Влюбиться во врага

Фёдор проснулся от того, что ему было тяжело дышать. Горло болело, глаза были словно засыпаны песком, во всём теле ощущался сильный жар, страшно болело простреленное плечо. А ещё от того, что чья-то рука не давала дышать его носу, просто мирно покоясь на его лице. Он недовольно сбросил её и вздрогнул, наткнувшись пальцами на бинты. С трудом открыв глаза пошире, русский увидел перед собой лицо спящего Дазая. Он выглядел сейчас крайне невинно. Парень недовольно цокнул языком и вздохнул. Угораздило же его попасть домой к Осаму, да ещё и уснуть там! За окном виднелось розоватое небо, которое Достоевский принял за вечернее. Мягкие лучи солнца проникали в комнату, освещая лицо бинтованного с ног до головы парня, ставшего причиной пробуждения главы «Крыс». Фёдор попытался примерно рассчитать сколько прошло времени, но эта попытка закончилась провалом, а часов рядом не оказалось. Поэтому он просто поудобнее лёг на подушке и попытался припомнить, что же произошло. Он был ранен, потерял сознание под мостом... Дальше воспоминания почему-то отказывались возвращаться к нему и он лишь вздохнул. Как так получилось, что они с Дазаем оказались в одной постели? Неужели этот человек что-то сделал с ним, пока тот был не в состоянии дать ему отпор? От таких мыслей стало дурно, и Фёдор постарался как можно быстрее от них избавиться. Нужно дождаться, пока Осаму проснётся и самому всё выяснить. Рука Достоевского дрогнула, резко сжались пальцы. Дазай вяло приоткрыл глаза, пытаясь сфокусироваться на пятне со смутными очертаниями человеческого лица. Кто посмел нарушить сон Осаму? Глаза его снова закрылись. Достоевский закусил губу. Рану начало дёргать и парень зажмурился от боли, но большего себе не позволил. — Дазай, — тихо простонал он. — М-м-м? — сонно промычал в ответ тот, балансируя на грани сна и реальности. Фёдор тихо застонал, до крови прикусывая губу: — У тебя дома есть обезболивающее? — Угум-м, — прозвучало в ответ, а хозяин квартиры так и не соизволил открыть своих глаз. — Где ты его хранишь? — в голос главы «Крыс» пробились умоляющие нотки. — Хватит гулять в голове моей... — Дазай сильнее зажмурил глаза, отворачиваясь. Фёдор страдальчески закатил глаза, затем попытался подняться, но плечо пронзила настолько резкая и сильная боль, что он не сдержав вскрика, упал вновь на подушку. — Прекрати причинять мне страдания... — произнести следующую фразу полусонный Осаму толком не успел, этот вскрик прогнал с него марево сна, и он распахнул глаза и резко сел, когда его услышал, и тут же увидел безуспешные попытки Достоевского встать. — Я могу просить тебя о том же, — простонал Фёдор. — О чём? — щурясь от света, детектив повернулся к своему врагу. — Дай мне обезболивающее, — попросил Достоевский, морщась от боли, которая почему-то растекалась по всему телу. Вязкая, сковывающая движения и мешающая дышать, она была противна Фёдору и он мечтал поскорее избавиться от неё. Дазай, потирая глаза одной рукой, поднялся на ноги. Так, он пришёл в комнату, чтобы проследить за сном Фёдора, это он прекрасно помнит. Дальше... дальше он, судя по всему, заснул и проснулся через какое-то время. Значит сейчас уже должен быть вечер, вот только в комнате как-то слишком светло, но Осаму не особо обратил на это внимание. Он прошёл в кухню и достал из аптечки таблетки. Затем налил в стакан воды и принёс всё это раненому врагу. Тот судорожно выхватил здоровой рукой лекарство и пробормотал «спасибо» по-русски, видимо даже не обратив на это внимания. Он быстро проглотил лекарство и опустошил стакан, после чего тяжело дыша, откинулся на подушку. Всё ещё не до конца проснувшийся детектив наблюдал за действиями Достоевского, начиная понимать, насколько плохо тот себя чувствует. — Я принесу ещё, — Дазай взял из руки парня пустой стакан и направился на кухню. Фёдор, с трудом превозмогая слабость, поднял здоровую руку, касаясь лба тыльной стороной. И нахмурился, чувствуя, насколько велик жар в теле. Он сцепил зубы: «Не жаловаться, не жаловаться!» Только бы не показать насколько ему