Возьми моё сердце...

Алексей       Интересно, но в руках мы себя с Романычем удержали, и дальше поцелуя и взаимного морального изнасилования взглядами не пошли. Пока. Ближе к вечеру нас позвали. Вылазим из палатки, как братья-близнецы в одинаковых джинсах и одинаковых, бля, футболках. В одном магазине, что ли, незаметно для себя отоваривались? Девчонки, которые за нами пришли, в кулачок хихикают и поправляют на головах огромные венки из листьев, веточек и цветов. Волосы распущены, как у русалок-мавок, платьица простые, ноги босые, глаза наивные, как будто из другого мира. Откуда такие народились? Скашиваю глаза на Ромку, пацана не узнать. Действительно — «би»! Тут же приобнял за плечи двоих помельче, одной, что-то на ухо промурчал, вторую — в щёку быстро чмокнул. И не увидел, наверное, как на меня в упор смотрят бархатные золотисто-карие глаза. Молодая женщина… около тридцати двух… трёх… рыжие волосы плетями по плечам… Делаю шаг.       — Привет, Риш.       — Привет, Леший! — даётся в руки со зрелым пониманием того, что она мне нравится, но ровно настолько, чтобы было хорошо и приятно нам обоим. Я знаю её лет пять, и каждый раз… это один раз… как прививка на целый год, чтобы получить странную мистическую силу этой природы вокруг. У неё семья, двое детей, надёжный мужик рядом, которого она любит и не бросит никогда. Но каждый год уже пять лет, она едет в этот палаточный городок, чтобы встретить меня. И я целенаправленно заруливаю сюда, чтобы не обмануть её ожидания, насытить чувственность, напомнить, что живая и имеет право на ошибки. Молчаливый побег и договор с совестью. И снова… ни разу ни одной просьбы остаться. Словно я — ключ, чтобы отомкнуть свободу, выгулять её на свежем воздухе, зарядить особой энергией и… отпустить в привычный мир.       — Опять гонишь на фест?       — Угу.       — Как семья? Не надумал к жене вернуться?       — Риш, не смеши! Второй раз её на те же грабли? Пусть ищет нормального мужика. — осторожно обнимаю за гибкую мягкую талию. Знаю, что сволочь. Знаю. Но за это не сажают. Ирина тянет меня за девчонками, которые увели Ромку.       — Что за фактурный парниша? Твой?       — Свой собственный, Риш.       — Так я и поверила! — карие глаза смеются.       — Ты мне лучше, рыжая, скажи, что Влад Каримыч в этот раз удумал?       — Песни, танцы, стихи, байки у костра — всё, как обычно! Как ты любишь! — встаёт на цыпочки и тянется к губам. Поднимаю глаза и вижу напротив метрах в трёх серьёзное Ромкино лицо. На пару секунд серьёзное, потом его искажает недобрая многообещающая усмешка, а я незаметно для женщины, застывшей в поцелуе, развожу длинными руками.       Пацан круто разворачивается и исчезает в кустах. В этом месте лес подступает к самому побережью, и именно этот лес бережёт наши с Иринкой тайные встречи. Женские руки, от которых не отвыкаешь никогда, обнимают мою шею. Плоть откликается на горячий нетерпеливый призыв её тела, и вдруг… странное чувство вины делает шаг вперёд, и я мягко останавливаю подругу. Карие глаза становятся очень взрослыми и понимающими:       — Спасибо, Леший. С тобой было очень хорошо.       Я киваю и сглатываю горьковатый комок в горле, даже не задумываясь, подсматривает ли Рома из кустов или упиздовал за девчонками. Мне нечего доказывать. И некому. А раскрутить маховик я смогу на раз-два. Просто Риша такого не заслужила — это факт. Может с этого лета она наконец-то разберётся в себе и перестанет метаться.       