Возьми моё сердце...

Алексей       Ну меня-то всегда трудно смутить, а Ромку и подавно, как выяснилось. Ритмичная музыка настраивающейся группы повлияла, что ли? Вытолкала из башки кучу ненужных мыслей и напряжения. Твердолобые грубые мужики, страшные только снаружи — таков скроенный образ, а внутри все классные коммуникабельные ребята, не раз плечо подставившие и бескорыстно раскрывшие кошелёк. Пацана уже левым течением отнесло к двум дамочкам в откровенных топах, судя по наполненности которых, потенциальные победительницы кое-какого конкурса уже наметились. Кто-куда, а Ромка всегда к самому вкусному и хлебному. Мужики на него только глянули снисходительно — не конкурент ни в одном месте. У местных леди вкусы чётко сформированы. Им симпатяшки нравятся замаринованные и прожаренные до хрустящей корочки. Тут — случай другой! Ромыч — блюдо особое, косишься на него потихоньку, а потом и не понимаешь, как первый кусочек пробуешь, втягиваясь. Смотрю, уже коротковолосая чувиха бицуху пацану показывает, которая поболее оказалась, чем у него, а вторая — татушку на груди. Ромка лыбится, сравнивает плечи с тёлкой, в притворном ахере глаза закатывает. Девки его тискают, как родного. Увидел, что я смотрю, рукой помахал. Пританцовывает уже, сам конечности не распускает — помнит пока мои наказы. Пока я со всеми перехайкался, да кратко о себе рассказал, вокруг стемнело. Врубили роскошную иллюминацию, и СлоноПотап выперся на сцену под нарастающий рёв толпы.       — Хай, братья и сЕстры! Мозг вам выносит третий сезон подряд, диджей Потап! Зорких глаз вам и крепких задниц в дороге! И таки с прибытием на пятнадцатый мотофест в «Лазурном». Приятно видеть те же небритые лица и неопавшие сиськи в первом ряду! — ведущий раскачивался. — Мы по-прежнему всё делаем стоя, а садимся только в седло! Так?       Соглашающийся гул накрывает площадку.       — Ништяк! — орёт СлоноПотап. — Сегодня без экстрима просто болтаем, в стаи не сбиваемся, мааааксимально дружим и слушаем хорошую музыку, а завтра нас начинает колбасить, братья и сестры…       Меня отвлекают мужики. Делаем пару снимков на фоне светящейся сцены. Глеб-Сапсан, как всегда с профессиональной камерой для фотоотчётов. Он — блоггер, тут же всё выгружает в сеть. По внутреннему кругу пробежала фляжка, от Центрового — значит, можно. Добрый глоток марочного коньяка приятно обжёг губы. Ромка уже заинтересованно из-за моего плеча суёт в кружок нос, щурится. Я представляю его мужикам официально. И Старший сам протягивает ему флягу. Бес без стеснения отпивает, я отслеживаю движения белого горла. Коньяк ещё раз обходит всех членов клуба. Несколько глотков крепкого горячительного приятно будоражит. Развлекаться тоже надо уметь. Побухать и хорошо провести время — понятия разные. «Побухать» — это значит, забыться или выпасть на время из реальности, а «развлечься» нужно так, чтоб запомнилось до мелочей.       Три местные группы и одна приглашённая, ни больше, ни меньше — «Мастер» грела наши тела не хуже коньяка. Под такой музон никому не захотелось стать баклажаном и протухнуть на обочине. И подрыгаться зашло, и покачаться плечом к плечу, дружно задрав зажигалки. Ромке, конечно, нравилось до одури, а бес этот и сходил с ума по-тихой. Или он ещё чего умудрился в толпе урвать, а я проглядел? Ромка       Какие замечательные не жадные люди! А Леший сказал - пить нельзя. Как нельзя, если тебе буквально в рот засовывают… не-е, заливают! Так звучит не столь пошло. Чем угощали — не понял, но тепло пошло и пошло куда надо, растягиваясь по телу в каждом капилляре и согревая изнутри. Разум туманит, наполняя лёгкостью, потрясающее чувство.       