Возьми моё сердце...

Ромка       — Не досмотрел я за Лешим. — цежу сквозь зубы, а у самого ноздри раздуваются. Я ж не дурак, понимаю, что назревает что-то серьёзное. Прошлое вскрывается, как застарелый нарыв или гематома, прижившаяся под кожей. Оно не рассосалось под напором инъекций новых проблем, не захлебнулось в череде новых ощущений и воспоминаний. Оно, как злосчастная татуировка на коже… так просто не вывести. Наверное… поэтому ни Я, ни Леший не можем разрешить себе привязаться и полюбить. Мы боимся, что Мы из Прошлого сорвёмся с привязи и подвергнем опасности тех, кто станет дорог до крайнего нерва.       Молчит Кир. Молчу я. Лишь дыхание сливается вместе.       — Бес… он жив?! — живые эмоции прорываются в эфир.       — Жив. Ушиб всего мальчика, а так — пара царапин. Кости целы. Даже сотрясения вроде нет. Тут другое. Арап твоим здоровьем сильно заинтересовался. И сдаётся мне, что колесо у Лешего не просто так лопнуло.       — Колесо?       — Ну да. Когда он перед толпой станты хуевертил. Мощно получилось, только уже не помню ни хрена. Тебе про Арапа не интересно?       — Гнилой человек. Крайне. — голос Егеря становится спокойным. — Спасибо, что предупредил. Буду ждать гостей.       — А один справишься?       — Справлялся ж до этого. Присмотри за Лёхой. М? Он сейчас контуженный, как бы на подвиги не потянуло. В седло ему двое суток садиться не разрешай. Ясно? Переломов нет, но нужно отлежаться. Если станет хуже, обратись к организаторам: они его по страховке обязаны вывезти. Я постараюсь сам выйти на связь.       — Ясно. — даю понять, что Леший теперь как за каменной стеной, надеюсь, Кира это успокоит. За него-то не страшно, главное, чтобы собакен не пострадал.       — Ты как меня выцепил-то? Со связью проблемы… Хотя, ты бы и на выключенный дозвонился. Ладно, бывай.       Только разъединились, рядом возникают Центровой и Волк. Морды лица серьёзные, как на допросе. Полагаю, Леший опять за меня поручился, а им других гарантий невиновности и не нужно. Наверное, Леха постарался сформировать внегласный орган опеки — байкеры от меня отлипать и не собираются. Говорят, что сейчас будут гонять «Кавасаки» и «Дукати», потом «Харлеи», и, блядь, такое впечатление, что без моего высочайшего внимания, ничего не начнётся.       Из разговора, пока топаем к треку, я, как под конвоем, зажатый двумя мощными телами, узнаю, что Леший завтра собирался в спринте «шестисотых» участвовать от мотоклуба. Теперь какой уже заезд. Но меня что-то изнутри просто ногой пихает. Гордость? Досада? Пристально смотрю на Центрового:       — Я могу вместо Лешего откатать? Его байк же реанимируют?       Мужики переглядываются. Волк репу чешет. Почему бы нет? Один участник выбыл из-за травмы, вторым заменили. Тем более родственник. Тем более меня не жалко…       — Фамилии одинаковые? — интересуется хрипловато. Тихо ржу, но киваю. Хоть и соврал, а в животе теплеет. Прогоню за нас обоих, заодно проверю, если зреет ещё одна диверсия, то удар её придётся на меня. Ладно, не из такого вылазили, не замаравшись, прорвёмся. Только как об этом сказать Лёхе?..       Шоу без Лёхи оказывается интересным, но не таким захватывающим. Конвой мой считает иначе и, полностью поглощенный просмотром, теряет меня из виду. Ещё не хватало нянек мне подсылать, сам разберусь.       По тихой грусти семеню обратно к Лешему, надеясь застать его мирно спящим… Ага, конечно, будет он послушным мальчиком — свалил, сукан, даже не попрощавшись с медперсоналом. Они вообще меня как завидели, к нему кинулись: одеяло поправить, подушку взбить, а там нет никого, и записка:

«Здоров, как бык, поэтому всем удачи!»

