничего так, могу и в трусямбах прогуляться, тем более мне недалеко.       Выкатившись из палатки — понапридумывали, бля, домиков для карликов — с грацией локомотива прусь в море. Потихоньку сползаются на берег люди, Лёха перетирает с одним из мужиков что-то наверняка важное, но я занят.       Иду. В море. Прямо и не сворачивая, уже тихо скуля от перспективы сполоснуться. Зайдя по колено, всё-таки вспоминаю, что я — человек культурный и воспитанный, матюгнувшись, разворачиваюсь и пру обратно в сторону туалета. Какая-то падла ржёт. А, Лёха ржёт, тогда всё нормально.       Сходил по «делам», пошёл обратно. Искупался, нахлебался воды, попытался поплавать, понял, что из плаванья мне подходит только погружение топором на глубину, со всплытием не особо, решил больше не повторять. Обсох, проснулся, оделся, рванул искать своего спутника, пока его кто-нибудь другой не нашёл. Подойдя со спины и дунув Лёхе в шею (Каримыч сделал в это время «Свят-свят-свят»), отобрал его недопитый кофе в пластиковом стаканчике и очень вежливо, шёпотом на ухо, поинтересовался:       — Как жопа?.. Алексей       От дыхания в шею и скользящего по коже шёпота меня тут же заводит, обдаёт жаром. Шокированный Каримыч, конечно же, ничего не слышит, ему бы ладонью глаза закрыть, чтоб и не видеть, да…       — Она таки на меня обижена. — я отвечаю почти сразу. Ромка       — Поцеловать, где болит?.. — интересуюсь, прицениваясь, как раз удачно стою, пока меня водой не обливает бултыхнувшийся в неё Каримыч, поплывший китом в противоположном от нас направлении. — Чего он такой ранимый? — допиваю остатки кофе и возвращаю стакан Лёхе. — Что?.. Что?! Ну где я опять косячнул, что ты так на меня смотришь? — как будто я что-то сделал не так. — Попу жалко? Так она многоразовая… — я не успел закончить мысль, как меня варварским, совершенно недопустимым образом зашвырнули в воду!       Сижу я в воде, размышляю о смысле бытия: вода по подбородок, штаны мокрые, телефон булькает и плачет в кармане… Пизда гаджету! Чем в Лёху кинуть, я не нашёл, пришлось снять ботинок и кинуть им, замах был так себе, поэтому, конечно, промазал. Не скажу, что сильно сожалею, но нрав требует справедливости.       — Руку подашь? — тяну ему клешню, вынуждая зайти в воду. Нехотя, сцепив зубы покрепче, но идёт ко мне, подтянув штаны по щиколотки. Я улыбаться начинаю раньше, чем он назад пальцы отдёргивает… Маты, крики, протест и «бульк». Сидим уже вдвоём, как два идиота, девки мимо прошли и нас обругали, мол, мы туда поссать уселись, а мы, может, таким образом налаживаем неформальное общение.       Достаю мобильный, Лёха, стирая воду с лица, делает то же самое.       — У тебя водонепроницаемый? — он кивает, я печально выдыхаю. — А у меня нет, — теперь печально выдыхает он. — Дыхание задержи, — прошу мягко, осмотревшись по сторонам, разворачиваюсь к нему корпусом, взяв за плечо, опускаю в воду, погружаясь следом, быстро целую, пока не захлебнулись к чёртовой матери и выныриваю, вытаскивая его за футболку.       — Так, штаны у меня есть, футболки нет — дашь свою, и я не знаю, где ты её возьмёшь, — подрываюсь на ноги, пока он продолжает сидеть неподвижно и смотреть на меня в упор. А я сам не знаю, что это было?! Захотел и всё. — И, кстати, что у нас дальше по плану?.. Алексей       Наши шмотки пришлось прополоскать в проточной воде, благо речушка имелась и настойчиво опресняла морское побережье. Каримыч, когда узнал, что мы остаёмся в лагере ждать, пока шмотки высохнут, чуть не кончился от «счастья». Но при сильном солнце и ветре, мы в палаточном городке задержались лишь до полудня и, надо сказать, к удивлению Перешоги вели себя, аки ангелы.       