плохо! В этот раз Дазай вернулся быстро и присев рядом с раненым, протянул ему воду. Фёдор быстро выпил и этот стакан и повернувшись на здоровый бок, свернулся клубком, закрыв глаза. Дыхание его было сбивчивым, ресницы на опущенных веках дрожали. Осаму протянул руку к лицу Фёдора, смахнул упавшие пряди волос, и положил ладонь на лоб Достоевского. Тот попытался отбросить его руку, но Дазай и сам её отнял, уже убедившись в своих предположениях. — Ох... — тихо вздохнул он. Теперь всё стало намного понятнее, и проблематичнее. Похоже его гостя надо бы отправить в больницу, но... Детектив в очередной раз поднялся с места, в этот раз стал копаться в аптечке в поисках жаропонижающего, быстро находя то, что нужно. Фёдор наблюдал за его действиями рассеянным взглядом. — Не надо, — тихо попросил он, по-русски. И тут же понял, что Дазай скорее всего просто не понял его, но сил вспомнить японский вариант этой просьбы почему-то не было. Даже если бы детектив понял истинное значение произнесённого, он всё равно бы сделал то, что делал. И не оставил бы Фёдора в таком состоянии без элементарной медицинской помощи. Похоже, Фёдор, как эспер, сейчас был не силён, и равно как простой человек, не мог без помощи извне исцелиться от ранения. Если бы Осаму ещё имел под рукой всё необходимое для лечения! Ну, или хотя бы деньги на лекарства. Похоже, придётся напрячь кого-то из знакомых лекарей. Вот только кого? Все, кого он знал, готовы были бы разорвать его пациента на месте, если бы увидели... Ну ладно, об этом он подумает позже. Оказавшись рядом с больным, он наклонился и сочувствующе погладил его по щеке. Фёдор приподнялся на локте и поднял голову, глядя Осаму в глаза. Ему было очень нехорошо и он даже не совсем понимал что происходит вокруг. Он видел только глаза Дазая. Такие красивые, цвета столь любимого им чая. Он просто пьянел от них, хотелось окунуться в эти чайные омуты именно сейчас, но остатки рассудительности подсказывали, что нельзя. На лице Дазая, хозяина квартиры, окончательно проснувшегося от неоднократного хождения за водой, появилась еле заметная улыбка, взгляд потеплел. Ему нравилось проявлять заботу по отношению к этому человеку. Безумно нравилось. Таблетка уже была во рту у главы «Крыс». Плавно приподняв голову Достоевского, Дазай поднёс стакан к его губам, осторожно придерживая. Тот сделал большие глотки, пытаясь скорее утолить жажду, нежели запить лекарство. Ему было и холодно, и одновременно жарко. Он терялся в собственных ощущениях. Проглотив таблетку, он вновь откинулся на подушку, чтобы завернуться в тонкое покрывало в попытке согреться. Лицо Дазая стало пасмурным. Он понял, как плохо себя чувствует человек, находящийся рядом с ним и на душе у Осаму скребли не просто кошки, а амурские тигры. Дело оказалось в том, что за других он бы так не переживал. Это был как раз тот случай, когда хочется забрать чужую боль себе. Он давно понял, что именно чувствует к Фёдору Достоевскому, человеку, ради которого он встал с постели, подошёл к шкафу и достал оттуда плед, самый тёплый из имеющихся в этом доме. Забинтованные руки встряхнули его и заботливо укрыли больного. Затем он тоже залез под плед, и прижался к раненому, желая хоть как-то его согреть, хотя бы теплом собственного тела. — Что ты делаешь? — тихо прошептал Фёдор. Его глаза были по-прежнему закрыты. Он осторожно придвинулся ближе к Осаму и уткнулся ему лицом в плечо. Возможно, он и сам не осознавал этого, но все его действия говорили лишь о том, что сейчас он безгранично доверяет лежащему рядом с ним. — Делаю всё, что сейчас в моих силах, — негромко ответил детектив с теплотой в голосе, — хочу тебе помочь. Достоевский почувствовал, как Дазай обвил его поясницу, одной рукой, прижимая к себе. Фёдор лёг поудобнее и легонько приобнял Дазая. Тот почувствовал, как непривычно горячее дыхание главы «Крыс» обжигает шею. Осаму закрыл глаза. Края губ чуть приподнялись, на бледном лице детектива возникла слабая умиротворённая улыбка. Фёдор опять забылся в беспокойном полусне-полубреду. Он чувствовал прикосновения Дазая, и в то же время видел странные картины нарисованные его больным сознанием. Он видел и чувствовал себя в какой-то клетке. Ему было холодно и он не был в состоянии покинуть это место из-за слабости. Только тёплые руки в бинтах помогали справиться во сне с самим собой, стоящим по ту сторону решётки.