Лёху плющит. Причём не по-детски, и в свете происходящих событий ему идёт это дурачество, он смотрится в нём гармонично. Теперь, увидь я его в костюме, точно бы заржал: не тот человек, как дикого пса на цепь посадили… Вижу боковым зрением, что начинает поглядывать на меня — быстро отворачиваюсь, махая гривой под звуки музыки. Мы ни на кого не пялимся и никогда не палимся!       Музыка мелкой вибрацией гуляет по коже, тело двигается ей в такт, девахи рядом, нашедшие во мне родную душу, трутся телами. Хорошие женщины, душевные, у одной грудь четвёртого размера, вторая косяк нашла и алкоголь. Только ничего почти не видно…       Пока мотал гривой и прикидывал в уме, если я на Лёху залезу, он обрадуется/огорчится/ахуеет/потянет спину/получит в табло… руки на поясе — сжали чувствительно, рывок вверх, подныривая мне между ног, и я уже на высоте понимаю, что что-то, блядь, пошло не так с гравитацией, но видеть стал лучше, признаю.       Чуть не наебнувшись, грации-то полно, (вероятно и возглас имелся) опускаю взгляд вниз, где у меня между ног чья-то голова тоже танцует… Стучу по глупому котелку, пока нам обоим не «ввалили», привлекая внимание.       — Здрасте! — машу рукой, как раз гитарист в этот момент слэпует по басам, и мужик вздрагивает. — А теперь аккуратно вниз, — киваю головой для убедительности, он смотрит на меня взглядом побитой собаки, слегка поддатой, подслеповатой, сука, собаки, и так же грациозно ставит на ноги. Лучше бы стремянку притащил или стул какой.       — Извини, чувак, я подумал, что моя… — почесав затылок, нервно хихикает.       — Осторожнее, — предупреждая его дальнейший комментарий, и по моей ухмылке видит: молчание — золото. А в груди плавно, миллиметр за миллиметром поднимает голову дикая тварь, которая рвётся наружу и жаждет кому-нибудь дать по роже.       — Был не прав, — тянет мне руку, — исправлюсь, — киваю, он на радостях, что я пока в адеквате, а он в безопасности, отступает назад, приобнимая стоящую за его спиной симпатичную деваху. И смотрит она так, словно за меня ему отомстит. Бля… футболка та же, джинсы такие же, белобрысая, короткостриженная… Вот с бабой меня ещё точно не сравнивали. Где там та грудастая мадам, надо снимать стресс, пока мужское самолюбие не изничтожили. И футболку снять. Да. Сдёргиваю тряпку через голову. Завязываю на башке. Вечерний холодок приятно остужает разгорячённую кожу, лаская ее, словно заигрывая. Следующая падла, которая попробует облапать — сразу получит в нос с ноги.       Подгребаю к девчонкам, одна меня к груди тянет, и я уже почти отказался, как мне в губы суют трубочку… Вот откуда такие сись… запасы! Алексей       Не успел сигарету закурить — Ромыч уже сидит на плечах какого-то мужика. Пиздец подкрался незаметно! Температура тела начинает медленно подниматься, делаю шаг в сторону этой залётной акробатики, но вижу немедленную реакцию парня. Достаточно цивилизованно разрулив ситуацию, он через минуту уже возвращается с плеч на планету. Даже руки примирительно жмут. Мужик оказывается с тёлкой, по габаритам и портрету нереально напоминающей Романа. Парень продолжает отжигать: разгорячённый, снимает футболку — светлая влажная кожа в полумраке и свете прожекторов кажется голубоватой, манит дотянуться рукой, погладить. С импровизированной чалмой, накрученной на голову, Рома идёт к нашим женщинам. Кэт, та ещё хищница, вообще не меняется, и Волку не изменяет. Сколько помню, они всегда вместе, если учесть, что Валерий женат и не на Катьке. Бюстом Кэт пришибить можно, я, конечно, не трогал, но счастливцы с заплывающими глазами утверждают, что груди — каменно-упругие. Эжен, то есть Женька, татуированная и грубоватая на вид — настоящая подруга дней суровых, и не «нажопница» — свой байк в гараже имеется. Не помню, с кем из наших она сейчас тусуется, но дешёвкой никогда не была и не будет. На первый взгляд этих двух подруг связывает нечто большее, чем просто дружба, но проверять желающие вряд ли найдутся. Ромка этим дамам пришёлся по вкусу, Кэтка его втихаря поит каким-то вином, а Эжен уже второй раз даёт косячок затянуться. Куда на хрен Валера смотрит: бес ржёт, почти падая лицом в глубокое декольте его тёлки, потом на Оскара изображает вселенское страдание.       