Когда Ромка удрал в туалет, Каримыч подсел ко мне с мешком подарков: четырьмя банками пива и пакетом обалденно пахнущей вяленой рыбы. Я понимающе подношение принял и пообещал, что уже сваливаем, а в следующем году приеду вряд ли. Влад приподнял соболиную бровь:       — А с парнем… как будет?       — Ты чего, Каримыч? Он же не маленький, сам решит.       — Ты в курсе, что ты с ним другой, Леший? Ты… такой же, каким раньше был… Без тормозов и лишнего здравого смысла.       — Это плохо? — эффектно щурюсь.       — Это не по возрасту, сечёшь? — Влад закуривает. — Или поиграетесь и разбежитесь?       — Я… ничего не забыл, Каримыч. — говорю тихим, глуховатым голосом. — Может поэтому и часто сбрасываю скорость на полпути, чтобы случайно не заехать обратно… в прошлое дерьмо… И пацана я не привяжу к себе, если сам верёвку не подаст. Не переживай, старый друг. И бывай!       — Передавай привет Егерю! Скажи, что я и сам наведаюсь к концу сезона.       Застываем в крепких объятиях, от которых лично у меня всегда рёбра трещат. В трёх метрах вижу панорамно подзависшего Ромку, протягиваю ему пакет. Подходит, берёт, пытливо осматривая мою персону.       — Мне, что, отойти и отлить спокойно нельзя? Чего случилось опять?       — Ничего. — жму руку Перешоге. — Влад, не теряйся — звони. Первое января у меня.       Потом, обнимая Ромку за плечи, почти насильно волоку его собирать вещи. Упирается, как стадо ослов, упрямо вывёртывается из-под руки, тихо матерится. Пока не вжимаю его в дерево в более-менее безлюдном месте. Он роняет пакет, чтобы клещом в меня вцепиться, а я целую эту заразу взасос, вбиваясь коленом между ног и сжимая в кулак волосы на затылке. Наконец, он отбился, запарившись меня пинать и покрываться красными пятнами от злости.       — Что за игры в загадки и скелеты в шкафу? Пиво, рыба, обнимашки! Загадочный за Егерь впереди?! Ладно хоть не позади…       — Скоро узнаешь. — усмехаюсь и опять тяну к себе. — Там банька в лесу. Я тебя попарю… А Егерь, он и в Африке егерь, следит за порядком, чтобы браконьеры не борзели.       — Хули браконьеры, когда ты борзеешь? Так и будешь меня возить по местам былой славы?       — И? Что-то не устраивает? Скучно? — пытливо смотрю в голубые глаза с расширенными зрачками. — Остались сутки до конечного пункта. И ещё… вспомни кто я… вспомни… кто ты. Вспомни, как нас штырит друг от друга. Нет? К чему всё усложнять? — разворачиваюсь и иду вперёд, немного злясь. По шелесту шагов за спиной понимаю — пацан следует за мной. Нет, ну никто и не мечтал о большой и чистой любви, но меня словно начали ограничивать. Хочу его. Сильно. Часто. В многочисленных позах. Но… мне казалось, что контролирую ситуацию, понимаю: чего оба хотим. Сейчас же просто в ахуе! Если это не ревность, то я — не Леший. И кстати, я не хочу, чтобы он сейчас психанул и рванул от меня прочь. Круто разворачиваюсь: меня жёстко имеют взглядом.       — Ром, я ж не сволочь конченная, чтобы замутить с тобой, и при этом продолжать ходить налево, хотя я тебе… подписку о невыезде не давал.       — Ну-ну. — он сплёвывает в сторону. — А ничё так покусались, а? А то так ванильно было, что тошнить начало.       Рома меня обруливает и залезает в палатку, пару секунд выгодно демонстрируя задницу. Меня накрывает. Влетаю следом и влипаю в спину, обнимаю жадными руками крест накрест, потом жестоко кусаю в плечо. Терпит, лишь свистит дыхание через сжатые зубы.       — Я тебя опять выебу, Леший.       — Конечно… — смачно целую туда, где ещё алеет укус. — Мечтать не вредно, вредно — не мечтать.       