***

Он не знал сколько пробыл в таком состоянии, но когда открыл глаза, подметил лишь то, что солнце светит как-то слишком ярко. А ещё прямо на него смотрели глаза. Прекрасные карие глаза. Их обладатель проснулся намного раньше, с любопытством наблюдая за спящим Достоевским. Тот смотрел на него со слегка заметным удивлением. — Как ты себя чувствуешь? — чуть слышно прошептал Осаму. — Я ещё не совсем понял, — так же тихо ответил Фёдор. Дазай наклонил голову и коснулся рукой лба Фёдора. Тот с трудом удержался, чтобы не отбросить его кисть. Ему не хотелось, чтобы к нему прикасались. Никогда не хотелось. Но Дазаю он это позволил. Он один из немногих кому дозволено касаться Бога. — Сейчас должно быть легче. Температура на ощупь не очень высокая, — ответил парень, убирая руку. — Который час? — хриплым голосом спросил Фёдор. Осаму запустил руку в карман, собираясь достать телефон. Наконец нащупав заветный гаджет, он включил его перед собой и, слегка щурясь, посмотрел на экран. На лице застыло недоумённое выражение. Фёдору тоже был виден экран чужого телефона. Две пары глаз обескураженно смотрели на дисплей, на котором светились яркие символы — дата и время. Дата! Фёдор зажмурился от яркого света и только потом сообразил, что именно так поразило Дазая. Он распахнул глаза, удивлённо глядя на цифры: — Это ведь не галлюцинации? Прошло больше суток? — Я тоже вижу эти цифры. И, похоже, они не врут, прошло более трёх суток, — тихо произнёс Дазай в ответ, убирая телефон в карман, — ну и здоровы же мы спать! — Странно, что ты не заметил сколько времени прошло, — задумчиво произнёс Достоевский. — Всё это время я проспал рядом с тобой. — У тебя проблемы со сном? Ты не высыпаешься по ночам? — Фёдор быстро нашёл за что уцепиться. — Я хотел бы сначала задать эти вопросы тебе, — прозвучало в ответ. — Кажется я уже отвечал на них, — лицо русского прорезала лукавая ухмылка. — А по-моему, ты говорил другое! А если говорить обо мне, то тут уж точно не бессонница виновата, — хмыкнул в ответ Дазай. — М-м? А что же тогда? — Фёдор сделал удивлённое лицо. — Не «что», а «кто», мой дорогой друг. Засмотрелся на одного человека, да как в сон потяну-у-уло... — зевнул детектив. Фёдор промолчал. Он лишь прикрыл глаза в ответ на это и ухмыльнулся чуть сильнее. Дазай положил голову обратно на тёплую подушку и накрыл себя и Фёдора пледом, который чуть сполз во время сна. Он опять посмотрел на лежащего рядом. — Ты не ходил на работу, — тихо произнес Фёдор, не открывая глаз. — Я знаю это, Фёдор, — послышался шёпот в ответ, — я знаю... — Не боишься проблем? — Сейчас есть проблемы поважнее, — мягко улыбнулся Осаму уголками губ. — Я не о том, — больной всё ещё не желал открывать глаза, — твои коллеги могут начать искать тебя и прийти к тебе домой. Не боишься, что тебе придётся меня скрывать? — в этот раз губы изобразили саркастичную улыбку. — Если они и решат вдруг навестить меня, дальше порога просто не пройдут, вернее, я сам к ним выйду, — раздался смешок, — но на крайний случай у меня много мест, где можно поиграть в прятки. А вообще, они могли и просто по телефону позвонить. — Судя по всему, мне нечего опасаться. Тебя не было в офисе больше трёх суток, но тебе так никто и не позвонил. — Обычное дело, — Осаму слегка задумался после этой фразы, но вскоре продолжил, — тебе действительно не стоит волноваться. — Думаю, стоит, — задумчиво произнёс Достоевский, — МЕНЯ не было в штабе больше трёх суток... — Ох, точно, об этом я не подумал! Дазай и правда забыл, что Фёдора могут начать искать его же подчинённые. — Думаю мне пора, — глава «Крыс» сел на футоне, — благодарю за то, что спас меня! Пулю же ты вынул? Детектив сел на ложе и утвердительно кивнул. — Твой телефон не работает, да?.. — тихо