      Предполагая, что удача понадобится и ему, с нарастающей злостью прусь в гараж. Жопой чую: класть он хотел на постельный режим. Заметив знакомую макушку, торчащую над байком, подгребаю к нему, не удержав под контролем эмоции, отвешиваю несильный поджопник, ненавязчиво обращая на себя внимание.       Судя по тому, что его не часто так приветствуют, и кто на такое способен, он тоже понял, поэтому сейчас тупит на колесо, перебирая матерный запас и выискивая самый необидный.       — Бес, — не спрашивает и не утверждает, от него обращение слышится, как ругательство.       — Да, дорогой? — сквозь зубы на шипящих. Так и не оборачивается, сидит на кортах, в колени вцепившись.       — Ты что-то хотел? — пиздюли чует и наконец дарит мне взгляд, усмехаясь недобро.       — Хотел, — для лучшего восприятия падаю на корты с ним рядом, заглядывая в глаза, — дать тебе на выбор два варианта.       — Один хороший, другой плохой? — наклоняется ко мне — за байком не видно — чуть касается губ, не целуя, просто чувствуя. Целую сам, без языка, просто прижавшись губами, закрываю глаза и отстраняюсь, выдохнув со свистом.       — Тебе оба не понравятся, — отодвигаюсь, потому что он снова наклоняется, а я такого морального насилия на и так вытраханные нервы не выдержу. — До койки сам пойдёшь или понести? — его глаза округляются до нереальных размеров. Меня осмотрел. Хихикнул.       — А сил хватит?.. — вариант: «сам» — даже не рассматривает.       Что ж, придётся повозиться.       — Где сил не хватит — хватит упрямства. Проверишь? — встаю и подаю ему руку. — Пацаны сказали до завтрашнего заезда починят твой аппарат, — берётся за руку и встаёт с неохотой, его прям наизнанку выворачивает, что делать приходится, как велят, а не как сам хочет. Ничего, привыкнет, я тоже упрямый, ещё и наглый.       — Я завтра гоняю, — продолжает напирать, тянет в карман какую-то отвёртку, забираю всё, что было, включая пояс с инструментами, бросаю на пол, он вздрагивает, как будто я его, блядь, уронил.       — Гоняешь, — киваю, соглашаясь, — кто ж против? Но то ж завтра. А сейчас в люлю, да?..       — И ты дашь мне просто так лежать?..       — Нет, — отвечаю просто и, следуя за ним, вижу, как у него шея покрывается мурашками.       В домик заходим по очереди, Лёха уползает в душ, я молча сижу на койке, опустив локти на колени и скрестив пальцы, прижимаюсь к ним губами. Какова вероятность, что если я привяжу Лёху, а сам пойду на гонки, он меня потом убьёт? Какова вероятность, что я вообще тронусь и доеду?..       Последний раз гонял по малолетству, ещё на Маевом байке, это потом старший у меня его отобрал, когда после дождя поехал и чуть не убился, осталось что-то в памяти или вымерло всё?.. И самый главный вопрос: если разобьюсь, по кому будет Лёха больше убиваться: по мне или по своему железному коню, ведь придётся взять его машину. А у самого аж коленки чешутся, давно хотел прокатиться: там и мощность другая, и дури больше, да и вообще по-взрослому…       — Чего лыбишься, словно что-то задумал? — отвлекает меня, вздрагиваю от неожиданности, будто сейчас делал что-то неприличное.       — Тебе показалось, — отпускаю шальные мысли, пока меня этот рентген недобитый не вычислил. Орать будет матом, чую, так зачем его расстраивать раньше времени?..       Глаза поднимаю на Лешего и сердца удар пропускаю. Синяк на боку, на бедре — ссадина, локоть, кисть… Внутри всё переворачивается и вовсе не от того, что зараза эта голышом вышла. Начинает капитально сворачиваться кровь. Немеют пальцы. Теряется голос. И даже дыхание с хрипом.       — Ромк, ты чего?.. — не может прочитать, а я и сам себя в такие минуты боюсь. Боюсь привязываться, боюсь брать ответственность, боюсь терять и разочаровываться, но мимо пропустить не получается… Оно насквозь идёт, и не как через сито — с выходом, а внутри остаётся и распирает до сладкой боли, которую терпеть можно, но руки всё равно — в кулаки, а губы — в кровь.       