Едем по трассе вперёд. Меня действительно охватывает то самое, припрятанное подальше чувство раздрая и беспредельной свободы. Кто хоть раз писал с дороги на обочину, смущая только облака в небе? Тот меня сразу поймёт. Скорость усреднили, сняли шлемы. Видели бы вы огромные Ромкины глаза! Как блюдца. Дитё дитём. А можно? Нет, блядь, нельзя. Сейчас ворона подлетит и высером оштрафует! Здесь свободная зона выхлопа. Всё законно. Но за жизнь свою отвечаешь сам. И вокруг видон, хоть кино снимай. Пацан первый раз в своей жизни «крест» сделал — руки раскидав, проехал по планете с диким воплем обрусевшего индейца-каманча. Я курил и наслаждался жизнью. Потом учил его ставить «Стид» на одно колесо, но это дело не быстрое. И мы всю воду из-за сушняка выхлестали. И я мучительно вспоминал добрым словом Ромкиного отца. Такое впечатление, что мужик для сына только поучаствовал в зачатии, научил пить, курить и материться. А за остальное — природа позаботилась. Но при всём этом с пацаном отдыхала душа. Себя он мне напомнил, что ли… давным давно… Жаль, плавать научить не успею.       Вспомнил, как трахались в прибое, сощурился, собирая языком сладкую ломоту по зубам. Кайфово… было. И отчаянно. Повторить бы…       Ромка уже подъезжал, матерясь на свою косорукость, после очередной неудачной попытки выехать на заднем колесе, хотя переднее уже получилось от трассы оторвать.       — Ты сколько этому учился? — злится пацан, отбирая у меня окурок и делая глубокий тяжок. — Или это я такой умелый?       — Не гони коней. И я не за один день намастрячился.       Губы Ромы досадливо кривятся, а я на них смотрю. Ловит взглядом моё вожделение, приближается, потихоньку отодвигаю лицо. О, игра! Приподнимает резную бровь, давит нагловатую лыбу, делает резкое движение ко мне, я отдёргиваюсь, хотя хочу наоборот: засосать по самые гланды и… Нет, трахаться на трассе — это уже перебор! Хотя… пацан уже облизывает губы.       — Ну и лады. — снова седлает старичка «Стида».       — Ехать пора. Будет ещё время потренироваться. Нам сто двадцать километров до грунтовки, а потом пятьдесят до домика Егеря.       — Если не по пути, так чего едем? — буркнул пацан.       — Со старым другом повидаться надо. Ты против? Там прикольно. Тайга, орехи, дикий мёд, дичь, банька и «шершовка». Не Мартына ж за встречу пить? Пивас с рыбой на опохмел! — кладу ладонь сзади на Ромкину шею, начинаю выминать, мне нравится её крепость.       Пацан пытливо смотрит.       — В общем и целом, давай заедем. Там хоть цивильная избушка или каменный век? — нагоняет вид, что соглашается нехотя, типа мне одолжение великое делает. Я улыбаюсь.       — Цивильная, не бзди.       Уже перед самой отправкой лезу в кофр и выуживаю старый «Самсунг» с трещинкой на экране — запаска моя на нечаянный случай. Заряжаю всегда оба. И в этот раз Каримыча попросил. Рома смотрит уже смущённо:       — Ты, Дед Мороз, что ли?       — Ага, на полставки. Бери. Ты, кстати, карточки так и не заблокировал. И домой позвони, чтоб знали о твоих планах. Сегодня понедельник. Фест в среду-четверг. Пятница–суббота на дорогу назад с минимумом заездов и остановок.       — А вторник?       — Хорошо, если не забудешь. — мне хочется ржать. — Медовуха у Егеря зачётная.       — Э, Леший, сразу говорю, я на групповуху согласия не даю, только если ты снизу.       — О, как. — проверяю шлем, любовно поглаживая старые коцки. — Нет, Егерю с нами не по пути, не того направления мужик.       — То есть просто… понимающий?       — Типа того. Мешать не будет. Ромка загадочно смотрит, потом заглядывается на мой обтянутый джинсой зад.       — Даже не думай! — мои глаза темнеют.       