спросил он Достоевского. — Он разбился, — ответил Фёдор. — Так и думал, — после небольшой паузы, Осаму встал со своего места, поправляя рукава своей измятой до изжёванного вида рубашки, — но я попрошу тебя остаться ещё ненадолго. — Зачем? — Фёдор вопросительно приподнял бровь. Было видно как он напрягся в один миг, даже не пытаясь это скрыть. — Твоя одежда всё ещё находится в ванной, — он бросил озорной взгляд, легко улыбнувшись. Фёдор машинально проверил карманы брюк, любезно предоставленных ему Дазаем. Причина, по которой он оказался здесь, была на месте и он облегчённо вздохнул. — Ах... одежда... — он выглядел слегка огорчённым. — Ты же не собираешься возвращаться весь в заскорузлых пятнах крови? — Дазай коснулся запястья своей правой руки, чуть приподняв её и заправляя выбившийся край повязки, — боюсь такую одежду ты даже не сможешь надеть. — Он сделал пару шагов по направлению к выходу из комнаты. — Да, это было бы весьма неудобно. — Сейчас положу твою одежду в стирку, — хозяин дома остановился на пороге. — Благодарю за заботу, — отозвался Фёдор. В ответ Дазай лишь радушно улыбнулся по пути в ванную. Фёдор укусил палец. Он задумчиво смотрел в одну точку перед собой, безжалостно сгрызая кожу с фаланги и слизывая выступающую кровь. Он совершенно не помнил когда это вошло в привычку, но теперь он просто не мог без этого занятия, а собственная кровь даже больше не казалась отвратной. Фигура забинтованного человека вновь появилась в дверях спальни. Фёдор поднял на него взгляд. В глазах его промелькнула тень отчаяния, почти сразу же сменившаяся его обычным безразличием. — Я надеюсь, Фёдор Достоевский не откажется от чашки чая? — поинтересовался детектив, как ни в чём не бывало. Словно и не было этих трёх суток, которые они проспали рядом. Это уже стало своеобразной традицией. Каждый раз, когда они виделись, при появлении свободной минутки, они пили чай. И это даже забавно, учитывая то, что именно в такие моменты зачастую и происходило что-то необычное. Совместное чаепитие, а тем более трапеза, как правило, сближают людей. — Нет, не откажусь, — Фёдор заставил себя вежливо улыбнуться. — Одну минуту! — Осаму поднял палец вверх, удаляясь на кухню. Русский проводил его безразличным взглядом, вновь принимаясь грызть палец. Сначала в дверях появился стол, за ним сам хозяин квартиры. Дазай Осаму притащил в комнату чёртов стол! Само воплощение заботы на забинтованных ножках. Далее эта конструкция переместилась от двери, чудом ничего не задев. Достоевский с любопытством кота на заборе наблюдал за происходящим. — Ты мог попросить меня пройти на кухню, к чему эти сложности? — Сейчас будет намного лучше, если ты останешься в постели хоть на некоторое время, — Дазай поставил на пол столик для еды, придвинув его ближе к Достоевскому. — Ты думаешь я недостаточно восстановился? — он взглянул на Дазая из-под чёлки. — Ты абсолютно уверен в обратном? — спросил тот, встав вновь в полный рост. — Да. Абсолютно уверен. Дазай скептически приподнял бровь, вновь исчезая в проходе, ведущем на кухню. — Так значит, — донеслось до слуха Фёдора, — ты готов к физическим нагрузкам, я правильно понимаю? — Смотря что ты под этим подразумеваешь, — спокойно ответил Фёдор. — О, не бери в голову! И вот он уже вернулся с двумя пустыми чашками в одной руке и чайником в другой. — Как скажешь, — Фёдор уселся поудобнее. Чашки наконец были расставлены, чай разлит, и Дазай уже протягивал одну из них Фёдору, сам делая глоток. В этот раз он непрерывно смотрел тому в глаза. Достоевский взял в руки чашку и отпил из неё. Он мысленно отметил насколько напиток хорош, но не показал этого. Он пил чай, глядя поверх чашки в глаза Дазаю, молча состязаясь взглядами с ним. — Я кое-что забыл, — Осаму поставил чашку на стол, поднимаясь со своего места и вновь удаляясь на кухню, только теперь возвратился с пачкой так хорошо знакомого этим двоим печенья и чего-то яркого в небольшом пакетике. Конфеты. Фёдор посмотрел на угощение, не сдержав на секунду некоего восторга и удивления, словно был маленьким