В конце программы дают серьёзные музыкальные вещи, под которые дружно выбрасываются вверх руки, и хриплые вопли подсевших голосов байкеров выражают восторг таланту приглашённых музыкантов. Вылавливаю за руку Ромку с глазами, как у шального, унюхавшегося валерьянкой кота, тяну к себе.       — Может тебе пойти к нам в дом и прилечь? Не хватит на сегодня?       — А уже завтра. Новая доза. — скалятся в полутьме зубы. — Я — в кроватку, а ты — в общагу. Есть еще варианты?..       — Не борзеешь? — глуховато спрашиваю. — Лады, давай со мной. Но пить-курить тебе достаточно, иначе харчи метать начнёшь.       — Боишься, что краснеть за меня придётся? — нервно дёргает плечом, венки на руках и виске набухают. Мне хорошо знакомо это тщательно накопленное выпивкой и кайфом состояние куража, которое прерывать не хочется, а наоборот — дико жаждешь усилить… углубить… обострить ощущения… гуляя по краю и ловя пальцами ускользающее к небесам сознание. У кого из молодых и борзых нет такой проблемы — все уходят в «отрыв», когда располагает ситуация. Я же привёз его веселиться? Так чего ж пытаюсь натянуть поводок. Отпускаю руку пацана и вкладываю меж губ сигарету. Усмешка стекает с Ромкиных губ.       — Надоело в старшего играть?       — Точно. Надоело. Поступай, как хочешь. Я тебе верю.       Последнее звучит странно, но надевает оковы покрепче, чем моя недавняя хватка. Парень пялит помятую футболку, бывшую чалму, пытается разгладить на себе. Выглядит, как из жопы, хоть ты тресни пополам. Молча отдаю Ромычу свою куртку. Она ему, конечно, великовата, но смотрится круто. Опять светится неподдельным счастьем.       Топаем до общаги приличным табуном, по пути двоих засылая к узбеку за шашлыками и в киоск за сухариками. Рома словно всегда был в нашей компании. Меня пугает такая мимикрия. Как у него так получается, располагать к себе доверие людей? Правда через час его либо сильно любят, либо люто хотят выдрать по заднице. Вот, он схлопотал первый беззлобный предупреждающий подзатыльник от Волка, напрягся, а потом чуть ли не верхом запрыгнул на мужика, который, как Бармалей после запоя, выглядит.       Вваливаемся в многоместный домик, врубаем плазму на «Музканале», откуда-то выплывает два ящика пива. Бутылки разбираются влёт. Разгорячённые наоравшиеся глотки жадно вбирают алкоголь. Я не тороплюсь, делаю пару глотков, усмехаясь благородной отрыжке товарищей. Валера тянет всё внимание на себя, он у нас ИТАР ТАСС, знает обо всех. Кэт и Эжен валяются на сдвинутых кроватях, трутся плечиками, болтают загорелыми ножками. Ебическая сила, когда они успели в шортики-маечки переодеться?!       Носом чую запах травки. Опять раскуривается косячок. Не многовато ли на вечер? Перевожу взгляд на Центрового, тру над верхней губой. Он кивает и коротким рыком велит дурь прибрать. По глазам Ромы вижу, что засранец опять успел ширнуться. Качаю головой, но ему хоть горохом об стенку: ржёт над шуткой, плоской, как сиськи уроженки племени масаи. Короче, гружусь только я. Секунда, и бес уже у девок на кровати. С моей мобилой. Показывает им дорожную фотосессию. Непредставительные для леди-драйв визги-писки — не иначе смотрят тигрёнка на Ромкиных руках. Потом охи-вздохи — ну это точно при виде медвежьей шкуры. Потом…       — Егерь, что ли? Во, бля, живой чертила! — резковатый голос врезается в мой мозг. Блядь! Встаю и подхожу к шумной кучке: около Ромы притёрся темноволосый мужик, и знаю я его… очень давно… Под разочарованный стон женщин, которые на тигру не насмотрелись, забираю сотовый, лицезрею в упор на поднимающегося с места человека из прошлого.       — Хай, Леший!       — Хай, Арап. Не видел тебя на концерте.       — А я не ходил. Это Горин? Где это он отсиживается?       — Арап, тормози! Горин не при делах. Всё давно перетёрли и забыли. Я тоже выжил тогда. До меня доебаться не хочешь? — завожусь, но виду не показываю. Рома кусает губу, вкуривая по ходу, что нехило накосячил, показав фотки не тому, кому можно. Арап скребёт ногтями горло, нехорошо ведёт шеей. Мутный мужик… И тогда был мутным. Не знал, что он вернулся в город. К нему тут же подходят двое с такими же колючими чужими взглядами, перекидываются фразами и вдруг срываются на гогот. Меня это нисколько не успокаивает. Наоборот, всё, как дерьмо, всплывает наружу.       Базируюсь у окошка покурить и продышаться. Ромка подходит почти сразу.       — Что за крендели?       — Арап тоже выжил после бойни на берегу. Как понимаешь, Егеря не совсем любят.       — И что теперь? Они его мочить поедут?       — Мочалки не отросли, — цежу через зубы. — Кир же не овца, стоять и мекать не будет. Предупредить бы его… — делаю глубокую затяжку, меня настойчиво зовут назад в прерванную беседу. — Иди домой.       — Неа. Тут побуду. — бес цепляет большими пальцами карманы джинсов. — Ещё погудим.       Смотрю пристальным взглядом, оценивая его состояние, даю ещё часик на разгул и иду к Валере.       Через полчаса развесёлый бес настаивает на игре в карты с девчонками на раздевание. Его с кровати за шкирку снимает мужик Эжен. Это сигнал к возрождению разума в дурной голове, но на то она и дурная… Рома брыкается и злится. И когда я подхожу, то получаю лягающейся ногой в бок. Пацан остывает, но это лишь малый отблеск вины.       — Не убил?       — Не убил. Сворачивайся. Ищи мою куртку и топай спать. Я тоже скоро за тобой.       — Пойдём вместе. — зрачок поглотил голубую радужку, губы кривятся, осёл, по предмету Упрямство, должен с Ромки лекции писать.       — Живо спать! Пока на руках не понёс! Завтра ветошью для полировки будешь? — рычу угрожающе. — Бля, ты уже на ногах еле качаешься.       — Ты не лучше. На нас поглядывают с усмешками: молодые всегда бузят. Но этому-то не восемнадцать. С чего такой протест?       — На публику работаешь? Думаешь, похлопают? — мои глаза сузились.       — Отъебись. — вызов высверливает во мне дыру.       — Как скажешь! — надеюсь… он услышал, как со звоном лопнуло моё ангельское подзатянувшееся терпение. Ромка       «Злющий сучный мужик!» — первое, что приходит в голову, потом туда приходят мысли, дурман рассеивается, и начинает нещадно трещать чердак. Бля… и как ему объяснить, что после травы не болею, что вместо пива пил чай, и вообще веду себя прилично, а с девчонками договорились, по дружески сошлись. Что в новой компании лучше быть шутом, чем в душу полезут, чего я на дух не переношу. Что от него отходить не хочу далеко, во-первых, потому что плохое предчувствие лишь усиливается, а во-вторых — скормят они меня с Киром тигру, накосячил по-ходу, и как бы боком Лёхе всё это не вышло.       Выпираюсь на улицу, захватив Лёхину куртку. По-английски, но там поймут. Мужики все адекватные, за исключением моего… в смысле, Лешего.       Прохладный ночной воздух отрезвляет голову, вся навешанная на себя лёгкость слетает как мишура. Не отпустило. Должно было. Всегда трава помогала, а тут обратный эффект. И Лёха сам не свой. Скорее всего уже жалеет о своем решении привести меня с собой. И сам расслабиться не может, смотрит за мной, как за дитем малым, забыл, наверно, кто пред ним, и дожил же я как-то до своих лет без его спины. Вот как ему это объяснить?..       