Влюбиться во врага

Ласковые лучи утреннего солнца проникали в комнату сквозь заляпанные ночным дождём стёкла. Достоевский поморщился от яркого света, резавшего глаза даже сквозь опущенные веки. Просыпаться от солнечного света он не привык, потому на эти невинные лучики реагировал довольно болезненно. Кое-как разлепив веки, он поднялся на ноги, осматриваясь и припоминая, как оказался здесь. Попытался вспомнить ещё и приблизительную планировку жилища Осаму. Он, как ни странно, сумел выспаться, чему был даже немного рад. Но его занимал вопрос, удалось ли то же самое сделать хозяину дома. Дазай, проснувшийся намного раньше гостя, приготовил простенький завтрак в виде яичницы и чашки чая (скромно, но питательно), а теперь клевал носом, сидя у стола. Голова была опущена вниз, тёмные волосы парня спадали на сонное лицо. Детектив уснул, даже не притронувшись к еде. Одеяло лежало на его плечах, и казалось, вот-вот свалится на пол. Завернувшийся в плед, как заворачивался в собственное пальто, Достоевский неслышно появился в кухне. При виде такой умилительной картины он не смог сдержать улыбку, но тут же стал раздумывать, а стоит ли будить Дазая? Возможно лучшим вариантом будет уйти, пока не поздно, оставив записку со словами благодарности? Но это было как-то невежливо и плюс ко всему он ещё не всё для себя выяснил. Поэтому Фёдор вздохнул и осторожно коснулся плеча Осаму. — Дазай, — тихо позвал он его. — А? — сонные глаза Осаму разлепились и недоумённо уставились на Достоевского. В таком состоянии он выглядел скорее милым, чем способным на разговор. — Ты уснул за столом, — пояснил Достоевский, усаживаясь напротив Дазая. Его лицо при этом не выражало никаких эмоций, словно такие вещи происходят с ним ежедневно, но голос был мягким, даже успокаивающим. Одеяло упало с плеч Осаму, из-за чего он вздрогнул и трогательно протёр глаза: — Точно... Прости, не выспался... — странно, но тон эспера был отчего-то извиняющимся. — Я же говорил что могу помешать тебе, — пожал плечами Достоевский. — Не страшно, — быстро проговорил Дазай, прикоснувшись к чайнику, — он ещё горячий, — Осаму взял чайник в руку и принялся разливать кипяток по чашкам. — Дазай, тогда в переулке ты сказал, что я — причина. Ты имел в виду это? — Достоевский сосредоточенно рассматривал узор на чайнике, будто в мире не было ничего важнее этого занятия. — Зависит от того, что ты подразумеваешь под «этим» — проговорил наконец Дазай, поставив чайник обратно на стол. — То, что ты вычислил, где находится мой штаб, но не передал эти данные в полицию, то что позвал меня к себе в гости, чтобы я не промок, то что пожертвовал собственным сном, то что приготовил завтрак для меня... — начал перечислять Достоевский. Осаму молча слушал его, глядя прямо в фиолетовые глаза. Он и не думал, что Фёдор станет вот так напрямую спрашивать у него о причинах его поступков. — Ну... может ты и прав... — проговорил он, отвернувшись к окну. — И почему же я — причина? — Достоевский в упор смотрел на него. Он мысленно ликовал, поскольку наконец нащупал правильную линию поведения. — Хочешь попытаться использовать меня? Послышался смешок: — Вечно ты ищешь в моих поступках скрытый смысл... — Потому что слишком давно и хорошо тебя знаю, — холодно ответил тот, — но если не хочешь отвечать — не нужно. Это твоё право. — Ты действительно думаешь, что я воспользуюсь тобой в личных целях? — голос Дазая дрогнул. — Я предпочту воспользоваться своим правом не отвечать, — отрезал Фёдор, сверля Дазая взглядом. — А, то есть отговорка, что у тебя красивые глаза, не сработает? — усмехнулся Осаму, принимаясь за еду. — Ну тогда хоть завтрак оцени, я старался же! — Спасибо, но я не голоден, — Фёдор взял в руки чашку с чаем. — А я, пожалуй, поем, — Осаму накинул одеяло на плечи, и продолжил есть, то и дело бросая