ребёнком, но тут же взял себя в руки и вновь стал спокоен внешне. Правда теперь всё его внимание было приковано к печенью. В прошлый раз оно ему действительно пришлось по душе. На лице Осаму появилась нежная улыбка, когда тот сел за стол, пододвинув к Достоевскому открытые упаковки со сладостями. Он мог бы, согласно этикету, высыпать сладости в какие-нибудь тарелки, да вот беда, чистых тарелок в доме детектива не нашлось, а мыть их было некогда. Да и лень, вообще-то говоря. Даже для такого высокого гостя. Фёдор осторожно взял печенье и откусил кусочек. Он выглядел так, будто чего-то боялся, хотя и старался сохранять непроницаемое выражение лица. — Нравится? — поинтересовался Дазай у Фёдора. Тот кивнул. — Конфеты тоже стоит попробовать, — Дазай опять глотнул чая. — Такое впечатление, что ты купил их нарочно для этой встречи, но признайся честно: они предназначались одному из твоих коллег, Рампо? — Достоевский отправил печенье в рот. — Разве я не способен просто есть сладости? — Дазай как-то смущённо улыбнулся, отводя взгляд в сторону. — Ты ведь не любитель, насколько мне известно, — пожал плечами Фёдор. — Меня раскусили. Признаюсь, в этот раз брал их на случай нашей встречи. В голове у Достоевского заполыхало огнём, и словно завизжала пожарная сигнализация, но лицо его продолжало быть таким, словно в том, где и с кем он пьёт чай, ничего особенного не было. — Почему ты решил что она будет? — русский опять отпил из чашки. — Мне показалось, что она может случиться скоро. И, как оказалось, я был прав. Дазай намеренно опустил подмену слов. Ему не показалось. Ему просто до жути хотелось вновь встретиться с человеком, который сидел теперь напротив него, поедая то самое печенье. — Странный ты сегодня, — Фёдор хмыкнул. Дазай негромко засмеялся и, улыбаясь, приподнял бровь, — но чай хорош, — констатировал Достоевский. — Рад, что ты оценил, — кивнул детектив, потянувшись за конфетами. — И тем не менее, я всё ещё не знаю, почему ты до сих пор не отдал меня в руки своего давнего знакомого, Анго? — Фёдор выжидательно смотрел в лицо Дазаю, надеясь всё-таки получить ответ. — Не отдал, — тот опустил глаза, надкусывая печенюшку, облизал крошки с губ, и поднял глаза, начиная прожёвывать продолжил, — и не отдам. Фёдор невольно залип на то, как облизнул губы Дазай. Пожарная команда покинула пожарную станцию, и похоже, на всех парах неслась к месту пожара, но огонь был быстрее. Он помолчал немного, поймав себя на том, что хотел бы сам слизать с его губ эти крошки, а после произнёс: — Это предательство, Осаму! — Я знаю, что делаю, Фёдор, — парировал тот, снова потянувшись за чашкой чая. Ему было наплевать, заметил ли Достоевский, как задрожали его пальцы. — Хм? Ты предаёшь Агенство или позволил себе сказать мне ложь? — Фёдор взял конфету. Команда пожарных прибыла на место. — Тебе сейчас стоит попробовать ту конфету, что в красной обёртке, а не вот это вот всё, — усмехнулся Дазай, намекая, что такие вопросы сейчас стоит оставить, просто наслаждаясь приятной беседой, вкусными сладостями с ароматным чаем, и конфетами в обёртках цвета пожарного огнетушителя. Фёдор ухмыльнулся и воспользовался рекомендацией Осаму. Конфета оказалась действительно вкусной, поэтому Достоевский решил пока отложить этот разговор, поскольку Дазай явно не настроен на разговор о нарушениях морали. — Фёдор, — спросил вдруг Осаму, — какие места этого города ты любишь посещать?.. — У меня нет времени на такие глупости, — обронил Достоевский, пытаясь сохранять холодный тон. — Ты говорил, что этот город прекрасен, — Дазай опять посмотрел поверх чашки в глаза врага, — так чем же? — Иногда мне удаётся недолго понаблюдать пейзажи города. Йокогама действительно прекрасна. Разве я должен выделить что-то конкретное? — он отвёл глаза и смог наконец проглотить свой чай. — Ты редко проводишь время на прогулке по этому городу, я тебя правильно понял? — Правильно, — кивнул Фёдор. — Я этого так не оставлю! — на лице детектива появилась чуть заметная улыбка. — Это и есть те физические нагрузки, о которых ты