Встаю через слабость, обосновавшуюся в коленях и не дающую нормально двигаться. Протянув руку, беру его за здоровую, относительно не пострадавшую конечность и веду к кровати. Укладываю на лопатки, придерживая за шею, чтобы на ребра давления было меньше. Лёха смотрит подозрительно и немного растерянно, словно впервые видит, а он меня таким и не видел… и не надо бы… но по пизде пошли все мои доводы.       Стягиваю через голову футболку — душит. Бросаю на пол. Седлаю его бёдра, убирая в стороны руки, пытающиеся меня придержать. Рассматриваю следы несправедливости на теле, и внутри всё кипит, хоть внешне абсолютно спокоен. Именно это его и настораживает.       — Ро-о-о-ом?..       Теперь осторожно беру в руки пострадавшую кисть, долго рассматриваю, а после тяну к губам, легко целуя, каждый казанок, каждую ссадину, задевая языком и зализывая раны.       — Бес…       Отпускаю руку, убедившись, что достал до каждой отметины, наклоняюсь к торсу, повторяя то же самое с синяками и ссадинами на теле… Хриплый выдох-стон Лёхи звенит окриком в пустом пространстве, но я его не слышу, как за вакуумом.       Сейчас отпустит…       Поцелуи, касания, липкие ласки, от которых вряд ли скоро отмоешься, их будешь чувствовать ещё долго.       Терпи.       Должно отпустить.       Губы не трогаю, в глаза тоже смотреть не могу, хотя хватка на моей шее становится всё крепче, а усилия жёстче.       Сейчас отпустит!       Щекой прижимаюсь к его бедру, трусь лицом, поднимаясь выше, приникаю губами к члену, прихватывая на стволе и чуть втягивая в рот тонкую, полупрозрачную кожицу.       — Блядь!       Терпи!       Совсем скоро!!!       Заглатывая член по самое горло, двигаюсь слишком медленно, чтобы обоим снесло крышу напрочь, но и из состояния полубессознанки ему вынырнуть не даю. Отсасываю как в последний раз, стараясь вытянуть из него всё то, что пережил, но выходит паршиво и не отпускает нихуя… наоборот… становится хуже: до трясучки и холодного пота, до сбившегося дыхания и Лихановских хрипов на выдохе.       Не отпускает. А должно было. Обязано.       По телу касаниями, выше, к груди, рукой почувствовать, как бьётся чужое… ЕГО… сердце, и признать, что твоё стучит в том же ритме. Сползаю чуть ниже на бёдра, Лёху держу за плечи, чтобы даже дёрнуться не смел. Насаживаюсь сам… смазка, боль — всё как в бреду. Физическая боль не перебивает душевную, а должна бы. Движения плавные, руками за спину, держусь за его ноги позади себя, прогнувшись в пояснице. Смотришь? Смотри, мне не жалко.       Скрип кровати кажется уже привычным звуком, сквозняк из открытого окна едва заметный, воздуха катастрофически не хватает, чтобы продышаться. Лёгкие горят огнём, словно дышу в пустыне.       Сколько я так терзал его, то подводя к оргазму почти-почти, то оттягивая его ещё на некоторое время, замедляясь и почти останавливаясь, просто чувствуя его в себе и влажные ладони, вцепившиеся в мои бёдра до синяков — сказать трудно. Даже закрыв глаза, видел, как, приоткрыв рот, он, так же как и я, жадно глотает горячий воздух, как часто вздымается его грудь, и всё сильнее бьётся сердце… Я даже знал, с каким выражением лица он на меня смотрит: со смесью тревоги, ярости и восхищения. И кончал он так же, лежа подо мной… во мне… придавленный моей душащей лаской, с надрывом, с выкриком и тихим стоном: то ли от боли, то ли от своих ощущений. А следом эхом я. Как выстрел. Прямой — в голову и… тишина… только тело содрогается, и мозг не реагирует. Алексей       — Чудовище… моё… — выдавливаю почти с хрипом и подхватываю выжатое до последнего чувства тело, вдруг ставшее таким лёгким. Боли своей не ощущаю, а вот его переживания теперь все во мне, словно Ромка в меня кончил… Оттрахал нежно… нет… отлюби…л… прямо в сердце, разложив передо мною всего себя до крайнего нерва… продышав через себя всю мою необходимость и важность… без слов… без слёз… с перетянутым спазмом горлом. Сейчас я выглаживал его, целуя губы с запахом сигарет и пульсирующую вену на шее, собирая солоноватый вкус кожи, решая для себя: могу ли принять такую ответственность. За нас обоих… Рома просто остывал рядом, мелко вздрагивая, поджимая ноги, вдруг обхватил руками и вдавился в меня, занимая каждую впадину на теле.       