Пока размышлял — заблудился. Вроде не так много места для манёвров, но палатки эти, чёрт ногу сломит, и темнота. Решил осмотреться, а заодно и продышаться как следует, а то мало ли кому ещё не понравится, что от меня сигаретами (и не только) воняет.       В итоге сам себя накрутил, сам себя успокоил, сам же простил, даже от лица Лёхи, и сам пришёл туда, куда приходить бы не хотел.       Чёртово чувство дежавю полоснуло лезвием по спине. До дрожи. Нервной. Поджигающей остатки терпения как спичка тополиный пух. И то ли виной тому стала моя вымотанность за этот день, то ли просто по накурке отбитый и бессмертия пережрал, но тянет меня в гущу событий, прям магнитом. Не могу пройти мимо. Никогда не мог. Особенно этому способствуют блестящие знакомые глаза в самой куче собравшихся людей — прям, сука, бесят.       — Я смотрю кому-то дорога узкая, разойтись не можете, — вливаюсь в небольшой импровизированный хоровод из трёх толкающихся собравшихся и моего знакомого придурка, растолкав их плечами. Вот если честно, глядя на его майку розовую и рубашку эту распиздяйскую, ещё и глаза подвел, балбес, сам бы вмазал, не зная какой он тонкой душевной организации человек. А этим поровну, у них есть цель, и они к ней идут, благодаря мне — чуть медленнее.       Первый удар пропускаю, отвлекшись на малого, проверяя не выхватил ли раньше, к моей радости он — нет. А я — да, челюсть саднит и мерзко ноет, но зубы целы, и то праздник. В мозге щёлкает мысль, что у Лёхи будут вопросы и, бля, даже признаться стыдно, я перетрусил больше от него выхватить, чем от этих трёх. Пробило на смех. Чем конкретно дезорганизовал «товарищей».       Дальше все как по написанному, тело двигается по привычной траектории, руки что делать помнят из спортивного детства. Мелкий путается под ногами, мешает, не даёт разойтись, те тоже трусят, знают, что вылететь с феста могут без вежливого «до свидания».       — Свали, пока цел! — орут хриплым басом, чуть не разрывая на груди футболки. В глазах — агрессия с пьяным угаром. А ОН ещё говорил, что я — в дрова!       С малым переглянулись, заржали, как в былые времена. И дернули в сторону, пока не закопались под ближайшим памятником современного искусства. Праздник только начался, я не готов уезжать, а попросят покинуть территорию, и этих троих заодно.       Бегаем мы быстро, но у меня из-за травы почти сразу снесло дыхалку, и на последних метрах чуть не наебнулся. Прижавшись спиной к массивной металлической опоре, даже не берусь судить от чего она, сползаю на «корты», малой падает рядом и рубашку застёгивает. Дышит часто, а я вообще воздух глотаю, как выброшенная на берег рыба.       — О чём думаешь? — спрашивает, переведя дух, не могу перестать смеяться.       — О том, что уже слишком стар, чтобы убегать. Позорище! — запрокинув голову, подставляю лицо прохладному ветру.       — Мы бы встряли по полной. Тут правила. Драки запрещены.       — Ты это моему самолюбию скажи.       — Брось, ты вообще не должен был встревать.       — Вот скажи мне, эмо, ты — мазохист? — поворачиваю голову, с трудом разлепив глаза, Ванька смотрит в упор и не моргает, в свете тускло светящего фонаря его кожа кажется фарфоровой, а сам он не по-человечески хрупким.       — Я не обязан жить так, как хочется им, — запевает давно заученную наизусть песню, меня передёргивает.       — У меня такое дикое желание тебя умыть, аж руки чешутся, — бьюсь головой о железо, продолжая усмехаться.       — А раздеть ты меня не хочешь? — все так же в упор, и так же прямолинейно до безобразия.       