говорил? — вопрошали Дазая аметистовые глаза русского. Рот которого после вопроса сложился недоумённой дудочкой, так, словно глава «Крыс» собирался кого-то чмокнуть. Пожарная команда никак не могла размотать свои шланги. — Мимо, — торжествующая ухмылка. — Тогда мне это неинтересно, мне понравилось гулять, — Достоевский, мысленно молясь, чтобы сохранилось равнодушное лицо, бросил конфетку в рот. — Бывают физические нагрузки намного более интересные, — взгляд Осаму зацепился за небрежно валяющуюся на полу книгу и он поднялся, решив убрать её. — Например? — русский проследил за ним взглядом. Дазай плавно опустился на постель, присаживаясь рядом с Фёдором. В руке у него была книга, взгляд сначала опущенный на неё, поднялся на собеседника, надолго потерявшись в его глазах. В тех самых глазах, красоту которых так любил отмечать детектив. Он склонил голову чуть вперёд, приблизив своё лицо к ним. Огонь в голове Достоевского полыхал, как безумный, вплотную подобравшись к его здравому смыслу. Ещё миг — и он начнёт его жадно пожирать. У пожарников в бочке не оказалось средства для тушения. Фёдор напрягся, он опасался того, что Дазай может сделать что-то непозволительное. Дазай вполне на это способен. Но ещё больше он хотел, чтобы он на это способен всё же оказался. Дазай наклонился к его уху и Фёдор почувствовал горячее дыхание на своей шее. Пожарники нашли какую-то большую ёмкость без надписи, и в надежде, что это вода, поспешили подключиться к ней... — О таком обычно не говорят вслух, — тихонько шепнул Осаму и сжал своей внезапно вспотевшей ладонью руку собеседника, переведя её в то место своего тела, где начинались ноги. — Ты намекаешь на интим? — тихо поинтересовался Фёдор, чуть вздрагивая от прикосновения к тому, что твердея вздымалось у детектива в штанах. — Зависит от твоего ответа, — сыщик задержал в груди дыхание, глаза цвета сирени были совсем рядом с глубоким янтарём коньячных глаз. Пожарные открыли кран, и... И Достоевский понял, что в той ёмкости вместо воды оказался бензин... Он зажмурился, словно от взрыва, буквально физически чувствуя, как его здравый смысл разлетается на мелкие клочки... — Я полностью в твоей власти, — судорожно выдохнул он, и почувствовал, что камень, так долго давивший ему на сердце, наконец упал и разбился вдребезги. — Тогда доверься мне, — ласково выдохнул Осаму в ухо Фёдора, легонько лизнув его мочку. — У меня есть выбор? — глава «Крыс» прикрыл глаза, учащённо задышав, так как у него уже давно внизу живота возникла та же реакция, что и у его визави, и ранение не мешало этому. — Это очень важно, — руки скользнули под рубашку к соскам Фёдора, — для меня. Достоевский вздрогнул от того, что тот с ним делал, но моментально успокоил себя. Осаму просил ему довериться, можно послушать его хотя бы раз. — Хорошо, — он судорожно кивнул, нервно сглатывая слюну, — сегодня я тебе доверюсь. — Спасибо, — прошептал Осаму, обнимая одной рукой за талию. Их губы слились в поцелуе. Другая рука потянулась к шее, убирая мешающие пряди. Фёдор ответил на поцелуй, смежив веки и просто отдался в руки Дазаю, позволяя делать тому с собой что вздумается. Сегодня можно. Бог изъявляет свою волю, и она — во вседозволенности, бушевавшей в нём словно взбесившееся пламя. Он хотел в этот день быть с мужчиной, и он будет с ним. Именно с этим, со своим... врагом? Осаму, тем временем, переплёл пальцы рук с пальцами Фёдора, настойчиво и нежно их пожимая. Постепенно спустившись к шее, он продолжил целовать бледно-меловую кожу своего такого долгожданного гостя. Пуговицы рубашки Фёдора были наполовину расстёгнуты той рукой, которая с талии как-то незаметно перекочевала на застёжку. А губы детектива уже блуждали по кадыку парня, отчего Фёдора всего выгнуло дугой, и он стал хватать ртом воздух, словно вытащенная из воды рыбина. Достоевский судорожно выдохнул и положил руку на затылок Осаму. Он запустил пальцы в его волосы, запрокидывая голову назад, тем самым открывая шею. Он мог бы всё остановить, но такого желания как в предыдущие разы, абсолютно не возникало, и он отдался