Он мне необходим. Факт. Без Ромки не было настоящих острых моментов ни в чём. Ни в седле байка. Ни в шутках. Ни в сексе. Я до него не… испытывал своей нужности. Мне о ней никто так не орал без слов, срывая горло. Я никого ещё так не хотел защитить и засунуть глубоко под кожу.       Парень пытается отползти от меня, удерживаю…       — Бес…совестный… Закрывай глаза, — он подчиняется, только перед этим долго и вымученно смотрит мне в лицо из-под густых длинных ресниц. — Успокойся… Просто дыши. Я так просто не уйду.       — Почему? — и закрывает глаза. Прихватываю в хлам искусанные губы, в полной мере испробовав горчащую хиной усталость и тоску, укладываю себе под здоровый бок и накрываю обоих одеялом.       — Потому, что взял моё сердце.       — Знаю.       И я тогда вспомнил, как это щемящее человеческое чувство называется. Сложил слово из пазлов-льдинок, только не «вечность», а что-то более весомое и горячее. А расколол кусок льда на правильные сегменты именно Рома. Только почему-то показалось, что парень в своём отходняке моих слов потом не вспомнит. Поживём — увидим.       Так и спали остаток дня и ночь, пропустив ужин. Не слышали долбежа в дверь потерявших нас «тигров», которые потом и по окнам нас с матами высматривали. Я изредка просыпался от дыхания, греющего мне ключицу и шею, но было вилы даже встать за таблеткой обезбола. Его тревожить не хотел. Берёг Ромкин сон, у беса это оказалась такая защитная реакция — пребывать в мире грез. Ласкал взглядом и соображал отбитым мозгом, как так судьба-интриганка исхитрилась расставить на меня, матёрого тигра, силки.       Утро у нас выдалось ранним. Проснулись оба от голода, а нет, я от голода и тупой боли в плече и боку. Видимо, простонал, потому что Бес мигом скатился с постели и принёс стакан воды и таблетку, которыми его, оказывается, втихаря медсестра снабдила и дозировку сказала. Пока всосался обезбол, пристально рассмотрел Ромку, вроде нимба над головой не появилось, но такое впечатление, что Господь с ним всё же поговорил.       — Сильно болит?       — Терпимо, — врать не люблю, да и раскусит сразу же по гуляющим желвакам. — Жрать охота.       — Так пошли!       — Тебе в семь утра разве что картошку предложат почистить, — ворчу с полуулыбкой, а сам тянусь растрепать светлую чёлку. — Залезь ко мне в рюкзак.       Заначку мою полкилограммовую пачку крекеров и литр готового чая Липтон уговорили за пару секунд, чтобы урчащие желудки на время позатыкались. Ромка пошёл в душ, а я закурил, стоя у окна. Как я сегодня откатаю с таким плечом? Логичнее не подводить мотоклуб и снять свою заявку, но… мне нужно выяснить, кто так старается меня покалечить и оболгать пацана. Подозрение практически одно: Арап. Мотивы вроде бы тоже имеются. Но выгода? Ради чего руки марать? Арап не дурак — разворотить кучу дерьма пятнадцатилетней давности и ничего с этого не поиметь. Значит, он не один и скорее всего действует по указке с хорошо прикрытыми тылами, чтобы вовремя исчезнуть. Теперь осталось выяснить: кто меня так бесстрашно заказал. Плечо не утихает, рентген всё-таки нужен будет… Надо перед стартом ещё одну таблетку у Ромыча попросить. Ромка       После завтрака, слежу за Лешим, как он суетится по комнате, прикидывает в уме план гонки, ждёт, наивный, пока подействует обезболивающее, чтобы идти в гараж… И совесть меня совсем не мучает. Вот никак. Считаю, что поступаю так во благо ему, хотя у него на это может быть свое мнение.       «Пии-и-и-издю-ю-ю-юю-ли-и-и-и…» — просвистело в подсознании. Отмахиваюсь от них и встряхиваю голову.       — Лёх, пошли: полежишь со мной? — трясу его за руку и тяну следом. Он похабно ухмыляется, я ему «фак» показываю и укладываю к себе. Сам падаю на здоровое плечо и начинаю рассказывать о своей работе: монотонно, скучно, чтобы усыпить бдительность, упуская самые острые моменты, и получается отлично — вырубается быстро, только вот неудача, рановато, а значит, проснуться может не вовремя и всё испортить.       Скашиваю взгляд на свой ремень, а потом на его руки… хорошая идея, но не стоит, могу сделать хуже. Поэтому просто убираю все часы и телефоны с видного места, скоро одеваюсь и, захватив его шлем, который с собой припёр, пулей лечу в гараж.       