Чуть позже за Ириной выхожу на берег. Там уже на покрывалах накрыт ужин, умопомрачительно пахнет шашлыками, малосольными огурцами, печёной картошкой и жареными помидорами с луком — незабываемые запахи правильного бесшабашного лета и молодости, от которой постепенно сам и отказываешься, напяливая латы солидности и респектабельности. Вот это отдых! Вдыхаю полной грудью свободу, а сам выцепляю зорким взглядом Рому в окружении наяд. На нём уже какая-то странная рубашка с вышивкой навыпуск и венок на голове. Во рту недоеденный огурец, который крайне провокационно смотрится в пухлых губах. Не Ромка, а Лель! Девчонки ластятся, смеются, и пацан в их компании, как рыба в воде. Но если бы не знал, каким неистовым и горячим бывает этот светлоголовый бес, как поглощает мои ласки, как просит новых, как стонет и матерится всякий раз, когда нахожу очередную кнопку «пуск», тянется ко мне сначала душой, а потом… Сейчас меня взглядом откровенно посылают. Хмм. Ну и лады!       Подхожу к Владу, тут же получая стопку коньяка и небольшой шампур с двумя кусками мяса, политыми соусом. Блядь, вкуснотища! На природе коньяк замахивается без смака и этикета, как водка. Каримыч знакомит меня с двумя солидными людьми, впервые приехавшими на отдых. Крепко пожимаем руки, по-деловому пристально впиваемся друг другу в лица. Хватка крепкая, взгляды цепкие, под футболками и свободными шортами скрываются такие же, как и я, деловые люди. Тот, который Андрей, узнав род моей деятельности, тут же суёт визитку и скалится. Михаила похоже больше интересуют девочки, чем полезные знакомства. Каримыч наливает по второй. Общение не напрягает, а напрягает неизвестность. Что моё наказание задумало? Ромка       Вакханалия с танцами и плясками закружилась, как сломанная карусель, все сильнее набирая обороты. Уже не карусель — мясорубка, а я — кусок мяса. Девчонки почему-то решили, что я похож на какого-то бога из древнеславянской мифологии, и задумали обыграть обряд. Я честно спросил — не жертвоприношение ли это будет, очень уж они загадочно на меня пялились, но меня клятвенно заверили, что нет.       Венок на голове мешает, и всё от него чешется. Толпа людей вокруг вызывает головную боль и лёгкий приступ паники, несмотря на все многообразие хорошеньких тел и личиков вокруг. Лучше бы я прибухнул.       Выкатив к воде небольшой деревянный понтон с пьедесталом, а заодно и меня, указали мне лезть на него. Ну я и полез… Согласен, грации могло бы быть и побольше, но я не виноват, что он уже намокший, скользкий и всё время бултыхается. Встал, держась зубами за воздух, они песни орут, красиво так, я даже заслушался, пока не понял, что до дна я уже при всем желании не достану. Блядство!       Юные нимфы доголосили, на нас с берега косятся все, кто только может, машут вверх, предлагают встать. Сектанты, бля. Точно утопят.       Встал. А что дальше делать — я не посвящён. Экспериментируем! Бёдрами качнул, рубашку расстегнул, с плеча приспустил, мне тут же нимфы совсем не нежным голосом шипят, что боги так себя не ведут, пришлось обратно запаковываться. И тут такое началось: все, кому не лень кинулись в воду, с криками, смехом… я чуть не обделался от радости, потому что одна из девах, та, что меня сюда затащила, шепнула, что смысл в игре — поймать меня. Супер. Я счастли-и-ив: особенно вон тот пузатый дядька — хорошо за шестьдесят — больно резво кинулся.       Оперативно сползаю вниз, проклянув все их народные гуляния, лучше бы просто напоили, или хотя бы сначала напоили, или спросили умею я вообще, блядь, плавать! Ныряю в воду, почти бесшумно, благо бабёнки тут не просто так со мною трутся, защищают.       Ухожу с головой под воду и гребу в сторону от них, оставив венок, как последнее напоминание обо мне, лежать на поверхности. Надеюсь… я в ту сторону погрёб… Алексей       Пью коньяк, почти братаясь с мужиками, они уже покупают байки и в следующем году рвут со мной на фест, как вдруг вижу нездоровую движуху в не совсем трезвых массах культурно отдыхающих. Каримыч сразу начинает давить лыбу и перстом показывать на берег:       — Посмотри, Алекс, как за пацанчиком-то ринулись!       — За каким? — откровенно туплю, потому, что ответ слишком очевиден. За белобрысым. Большеротым. Симпатичным бесом, подписавшимся на очередную афёру. Где он, кстати, завис? Скольжу взглядом по толпе, забегающей в воду, а метрах в пяти от кромки воды…       — Ёбаный в рот! — у Андрея с Михаилом отвисают челюсти. — Каримыч, это чудо плавать не умеет!       Быстро рассовываю по свободным рукам то, что держал в своих. Футболку сорвал, на штаны времени не хватило. Пацан ушёл под воду с головой, а я уже догонял ораву купальщиков, практически расталкивая возмущающийся народ. Минута, и я врезаюсь в водяную гладь. Несколько секунд, и хватаю рукой край понтона, вытирая лицо рукой, осматриваюсь. Венок Ромыча гордо дрейфует рядом.       Смотрю на бледных притихших девчат:       — Где Рома? — глуховато вопрошаю, стараясь быть спокойным.       — Вот… только тут был… Правда, девочки? Потом в воду спустился, и… пропал! — пискнула самая смелая и почему-то, дурёха, распустила губы в плаче, как самая виноватая. А к понтону уже подгребали первые соискатели. Я покачал головой и нырнул. Глубина, конечно, смешная, но благодаря достаточно прозрачной воде, видно болтающиеся ноги Ромы, плывущего догонять заходящее солнце прямо в море. Оттолкнулся, всплыл, зацепил какого-то дядьку с сальным взглядом, набрал побольше воздуха, и снова нырнул. В несколько размашистых гребков догоняю пацана, хватаю за пояс джинсов, естественно, пугаю, и он начинает тонуть.       Проволакиваю в сторону и помогаю всплыть. Плюётся водой и жадно хватает воздух.       — Тебя спасти?       Это уже карма какая-то, свыше предначертанная. Вместо мата, повисает на шее и мокрыми губами врезается в мой рот. Любимое ДТП. Чудовище.       — Я где-то это уже слышал, — отвечает на мой комментарий, — Ёбаная ты бабайка, я чуть море не испоганил. Хочу на берег. И в туалет. Туда греби! — и машет рукой в сторону заводи, где деревья к самой воде подобрались. Ромка       До берега мы доплыли быстро, как землю под ногами почувствовал, перестал Леху душить и сам погрёб, выбираясь на берег и отплёвываясь от воды.       — Какая-то неправильная молодёжь пошла. Что это вообще было? — разваливаюсь на песке, Лёха садится рядом, осматривая меня обеспокоенно.       — Да живой я, не парься.       — А если бы я не успел?       — Пил бы потом и плакал, — прыскаю со смеху. — Ты видел, как за мной старикан дёрнулся? — не могу перестать скалиться. — Он бы точно доплыл. Хотя… я бы тогда сам утопился.       — Слишком взрослый?       — До хрена опытный, — перевожу дыхание, блаженно прикрывая глаза.       — Ты можешь без приключений? — звучит то ли философски, то ли риторически, совсем близко. Чувствую на лице тёплое дыхание.       — Тогда я бы не встретил тебя, — утверждаю безапелляционно, лениво вскинув руку, обнимаю Лёху за шею и тащу к себе. Наверное… слишком по-собственнически, но он и не думает сопротивляться.       — Кто-то в туалет хотел…       — Перехотел.       — Рома?! — вопят почти рядом, топая по лесополосе и шумом конкурируя со стаей слонов. — Ромочка?!       Разочарованно выдыхаю.       — Нашли, черти, — нехотя открываю глаза, ловя на себе прицельный тяжёлый взгляд, в котором кроме животного желания вообще ничего не вижу. Тело молниеносно покрывается мурашками, а плечи вздрагивают, и бросает в жар. — Целуй давай, пока не рассекретили, — произношу уже в губы, почему-то шёпотом, притягивая его вплотную к себе. Алексей       Мог бы и не просить. Зараза. Обнимаю до хруста, чтобы понял, как я могу беспокоиться, одной рукой сгребаю в жменю мокрые пряди волос на затылке. Ромка приоткрывает рот, взгляд туманится. Врываюсь сразу с языком, потом только доходит, что имею шашлычно-коньячный вкус и в принципе, организм «на хорошем веселе». Второй рукой сжимаю поджавшийся зад, опять же сильно. Выдох в рот, и мой член, изнывая, упирается пацану в бедро. Целуемся слишком горячо, Ромка лихо перехватывает инициативу, накрывая ладонью моего «бойца» через ткань. Мои губы почти искусаны, ревностно, ярко… словно пытается этим что-то сказать. Шаги всё ближе… за кустами… тяжёлое дыхание… нас зовут… Нет нас! Волшебный лес, скрой от глаз меня и моего беса.       — Подрочить не успеем… — стонет Ромка, освободив мой рот. Дышу. Смотрю, как он слизывает тонкую ниточку слюны и вдруг резко встаёт. — Ладно, могу и потерпеть.       Поднимаюсь следом, видон у обоих, конечно, аховый: на мокрых джинсах бахрома из мелкого сора, губы припухшие, глаза шальные. Через секунду из ближайшего куста выламывается Каримыч.       — Живы! Слава те! Ромка        — Мы тоже тебе желаем здравия. — копирую его интонацию, стряхивая песок со штанов, но получается не очень, и надо бы переодеться. — Особенно он. — типа промазав мимо цели, указываю Лёхе на пах, а не на грудь, быстро отдёргиваю руку и, как ни в чём не бывало, плетусь в лес.       Настроение более чем игривое. Даже не так, животное желание на природе становится ещё сильнее. К тому же не помогает отвлечься взгляд, жгущий лопатки, тяжёлые шаги за спиной, и даже дыхание кажется провокационным.       Прячусь в палатке, стаскивая мокрые шмотки, потом натягиваю запасные: простые тёмные джинсы и чёрную майку с ржущим безумным смайлом. Кружится голова. Не может от простого желания так ломать. Так не бывает. Скорее всего я просто заболеваю.       Вечер постепенно окутывает палаточный городок тёмной дымкой, скрывая пороки и тайные желания собравшихся, словно пряча их от всего мира и давая хоть немного побыть в гармонии с собой. Толпа молодняка носится по пляжу, они барахтаются в воде, занимаются любовью, думая, что их никто не видит, а я, вздрюченный и морально неудовлетворённый, чувствую любое колебание сексуальной энергетики, и взгляд машинально к ним тянется. В бабу, что ли, переодеться?! Походу я это вслух спросил, потому что Лёха, стоя за моей спиной, нервно заржал, потом очень вежливо попросил:       — НЕ ВЗДУМАЙ!       А что? Бабы платье дадут, ноги не кривые, почти не волосатые… Задрав голову, смотрю на Лёху через плечо, он мне «фак» показывает, предугадывая мысли на шаг вперёд.       — Я пошутил, — предупреждаю, пока он не отошёл от меня подальше.       — Смешно? — уточняет, не улыбаясь даже глазами.       — Мне? Нормально, — присаживаюсь, куда он указывает, поближе к костру, забираю из рук девушки, что помогает «по хозяйству», шашлык и стакан с пивом, на крепкий алкоголь не стоит. — Что у нас дальше по плану мероприятий? Алексей       Ляпнуть при девчонках, что хочет переодеться. Бессмертный, не иначе! Им только дай «зелёный свет», сделают из тебя приму театра «Голубая устрица» и завещание написать не успеешь. Прекрасный пол уже тащит шмотки и косметику, игнорируя предложение Каримыча поиграть в «Угадай сюжет из фильма». Рома ищет пятый угол, бросая на меня острые выразительные взгляды. Я выдерживаю паузу, потом громко объявляю:       — Кто ради байкера расчехлит свою гитару? Я бы поиграл!       Вроде не призыв к вечерней молитве, но стихло почти всё побережье, кроме «особенно приятно занятых». Народ подтянулся к огромному костру, расселся, как-то чересчур торжественно. Девчонки, схватившие Ромыча, тоже плюхнулись на деревянные настилы в первых рядах и его же с собой усадили. Мне передали отличную гитару, я перебрал струны, проверяя звучание, и удовлетворённо улыбнулся. Что петь даже не вызвало раздумий. Начинал я всегда с Неё.       — Слепая ночь легла у ног и не пускает на порог. Брожу по дому, как во сне, но мне покоя нет нигде. Тупая боль пробьёт висок, и пальцы лягут на курок, А в зеркалах качнётся призрак, призрак любви…       Наверное, я буду всё время вспоминать лицо Ромки, который смотрел на меня. Изумление… нет… крайнее изумление и жгучая ревность, что меня сейчас слышат все, а не только он. Мой голос, достаточно хорошо поставленный, чуть хрипловатый, создан для таких песен, хотя не особенно могу его перегружать, как Кипелов, и не так виртуозен, но… Когда меня слушают впервые, то я могу очень поразить. — Возьми моё сердце, возьми мою душу! Я так одинок в этот час, что хочу умереть. Мне некуда деться, свой мир я разрушил, По мне плачет только свеча на холодной заре.       Пришлось напрячься, не пел давно, но не слажал, хотя и не вытянул, как хотел. Девчонки почему-то обнялись. И Ромку обняли. Все, короче, по мере возможности начали обниматься и раскачиваться. Повынимали зажигалки, устраивая мне приём, как настоящему рок-певцу, хотя я достаточно скромный исполнитель и на «минуту славы» не претендую.       Гитара оживала в руках чередой аккордов. Я пел, пел до конца, и начинал что-то новое, но видел напротив уже лишь один прожигающий, плавящий, восхищённый взгляд. Ромка       Сумерки сгущаются всё глубже, забирая возможность видеть, да я и так почти в темноте, кроме слуха все чувства по одному отказывают. Зажимающее плечами скопление народа нервирует, хочу остаться один на один с тем, что происходит, а происходит тотальный пиздец, потому что я перестаю его контролировать. Почва медленно уходит из-под ног, и это чувствуем оба, особенно Лёха, постепенно перестающий скакать взглядом по собравшимся отдыхающим и останавливаясь на мне.       Смотрю на него из-под чёлки, сквозь зубы отговариваясь от девчат, и не из вредности, просто на разговоры сейчас нет ни сил, ни желания. Злость мешаю с похотью в одном бокале, добавляя нетерпимость и горчащую от переизбытка страсть, всё это пью залпом и, переварив и удвоив, возвращаю Лёхе. Сбивается на аккорде, голос дрогнул, не так, чтобы все заметили, но я — точно. Лукаво улыбаюсь, продолжая нахально пялиться ему в глаза и пожирать его уверенность, наглядно давая понять, что тебе пиздец, милый. Мой посыл настолько красочный, что не требует пояснений.       Залпом выпиваю остатки спиртного, отставляя стакан под ноги, и выбираюсь из цепких наманикюренных пальчиков, уходя в ночь к палаточному городку.       К своей палатке иду не спеша, затягиваясь из прикуренной сигареты короткими тяжками, резко выпуская дым. Вести начинает почти сразу, хотя выпил всего ничего. Откинув полог, забираюсь внутрь, оставив сигарету, затоптанной у порога. Падаю на расстеленное покрывало, потягиваюсь, не упуская возможности схватиться за член и сдавить его сильнее, чем следовало, ненадолго оттягивая удовольствие. Стаскиваю майку через голову, расстёгиваю штаны, уже слыша знакомые шаги совсем рядом…       Ему даже не надо говорить, что я оборзел в край, что морально его поимел ещё у костра, а сейчас сделаю это ещё и физически, всё это читаю по тёмным, почти чёрным глазам.       — Ну ты и… — долго подбирает слова, сидя на коленях и рукой придерживая полог.       — Чудовище?.. — выдавив из себя улыбку, расстёгиваю пуговицу на штанах и тяну собачку замка ширинки вниз. — Дверь закрой, — не прошу, ставлю перед фактом, повышая уровень борзометра совсем уж до неведомых высот, и нарываюсь на пиздюлину, провоцирую, бешу, проверяю, а с него как с тефлона всё стекает. — И иди ко мне.       Его надежда на мою вменяемость тает на глазах. Вокруг полно народу, и будь один из нас женщиной, всё было бы в разы проще, но так уж вышло, что выбора у нас не осталось. Тянусь к нему сам, привстав и поймав его почти в полёте, хрипло выдохнув в поцелуй, принимаю весь его вес на себя. Ловлю не поддающийся описанию кайф именно скованности другим, когда тобой могут управлять. Но сегодня не тот случай, поэтому, извернувшись, переворачиваю его на лопатки, оседлав бёдра, перехватываю запястья и фиксирую над головой, теперь в поцелуй же похабно улыбнувшись.       