чувствам. Нужно просто довериться. Рубашка Осаму окончательно расстёгнута, и тот сорвал её с себя, не заботясь о сохранности. Рубашку с Фёдора он постарался снять аккуратно, помня о его ране. И тот только томно вздохнул в ответ, а затем обвив его шею рукой, прижался к нему всем телом. — Твои бинты мешают, — прошептал он, — сними. Осаму закивал, чуть приподнявшись. Он привык делать это быстро, так что много времени это не заняло. Сначала шея, затем руки... быстро оголялись шрамы, напоминающие о том, кем является этот человек. От этих шрамов Достоевский неожиданно пришёл в экстаз. Едва сдерживая дрожь, он пальцами медленно провел по исполосованным запястьям, нежно оглаживая каждую отметину. — Ты прекрасен! — с чувством выдохнул он. Тело детектива пробила дрожь. Его глаза непроизвольно закрылись. Фёдор был первым, кто сказал ему такое. Он не такой, как все люди, от которых Дазай скрывал себя настоящего, прятал шрамы. С ним этого делать не хотелось. Не верилось, что кому-то может нравиться это. — Я... — тихо выдавил он, — это неправда... Фёдор поцеловал его запястья: — Ты так считаешь? Кто внушил тебе эту мысль? — его губы поднимались ещё выше по руке. — Ведь не просто так на мне постоянно эти бинты... — Дазая снова охватила чувственная дрожь. «Демон», как прозвал его однажды сам же Дазай, уже перешёл на ключицы: — Правильно. Такую красоту не стоит показывать простым смертным... — тихо выдохнул он Дазаю в шею. Осаму прижался к Фёдору, обняв его рукой. В голове у него шумело, словно от хорошей порции виски, сердце колотилось как бешеное, и что самое главное, он впервые не чувствовал стыда за своё тело. Ему не надо было его скрывать. Хитрый русский купил его с потрохами своими извращёнными комплиментами. Из груди детектива уже почти на краю сознания жарким выдохом вырвались невольные слова: — Я люблю тебя. Фёдор чуть слышно засмеялся нервным смехом: — Не шути так, мой дорогой враг. Он не мог и не хотел поверить в искренность этих слов. Осаму вновь просто пытается его подчинить, не более того. Фёдор был в этом уверен лишь первые несколько секунд, а потом начали закрадываться сомнения, но он упрямо сопротивлялся очевидному. Хотя, что могло бы ещё сопротивляться огню на полностью выжженном пепелище? Тише взмаха бабочкина крыла в комнате прошелестело дыхание Дазая. Достоевский смотрел ему прямо в лицо. Все предыдущие слова и поступки Осаму, их поцелуи и прогулки, всё говорило о том, что скорее всего сыщик искренен, как никогда. Так кто же ты, Осаму Дазай? Враг или... — Так это было искренне? — в ответ снова послышался дрожащий вздох. Голова Осаму склонилась вниз, но тонкие холодные пальцы сразу же ухватили её за подбородок и подняли лицо вверх. Глаза Дазая открылись, затуманенный молящий взгляд скрестился с фиалковыми глазами Достоевского. — Так вот в чём причина! Причина это я, так ты говорил? — Фёдор ухмыльнулся. Взгляд Осаму растерянно заметался. В нём были мука и замешательство. Глаза чайного цвета умоляли холодный фиалковый лёд пожалеть их хозяина. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. А Фёдору и не нужны были слова. Его прежние чувства к этому человеку корчились и горели в адском пламени нового чувства, имя которого он безусловно знал, но пока не хотел, не мог называть. Он накрыл чужие губы своими, притягивая их обладателя к себе за талию. Блуждал руками по его телу, тщательно исследуя буквально каждый сантиметр. Нужно просто довериться друг другу. И Осаму тоже доверился. Он выгибался, прижимаясь к тощему телу русского, позволял касаться себя везде, не сдерживая тихие стоны, когда холодная рука оглаживала внутреннюю сторону бедра, отчего по спине пробегали мурашки, сам не стеснялся касаться Достоевского в интимных местах. Он полностью лишил его одежды, позволил раздеть себя. Мысли были спутаны, воздух в комнате буквально раскалился, а пальцы партнёра были просто ледяные. Контраст, который сводил с ума. Хотя Дазай не был уверен в том, что уже не сошёл с ума, причём, точно не сегодня. Он вновь уложил Фёдора на ложе, которое, он