Там меня уже ждут Волк и Центровой, помогая экипироваться, вкратце обрисовывая правила заезда. Лёхин байк вывожу сам, прикрывшись шлемом.       — Если что пойдёт не так… — без особого волнения информирует старший, скорее опасаясь гнева Лешего, чем за мою шкурку, — как падать знаешь?       — Конечно, — ухмыляюсь через силу, придерживая язвительную тварь в себе буквально за хвост. — Так, чтобы красиво закопать могли, и мозги эффектно разлетелись.       — Почти, — соглашается, — голову береги, она у тебя и так отшибленная.       — Это, пожалуй, единственное, что у нас с тобой похоже. К счастью.       Под его хрипловатый рык «да пошёл ты, Бес!» хлопаю щитком «шапки», закрываясь от этого мира, седлаю «коня» и с рёвом трогаюсь с места, где в гуще событий и собравшихся байкеров мне отведена точка для старта.       Хоспади, ёб твою мать! Я чуть не опИсался, пока доехал!!! А что будет, если газу дать…       Подгребая к участникам, краем глаза цепляю Арапа. И почему я не удивлён? Остальных вроде видел, но по именам не вспомню, все из клуба Лешего в куче, намеренно ухожу в сторону, не привлекая внимания. Смотрят подозрительно, но молчат. Я бы сам ахуел, как Лёха похудел и усох за ночь. Нет, я, конечно, могу его затрахать до полусмерти, но не настолько же… Центровой объясняет что-то «тиграм», а Арап пилит меня ехидным взглядом, головой кивает. Понял уже, тварина, кто с ним сейчас яйцами будет мериться.       На старте выстраиваются по шесть спринтеров. Каждый такой заезд или дрэг-рейсинг, по сути, гоночное соревнование, являющееся спринтерским заездом на дистанцию на 402 метра на ускорение, проводящимся на прямой трассе без препятствий. Кто родом из прошлого века, тот помнит оглушающий рёв байков по ночам, а потом визг милицейских сирен. Времени на вкурить и помолиться у меня минуты три: пока в полуха слушал организатора-судью. Вспомнил Лёхин быстрый старт, и его рассказы о примочках для увеличения скорости, которые они с таинственным Гномом провернули со «стариком».       Не наебнуться бы… Представил это в красках — поржал про себя, убедившись, что я «того».       До старта мгновения…       Знаю, что сейчас время полетит в разы быстрее, что очнусь уже на старте, что анализировать буду позже, а сейчас только с каждым произведённым рыком «зверя» адреналин убойными дозами выплёскивается в кровь, и ты уже себя как личность в масштабах вселенной не ощущаешь, только одним целым с байком, пускай и чужим, но радушно принявшим тебя и урчащим под тобой, как здоровый дикий кот, от тарахтона которого у тебя мурашки разбегаются по всему телу.       Кто бы сомневался, что я попал в шестёрку с падлой? Так он ещё и бедром притёрся. Справа, главное, один упырь, слева — вообще подозрительный чел. В упор смотрю и по какому-то подложечному подсосу понимаю, что это тот жираф, что меня на плечи во время концерта поднял. Спровоцировать, значит, хотели. Обложили, сучьи демоны! Ну да где Бес не пропадал!       Напомнил Господу Богу, как я котёнка с дерева в пятом классе снял и бабку через дорогу перевёл, хоть она всеми костылями упиралась, и… приготовился. А уже время!       Рука судьи поднимается вверх. Бля, как лезвие гильотины, аж яйца поджались! Что там в памяти конспектом записалось?! Воспроизвожу всё по пунктам в аккурат с замахом, даже сам не понял — как. Видимо, хороший у меня педагог был, сладких ему снов да подольше.       Взревели… и рванули.       Я понимаю, что ору через пару секунд почти у старта. А ехать чуть больше! Пролетаю разметку, торможу где-то метров через… Чуть не уехал, короче… Остановился… дрожащей ногой подпёр байк и себя, аж в коленке тремор. Пиздец… наверно? Опозорился?! Молчат… Шлем сдираю. Орут! Бегут! Ко мне бегут! Бить бегут! Базарю — отпиздят! Чуть не стартанул по косой в сторону, жить-то хочется, а я ещё молодой, красивый, умный… Но против логики — сцапали, и на руки. И качать! Не понял… Орут:       — Второооооой!       А пиздец-то близко, осторожно гладил по мокрому загривку и наклоняет раком на седло под змеиную кожу. В трёх метрах от меня стоит… Мам!       Лучше б реально это мать была…