Признаю. Задумался. Знаю, что секс с ним всегда огонь, что сейчас мне было бы неплохо подмять под себя более слабого… собственно так он и появился в моей жизни. Когда я опору под ногами терять стал и вообще в жизни себя найти не мог, а он мне — философию днём и дикую ёблю ночью, доказывая, что чувства гнездятся в любом теле, что все твари имеют право быть с кем хотят… Говорю же, эмо оно и есть эмо. Он меня тогда с самых низов вытащил, когда стал забывать, как трезвым выгляжу (говорил же, весёлая молодость), а я его с иглы снял, сам чуть не сел, но это уже другая история…       — Не в этот раз, — произношу тише, чем хотел, и не так уверенно, и вот сейчас вижу, как он злиться начинает, и в такие моменты в нём жуткая тварь просыпается, которую убить так и не смог: зависть, ревность, агрессия. А он улыбается. А я хочу отсесть подальше, да некуда, спиной упёрся.       — Не говори, что это из-за того… как там его звали… — щёлкает пальцами, я криво усмехаюсь.       — Его не звали, — поднимаю голову и тяжело сглатываю образовавшийся в горле ком. — Он сам пришёл…       Озираюсь по сторонам, обычно после этих слов он где-то поблизости появляется, но сейчас — нет, и уже его отсутствие кажется ненормальным, как будто он обязан быть рядом… всё, поплыли мозги. Снова смех.       — Поздно уже, — подвожу итог, с трудом поднимаясь, — пошли, мелочь, провожу тебя, пока ещё куда-нибудь не влез. Боюсь, меня ещё на один заход не хватит.       — Устал? — хватается за руку и встает за мной. Идём не спеша, но по сторонам на всякий случай оглядываемся. Люди отдыхают, сходят с ума, отрываясь, кто как может, но признаю, всё культурно и организованно.       — Если только от жизни.       Ванька усмехается, так заразительно, что копирую его смех.       — Так и не сошёлся ни с кем, Ромк? — не без личного интереса.       — Это не для меня, — повторяю в сотый раз, кивает, но всё переиначивает у себя в голове.       Я не спрашиваю, как у него дела, с кем он сейчас и где, его жизнь давно перестала быть моей, так же как и моя — его. Интересно, как люди могут расходиться без малейших причин, хотя ещё недавно вместе горели… и так же неожиданно встречаться.       А он не спрашивает, чего хочу я, когда заводит за угол небольшого строения, подальше от всех, и поворачивается лицом к лицу… Тёмно-карие глаза блестят знакомым мне голодом, пухлые, не по-мужски чувственные губы чуть приоткрыты… Я мог бы этого не делать?.. Вопрос остался в разряде риторических, когда мои руки легли ему на пояс, а губы встретились в поцелуе. Он отметал любое проявление первенства, и меня это как всегда выносило на раз, его сразу хотелось сломить, подчинить, загнуть над ближайшей горизонтальной поверхностью и хорошенько выдрать… Но когда я отстранился, не ожидая от самого себя, что смогу, его показная покорность испарилась на глазах.       — Вань, не злись, — прошу осторожно, отпуская руки и сжимая его предплечье, — ты мне нравишься, правда. Но я перерос всё это.       — Не говори, что с тем мужиком у вас всё серьёзно, — не спрашивает, а натурально требует.       — Его хоть не трогай.       — А если трону?       — Ты же не хочешь портить отношения со мной?       — Ты забыл, — приподнявшись на носках, мажет сухим поцелуем по щеке и отходит, — у нас нет отношений, — дикое желание побиться головой о стену сдерживаю с трудом. — Сам дойду, не провожай, — машет рукой и исчезает в неизвестном направлении.       Рома, ты хотел отдохнуть?!       Хотел.       Так отдыхай!       Вот тебе все условия!!!       Перекурив и осмыслив, что в принципе против Лёхи малому идти — это как с дубинкой на слона, немного расслабляюсь. Найдя пару трезвых тел, узнаю дорогу и плетусь в домик, надеясь, что Лёха уже там, без трусов, как и обещал, весь такой ждёт… а его, сука, нет, и без трусов жду я, почти уснул…