на Фёдора такие взгляды, что тот поперхнулся чаем как раз когда Дазай в очередной раз поднял глаза на него. — Осторожнее, — хихикнул детектив, а затем встал и подошёл к холодильнику. — Благодарю за заботу, — ответил Фёдор, прокашлявшись. В холодильнике ничего нового за прошедший период не появилось, это и неудивительно, ведь туда никто со вчерашнего дня не заглядывал, поэтому детектив закрыл холодильник и полез в шкафчик. Там он отыскал печенье и поставил его на стол. — Попробуй, оно очень вкусное, — сказал Дазай, вновь присаживаясь за стол. Достоевский подозрительно покосился на угощение, но одну печенюшку всё же взял. — И правда вкусно, — пробормотал он чуть надкусив выпечку. — Именно. Это печенье очень хорошо сочетается с чаем, который мы сейчас пьём, — Осаму тоже взял печенье, переведя взгляд на Достоевского, — слушай, тебе нравится виолончель... Ты умеешь на ней играть? — спросил он, делая глоток чая. — Да, — кивнул Фёдор, отправляя в рот очередное печенье, — я даже привёз в Японию свою виолончель, но сыграть на ней, к сожалению, мне довелось лишь однажды. — Теперь мне очень хочется послушать, — улыбнулся Дазай, сделав ещё один глоток, — жалко, что я вряд ли смогу услышать от тебя живую музыку, но буду надеяться. — Не нужно, не сможешь, — твёрдо произнёс Достоевский, делая ещё один глоток чая. — А я-то надеялся, — улыбнулся Осаму, попивая чай и прокручивая в голове события вчерашнего дня. «Прочитал ли он записку?...», — пронеслось в голове у детектива. — Надежда умирает последней и, как правило, зря, — холодно произнёс Достоевский, допивая свой чай, — спасибо за гостеприимство, но мне пора, — он поднялся из-за стола, — меня наверняка уже обыскались, не хочу заставлять своих подчинённых заниматься непонятно чем. — Не смею задерживать, — кивнул Дазай и прошёл к двери. Сняв пальто Достоевского, он протянул его ему. — Благодарю, — Фёдор взял пальто, случайно коснувшись холодными пальцами тёплой руки Дазая. Он быстро оделся и произнёс на прощанье: — До встречи, Дазай, а в русском... попрактикуйся. У тебя слишком сильный акцент. — Хорёшё-о, — улыбнулся Дазай произнеся это слово на родном для Фёдора языке. Ещё одно в копилку к тем, что он выучил с переводчиком, только вот это слово — сегодня утром. — Обязательно. До встречи, Фёдор, — чуть тише произнёс он на японском, махнув на прощанье рукой. Достоевский молча покинул его жилище в ещё большем замешательстве. Улыбка на лице Дазая медленно угасла. Рука опустилась на дверь и парень опёрся на неё обеими руками, опустив взгляд в пол. — Использовать в своих целях... — шёпотом произнёс он, — как же я хотел бы, чтобы это было правдой... Осаму дрожащими пальцами коснулся запястья, где ещё осталось ощущение чужого прикосновения, буквально падая на пол. — Прости... — прошептал он. Но даже если бы Фёдор мог слышать это «прости», не услышал бы. Слишком был увлечён своими мыслями. Придя в гости к Дазаю, он надеялся получить ответы на свои вопросы, но в результате вопросов стало больше, чем ответов. Думая о своём, парень сунул руку в карман пальто и нащупал там какой-то посторонний предмет. Вытащив его из кармана, он понял что это салфетка, которую ему передал официант вместе с чаем. Он просил прочесть её позже. Что ж, уже прошло много времени, так что Фёдор не долго думая, развернул салфетку и начал вчитываться в текст, написанный ровным красивым почерком.

Глазам, что как сумрак пленительно мáнят, И голос, пред чем не могу устоять. Лишь... вновь ожиданием честности занят, Терзаем сомненьем опять и опять...

Прочитав строки, посвящённые ему, Фёдор невольно улыбнулся, и бережно сложив салфетку, положил её обратно в карман. В голове его уже появились первые ноты мелодии для виолончели, которые он обязательно запишет, вдохновленный стихами своего «неизвестного» поклонника.