Едем довольно быстро — под «сотку», продолжая выпускать внутреннего зверя. Мне кажется, или Рома в седле уже сидит увереннее? Не так зажимается в плечах и ноги держит шире, а не осторожничает, давя коленками по бокам байка. Любуюсь, не королевская посадка, конечно, но для новичка очень даже прилично.       Время катится к ужину, а мы кроме шашлыков и разогретой картошки с утра ничего не ели. Впрочем, зная домовитость Егеря, голодными мы спать не ляжем. И трезвыми. И грязными.       Егерь, в миру Кирилл Горин, вполне осознанно отдалился от цивилизации, но ретроградом не был. И, выбираясь ко мне зимой, профессионально насиловал всевозможные гаджеты. Однако прозвище "Леший" ему подошло бы больше, чем мне. Сильный большой лесной мужик с длинными руками, молчаливый, бородатый. Надо ли говорить, что безлицензионные охотнички быстро попритихли, когда Егерь тут поселился?       Не по пути, конечно, но полтора дня я Киру всегда выделял. Он меня просто ждал, ведь связи в домике не было, но по дороге на фест я заезжал обязательно.       Кир встретил нас почти на полпути довольно приличной грунтовки, сидя на колясочной «Ямахе» и гоняя во рту сигарету. Обнялись. Я представил Ромку. Егерь добродушно улыбнулся, когда я перекладывал в люльку пакет с подарками от Перешоги. Пиво в тайге дефицит. Пацан недоверчиво осматривал длиннорукую фигуру и шутить пока не пытался.       За Киром мы добрались до добротного приземистого лесного домика. Рядом уютно смотрелись небольшие строения-срубы: зимний туалет, баня, тёплый сарай, гараж и несколько клеток. От всего увиденного веяло стариной глубокой, но Ромка, похоже, не унывал. Лихо облазил территорию. Поржал с клеток:       — Для браконьеров, что ли?       — Нет, для животных. Подранков. — пояснил Егерь. Голос у него был глухой, бархатный и низкий, как отголосок грозы. Рома даже притих, но инспекции не прекратил. Около одной клетки отчаянно вжался в прутья.       — Тигра! Живой! Леший, ты глянь!       Я и Кирилл подошли. Егерь достал трехмесячного тигрёнка и объяснил, что подобрал бедолагу рядом с израненной матерью. Тигрица издохла, а мелочь он оставил на время подкормить, сообщив по рации местным защитникам природы, чтобы приехали и забрали в питомник, пока не подрастёт. Ромка выпросил зверя на руки и, хоть и был немедленно оцарапан, радости имел полные штаны. Горин прятал улыбку в бороду, потом меня тихонечко оттолкал в сторону.       — Леший, это кто?       — Это Роман. В смысле… дорожный роман.       — Ясно. Не унимаешься?       — А надо? Дай пожить.       — Живи. — Егерь разводит длинными большими руками. Я практически уверен, что пацан не слышал ни слова из этого диалога.       Кир накрыл на улице в небольшой беседке. Решётку он сам вырезал, руки у мужика не только большие, но и золотые. Я по молодости залипал на них, и не только на них… Если честно — и Горин это знал — я его хотел. Потом только не одноразовый звоночек совести меня отрезвил. Кира не надо было тянуть в мою зону отчуждения, превращать его из личности в используемого мной в корыстных целях прямоходящего. Кир притащил чугунок с обалденно вкусно пахнувшим варевом, мощный бутыль с золотистой чуть мутноватой жидкостью, на дне которого лежали трупики шершней, кусок вяленого мяса и булку хлеба.       — Горин, ты уже и булки печь умеешь? — протянул я, отламывая хрустящую краюшку, но у меня её уже вырывали из рук.       Егерь порезал хлеб, мясо и луковицу, Ромка крутился рядом, как щен, дожёвывая хлеб и воровато подбирая обрезки мяса.       — Кир, а что в кастрюле? Запах — слюной захлебнуться.       — Картошка с зайчатиной.       — А звери в алкоголе сдохли — это так надо или нечаянно?       — Так надо. Тебе лет сколько?       Ромка строптиво вздёргивает нос.       — Ну начина-а-а-ется…       — Шуууутка! — Егерь хлопает пацана по плечу. — Леший, тащи стаканы, я их на веранде просушить оставил.       Первая миска рагу улетает в каждого за пять минут. Жахнули за знакомство по полстакана сладковатой щиплющей язык самогонки. Роман посмаковал последний глоток, громко проглотил, прислушался к себе.       — А хорошо пошла. Слабенькая только.       Мы с Егерем переглянулись, и Кир стал дозы пацану заметно уменьшать. Медовуха — вещь та ещё, пьётся кваском, а потом в ноги шибает, что не встанешь.       Ромыч веселеет. Шальные глаза уже берут меня измором, знает же, зараза, как на него реагирую. Двигается бедром к моей ноге, потом нетерпеливо постукивает подошвой о землю.       — Леший…       — М? — мы с Кириллом перетираем гору новостей за полгода, а у этого энерджайзера, судя по всему, выхлоп «горит».       — Ром, погоди, а? Иди тигрёнка посмотри.       — Я его уже видел. Леееешиииий! — тянет уже капризно. — Где тут туалет? — угарает, что ли?       — Везде. — я обвожу рукой вокруг. — Но далеко не отходи.       Встаёт, с ойканьем оступается и приседает на ватных ногах. По его глазам, вижу: не ожидал такого притяжения земли.       — Сильно надо? — склоняюсь к самому уху.       — Да, в ушах уже булькает. Кир, а когда шершней пробовать будем?       — Оооо, кому-то больше не наливать!       — Я не стеснительный, сам возьму. Ромка       — Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе… ох, бля, как близко иллюминатор! — схватив в охапку ближайшую березу, крепко держу, а то упадёт, убьётся нах, а природу нужно беречь. Что ж меня так плющит не по-детски? Голова трезвая, а язык заплетается. И ноги. Вообще ровно не стоят. И всё так плывёт и кружится. Надо подышать.       Перебираясь от одного ствола к другому (вы, пошляки, это неправильно прочитаете, я перефразирую), от одного дерева к другому, плетусь на свежий воздух. Злыдни остались болтать о своём, о «детском», жуков попробовать мне не дали, ещё и мелочью обозвали, не зря я на прощанье Кириллу шепнул, что мне вообще семнадцать, я просто с дороги старо выгляжу, вот он на Лёху зыркнул, пускай ему теперь мозги вправляет про растление несовершеннолетних. Сам виноват. Нечего было меня динамить.       Пока скитался по лесу, отмечая заметный прогресс в трезвлении… ну конечно, бля, заблудился! Ещё бы. Я и без косяков? Да такого же просто быть не может! Вот сейчас меня найдут дикие грибники, изнасилуют, ещё и гриб в жопу засунут, они такие, с них станется, а я красивый, им точно понравлюсь…       Слышу писк. Тихий, едва слышный, но даже с моей пьяной высоты показавшийся болезненным. Иду на звук, вдруг это очередная жертва грибников-насильников… Так, Романовский, соберись. Выйдя на опушку, понимаю сразу две вещи: первая — гулять одному в лесу — нежелательно, вторая — я ещё не допился до чертей и реально снизу, из довольно глубокой ямы, пищит что-то мелкое и лохматое. Подойдя поближе, сажусь на корточки: на щенка похож, только маленький совсем. Надо животину выручать, сам не выберется, да и я вряд ли, если туда свалюсь. Гравитация против меня, к земле так и тянет, ещё и трава скользкая, но в последний момент уцепился, чтобы не грохнуться. Стащил футболку, скинул псине, оказался умный, наверное породистый, зубами вцепился и висит, болтается. Остроухий, серый, на волка немного похож, только жирнючий и царапается, когда ему пузо чешут.       Пока я размышлял, что с ним делать, ответ пришёл сам. Причём в прямом смысле: из-за заросли густого кустарника сначала послышался рык, от которого бросило в холод, потом тихий треск сухих веток, подминаемых мощными лапами, и уже потом скалящаяся волчья, сука, морда!..       — Чего смотришь? — спрашиваю у щенка, отметая вариант, оставить его себе. Он забавно шевелит ушами и глазеет по сторонам. Я тоже глазею: с высоты метров десяти хорошо видно, только страшно, особенно когда обезумевшая мать на дерево кидается, когтями срывая по слоям кору. Хорошо, что пьяный, трезвый бы уже заорал.       Нифига я не «лаки». Лох, не иначе. Самый настоящий. И мелкого с собой затащил. Нет бы мамаше оставить, глядишь и ушли бы, а теперь кидать его с такой высоты — страшно, не зря же я его спасал. Он ещё пищит, когда руки мне исцарапанные не облизывает, передаёт матери «привет». И Леший у меня неправильный, должен свои владения охранять, а он с другом пьёт, а я тут сижу, загораю, в предзакатных сумерках… Алексей       Свою норму с кировским зельем я знаю, у меня шторм по-другому начинается: мне хочется много курить и… И. Оглядываюсь по сторонам в поисках объекта желания, вспоминаю, что он усвистал «до ветру» и уже, блядь, довольно давно. Егерь по глазам моим считывает беспокойство и усмехается. Коротким свистом призывает красивого поджарого овчара, помесь собаки с волком. Я с наслаждением вцепляюсь в большую умную морду, глажу, треплю уши.       — Браун, дружище, помоги найти одно наказание, а? А то ж меня совесть сглодает. — Кир даёт понюхать куртку Ромки и указывает рукой в направлении, куда ухромал пацан, сам встаёт, чуть покачиваясь, проверяет крепость больших ног.       — Леший, жди, сейчас ружьё возьму.       — А это-то зачем?       — Всякое бывает. Тут недавно браконьеры веселились, зверьё разогнали, а голодные волки до самого посёлка добрались. Браушка с ними пару раз бился. Жди, я сказал! Он бы орал, если что. Тут эхо сильное.       — Орал бы он. — буркнул я, прикусывая губу. Сам хорош трепаться, напоил пацана и из виду потерял.       Кирыч уже выходил из избушки своей, проверяя оружие, к нему бесшумно подлетел овчар. Взглядом Егерь велел мне топать следом.       По тому маршруту, как петлял Браун, я понял, что Романа нехило шкивало от ёлки к ясеню. Да и отошли мы прилично от дома, прежде чем я услышал гулкое рычание зверя. Пёс сразу ощерился и замер.       — Ату, Брауша! — коротко рявкнул Егерь, и овчар рванул исполнять приказ бога-человека.       Мы подходим следом с подветренной стороны, Кир уже ружьё приноравливает. На поляне картина маслом… явно растительным… Дерево, хрен знает какой породы… на нём сидит Ромка и молчит, а вокруг ствола вьюном вьётся страшнючая облезлая зверюга. Пару раз бухнул хриплым лаем Браун. Волчица прижалась к земле и, по сему было видно, что уходить она не собиралась.       — Ты у неё добычу, что ли, отнял, наказание? — ору сбоку. — Тебя спасти? — ну это уже традиция!       — Волчонок! Кто ж знал, что её? Думал — щен приблудился. — по голосу слышу: устал… сильно устал.       Браун отогнал щёлкающую зубами дикую суку. Пока Егерь держал безумную мать на прицеле, я помог пацану слезть с ветки. Рому колотило, я забрал у него зверёныша, мельком осмотрел оцарапанные руки.       — Напугался? — тихо, как маленького спросил, а он на меня косится из-под чёлки, глазами стреляет.       — Нет. Огорчился. Ещё немного и свалился бы вниз. Скучал бы по мне?       Егерь взял волчонка, отнёс к кустам, откуда рычала его мать. Вынул из сумки пару мёртвых зайцев и швырнул им. В ответ — неожиданное молчание. Только лохматый шарик рванул на запах еды и родного существа.       Егерь воззрился на нас с Ромкой.       — Его в туалет больше одного не отпускать. Это понятно? Сейчас пить чай с баранками, трезветь и в баню.       — А может… все-таки стопочку нальёте?.. Так сказать, для храбрости?..