Любое неосторожное движение вызывает колебания, и это бесит нереально, потому что желание его хорошенько выебать сильнее, чем отыметь по-тихой. За пологом палатки слышны шаги и голоса, оно и понятно, мы здесь не одни, к сожалению или к чьему-то счастью.       — Не вздумай стонать, — произношу шёпотом, оторвавшись, наконец, от его рта и помогая стянуть ещё влажную футболку.       — Может мне вообще не двигаться? — хлопнув меня по заднице, тащит к себе, стаскивая одной рукой джинсы вместе с бельём, а второй — крепко удерживая за пояс.       — Хочешь поиграть в: «Чур, я бревно?» Идёт. Только если дёрнешься, в следующий раз сверху тоже буду я.       — Капитулирую…       Нервный диалог прерываю, залепив ему рот рукой. Сползаю ниже, шлёпнув по бедру за то, что лизнул, а потом цапнул меня за пальцы. Порывисто расстёгиваю ему штаны и стаскиваю полностью, отправляя к куче своих вещей. Пройдясь ладонями от груди к коленям, задеваю чувствительную внутреннюю часть бедра и оставляю быстро проходящие царапины, наклонившись к нему.       — Ты же… расслабишься? — спрашиваю осторожно, боясь давить. Он напряжён до предела, каждая мышца почти камень, и если бы я не видел, КАК сильно он возбуждён, я бы плюнул на всё и сам залез сверху. Но происходящее ему явно в кайф, главное, немного подтолкнуть.       — Рот закрой, — просит немного вымученно, тянется ко мне, приоткрывая свой собственный и жадно облизнувшись.       — Тогда… ляг на живот, — встречаю его ласку на полпути, охнув от хруста в рёбрах, когда руки сомкнулись у меня на торсе. — И лучше побыстрее, а то обойдёшься без прелюдии.       — Изнасилуешь?..       Кусаю его за губу и, выпутавшись из объятий, переворачиваю на живот. Прислушиваюсь: совсем рядом обосновалась парочка, увлечённо обсуждающая видеоигры, до которых мне нет дела совершенно, а вот шокировать молодые дарования не хотелось бы.       Через парусиновые стенки палатки внутрь едва проникает свет от фонарей, которые будут гореть, возможно, всю ночь.       Укладываюсь Лехе на спину, он удовлетворённо вытягивается, обтираясь таким же, как и у меня, изнывающим пахом о плед. Я, проезжаясь по его заднице, зависаю в той же эмоциональной точке, и какая падла из нас застонала первая, не выявит даже детектор лжи, но звук был более чем блядский, потому что гомон за стеной палатки внезапно стих.       — Хочешь зрителей? — шепчу на ухо, кусая за покрасневший кончик и спускаясь языком по ушной раковине, оставляю отметину на мочке.       — Или тебе нравится, когда за тобой подсматривают? — молчит, тяжело дышит, что даже дыхание, кажется, несёт в себе эротический подтекст. — Тогда, может, повторишь?.. — притираюсь к нему ближе, целуя россыпью плечи и скатываясь по спине вниз, оглаживая бока и останавливаясь на пояснице, чтобы оставить засос возле кокетливо наметившейся ямочки. Ладонями сминаю ягодицы, чуть раздвигая и кусая за одну из них не до боли, а до лёгкого раздражения, что в его вздрюченном состоянии сейчас сильнее любой ласки.       Выдох.       Блядский, сука, выдох, что у меня всё внутри бесконтрольно скручивает в жгут, и уже сам не пойму: то ли я его пытаю, то ли он меня уже сам морально ебёт.       — У вас там всё в порядке? — слышится снаружи, но по звуку могу предположить, что наше месторасположение точно они не знают, а то бы уже вломились.       — У нас все в порядке? — переспрашиваю у Лехи, прокатившись по его спине и в потёмках нашарив в кармане рюкзака смазку. Хлопаю крышкой, открывая.       Он поворачивает ко мне голову, часто дыша ртом, глаза даже в темноте, кажется, горят, и огонь этот мне передаётся, что бросает из жара в пот.       — Сам не ответишь? — дразню, выводя на новый круг доверия, раздражая с неким садистским наслаждением, выливая гель себе на пальцы и размазывая его по ним. Тянусь вниз, проходясь аккурат между ягодиц, и скольжу кончиками пальцев по пульсирующему то ли от страха, то ли от нетерпения кольцу мышц. Тянусь к губам, чувствуя, что мне самому это надо больше, чем просто секс, почувствовать что он этого хочет не меньше, чтобы шагнуть дальше. Ласка перерастает в адреналиновый приход, и если бы не протолкнул в него палец внутрь, боюсь, на лопатках лежал бы уже я. А так… это его тормозит и остужает, всего на мгновение, которого хватает, чтобы мне вернуться ему за спину, успокаивая поцелуями и лёгкими укусами… проталкивая пальцы один за другим всё глубже… постепенно увеличивая их до двух и уже вместе сложенными имея его так, что достаю до простаты и… Да!!!       — Может там кому-то плохо? — беспокоятся сердобольные граждане.       — Здесь кому-то очень хорошо, да? — едва шепчу, но он слышит.       — Ром… — хрипит, отпустив плед, что сжимал до этого со всей силы, и цепляет мою руку, подтащив к себе. Его голос звенит металлом, меня накрывает второй волной, словно наркота, что пошла по венам, донося тело и разум до пика удовольствия.       — Мне — пиздец? — спрашиваю, обтеревшись о его плечо, и глубже проталкиваю пальцы, задевая там, где лучше бы не следовало. Его выгибает над землёй, он плотно сжимает меня изнутри, и я не уверен, что смогу его натянуть без боли.       — Расслабься, — теперь прошу, почти поскуливая, и утыкаюсь ему губами в висок. — Потому… что я больше не могу.       Член горит огнём, и это ощущение доставляет реальный дискомфорт. Весь мокрый, такое чувство, что уже кончил и не один раз. Осторожно вынимаю пальцы, добавляя смазки себе на член, быстро размазывая по всей длине. Кошусь на презики и сразу же плюю на них: не те ощущения, не тот случай.       Раздвинув коленом ему ноги, встаю между, приподнимая Лёху и почти заставляя подогнуть одно колено, чтобы мне было удобнее. Вхожу с трудом, проталкиваясь по миллиметру, пока не врезаюсь полностью, теперь уже выматерившись сам.       Движения осторожные, скованные, боюсь слишком шуметь, чтобы не припёрлись эти чудики и всё не испортили. Почти ничего не слышу, не вижу, наглухо отключает мозг, и всё, чего хочу — это обладать этим телом, блокируя любые мысли, что ещё и душой.       Лёху ломает капитально. Приходится пережать ему горло. Немного придушенный, он прекратил меня морально насиловать своими стонами, которые просто перестал контролировать, откликаясь на каждый мой толчок и ласку. Шлепки становятся всё громче, сдерживаться уже не получается. Понимаю, что долго так не продержусь: слишком он узкий и сдавливает меня по максимуму, поймав вспышку экстаза. Лёха зажимается ещё сильнее, и придушить бы теперь надо меня, потому что кроме стонов — отборный мат, который глушу, вцепившись ему зубами в лопатку.       Врезаясь бёдрами в его ягодицы, натягиваю до предела, уже плохо соображая, кто кого имеет. Просунув руку ему под живот, нащупываю член, жадно водя по нему пальцами, неотвратимо приближая оргазм… Алексей       Даже не пытаюсь красоваться — как-то само по себе выходит. Рома, сидящий напротив, едва не сминает рукой в хлам пластиковый стаканчик с пивом. Пиво? А по глазам впечатление такое, что накидался выпивкой покруче. Не могу понять, что он хочет. Смутить меня? Да нифига не выйдет, я ловлю его молнии голыми руками, но прогреваюсь, словно он в меня вводит тонкий лазерный луч. Ещё немного и моя кровь закипит в венах, артериях и капиллярах, тогда я взорвусь. На меня так ни один из моих любовников не смотрел, чтобы я ощущал: меня хотят всего, без остатка, и делить ни с кем не намерены. В какой-то момент Ромка включает следующую скорость, резко встаёт и начинает выруливать с полянки. Его заметно пошатывает. Пацан бросает на меня последний выразительный взгляд и уходит, по пути стрельнув и прикурив сигарету.       Я заканчиваю песню, мне наливают ещё стопку, оглушают гулом аплодисментов. Передаю гитару Каримычу.       — Леший, я хочу тебе напомнить, что тут палатки, а не отдельные номера.       — Влад, проследи, чтобы рядом с нашей палаткой часика три никто не прогуливался. — пропуская слова админа мимо ушей, глухо цежу я.       — Я кому сейчас что внушал?!       — Каримыч, не шуми, лучше помоги. — я обнимаю здорового мужика за бычью шею и прижимаюсь лбом к его лбу. — Три часа!       — Аааа, Леший! — почти стонет администратор, но потом обречённо машет рукой.       Иду по ещё неостывшим Ромкиным следам. Мне кажется, я по-звериному ощущаю запах пацана, запах нетерпения и похоти.       Тихий стон в палатке… Ромка даже не понимает насколько наэлектризован воздух вокруг нас. Но во всём этом феромоновом взрыве — иначе не назовёшь — я ясно осознаю, что вести хочет мой бес, и он ради этого пойдёт на всё.       Ласки, поцелуи, укусы и зализывания… Ромка понимает, какого зверя он пытается сейчас нагнуть. Ему повезло, что я пьян, и многие мои инстинкты в полном расслабоне. Я тоже иногда позволяю себя погладить против шерсти, но это должен быть действительно сильный человек. И мой бес такой: он слабее, мельче и легче, но сила его в непрошибаемой харизме и упрямом нраве. Пацан не унимается, втирает ладонями и губами в мою кожу свой запах, своё имя… пока… наконец… не шепчет мне на ухо нежно-избитое веками «расслабься». Меня прошивает током такое желание, Рома словно всё ещё не верит, что он ведёт, а я это позволяю. Не мешая, не сопротивляясь… Это что, я издал?! Глухой стон тягуче и сочно срывается с губ, потому что ловкие пальцы Ромки бесцеремонно крушат мою альфасамцовость. Мне опять шипят на ухо, опять кусают и целуют. Потом, в какой-то момент моего полуосознанного пребывания в реальности, пальцы Ромки смыкаются на моей шее, действия беса слишком серьёзны для простой пошловатой блажи. Пацану важно взять меня всего, полностью: и тело, и душу… И это делает его настолько убедительно сильным, что он рывком заставляет меня принять ту позу, что устраивает его. При этом Ромка, роняя пот мне на спину, отчаянно молит дать ему эту недолгую власть, молит ненадолго забыть о…       Первое вторжение… Смазки достаточно, чтобы раздвигаемые стенки туго и покорно впустили изнемогающего завоевателя…       Сильным, оказывается, жизненно необходимо постоять вот так, беспомощно задрав зад, чтобы потом более уважительно относиться к своим нижним. Я закусываю губу в сладчайшей муке подчинения. Ведь я иду по проторённому пути: именно Рома начал доверять мне первым, там… шагнувши за мной в море… Это он тогда заложил первый камень непростых отношений двух таких разных людей.       Плывущим сознанием догоняю, что меня страстно и горячо трахают, и я получаю от этого кайф. Меня приглушили, вылизали и теперь выбивают из меня излишнюю самоуверенность сильными глубокими толчками. По теряющемуся дыханию, переходящему в прерывистые глотки, Ромка понимает, что я почти догнал удовольствие, но кончить без его помощи не смогу. Рука пацана ныряет мне под живот, касается каменного, истекающего предъэякулятом члена. Несколько движений, и острейшим приходом подступает оргазм. Ромка выходит и срывающимся шёпотом велит лечь на спину, сам седлает мои бёдра и сжимает оба бьющихся члена влажной от пота ладонью. Глядя на меня сверху вниз убийственно диким взглядом, который в тусклом проникающем свете уже давно стал темнее ночи, пацан с наслаждением облизывает солёные губы, выглаживая наши стволы у самых головок. И разрядка наступает секунда в секунду, как выход из затяжного прыжка… Мой прохладный живот обжигают смешавшиеся горячие белёсые капли, а горло почти лопается от продавленного внутрь стона. Мой рот, чтобы не выпускать собственный крик, накрывает Ромка. Поцелуй стал последним неистовым аккордом. Пацан размазывает по нашей коже следы страсти, не в силах даже поднять головы. Но я-то знаю, что мой бес сейчас счастливо улыбается.