надеялся, наконец-то станет ложем любви. Огладил бёдра, жарко целуя шею, оставив лёгкий укус на ключице. Тот ответил на его ласки тихим стоном и опять обнял его за шею здоровой рукой. Дазай был слишком увлечён. Он не заметил, как начал причинять партнёру боль, постоянно задевая рану. Фёдор зашипел, давая понять, что подобное ему не нравится. — Прости, — прошептал ему на ухо Осаму, и нежно поцеловал шею своего любимого врага. Хотя... Да какой он уже ему враг! Фёдор был готов отдать ему самое дорогое в своём теле — Дазай знал, что хладнорукий русский в этом смысле абсолютный девственник. А сам русский доверчиво прижался к нему всем своим тощим телом и томно вздохнул. Ему впервые было так трудно контролировать себя, но он не мог позволить Дазаю сорвать с его губ, хотя бы один громкий и пошлый стон. ДЛЯ НЕГО ДАЖЕ СЕКС БЫЛ СХВАТКОЙ. Пусть даже этот человек... уже не враг... Но, сгорая в пламени осознания этого, вслух сказать такое, в отличие от Осаму, Фёдор был ещё не готов. Губы Осаму спускались всё ниже по телу любимого, оставляя дорожку влажных, быстро высыхающих поцелуев на коже груди. Он слегка прикусил тёмную бусинку соска, и почувствовал, как по телу Достоевского снова пробежала дрожь. Он чуть заметно выгнулся навстречу ласкам Осаму. Тот ухмыльнулся. Сейчас Фёдор полностью принадлежал ему. Хотя нет, ещё не полностью. И он видел в фиалковых глазах, что тот хочет этого обладания, но в этом, всё же, необходимо было убедиться. Ведь это же Достоевский, с ним ничего нельзя знать наверняка! Дазай провёл длинными пальцами по губам русского. — Оближи, — тихо приказал он. И глава «Крыс», как ни странно, подчинился. Он провёл языком по подушечкам и обхватил пальцы губами, начиная посасывать. Он делал это нарочно медленно, будто желая поиздеваться над и без того слишком возбуждённым Осаму. Детектив закусил губу и протолкнул пальцы глубже, весь дрожа от того, что в обоюдном желании он не ошибся. Достоевский кашлянул и продолжил своё дело уже активнее, задействовав теперь и свой юркий язычок. Дазай невольно представил на месте пальцев немного другой орган и сильнее прижался к телу Фёдора. Тот не смог скрыть ухмылки и с неким вызовом взглянул предмету своего восхищения в глаза, проделывая в это время новый финт языком. Дазай еле слышно застонал и прикрыл глаза, отпуская фантазию на волю. Но не успела она разгуляться как следует, как Дазай вдруг почувствовал, что его пальцы свободны, их уже никто не лижет. Он удивлённо открыл глаза, наткнувшись взглядом на аметистовые омуты, смотревшие так, что в них хотелось утонуть и не выбираться. Он не выдержал и нежно чмокнул каждый из них. — Не туда! — вдруг тихо выдохнул Достоевский. — А... куда ты хочешь? — голос детектива дрожал и прерывался. — Ты только скажи и я сделаю... всё, как ты желаешь... — Ну, а как ты думаешь? Ты же не хочешь, чтобы мне было больно? Это же всё-таки первый раз... — щёки Фёдора окрасились застенчивым румянцем, длинные ресницы затрепетали. — Ты... хочешь?.. — детектив спрашивал веря и не веря в то, что он слышал. — Хватит рассуждений! А то я передумаю, и сам тебя возьму! — капризным тоном произнёс глава «Крыс». Лицо Дазая вспыхнуло румянцем, и, обдав партнёра жарким взглядом, он опустился к промежности Фёдора. Когда он прильнул жарким и влажным ртом к вожделенному отверстию, реакция Фёдора была довольно бурной и неожиданной. Он не только выгнулся всем телом, комкая в ладонях простыню, но и на вершине его ствола появились влажные капли. Осаму понял, что больше ждать уже никто из них не в состоянии, но решил ещё немного смочить слюной узкую дырочку, чтобы причинить возможно меньше боли партнёру, поскольку о смазке он, никогда не бывший с мужчиной, озаботиться и не подумал, а с женщинами она была не нужна. Дазай почувствовал, что его напряжённый член взорвётся, если он просто грубо не трахнет Достоевского прямо сейчас, но он умолял себя потерпеть, всё же по одному вставляя пальцы, и разрабатывая вход. Ещё немного, он терпел дольше. Ещё чуть-чуть и... Наконец-то. Он вошёл в тело своего любимого врага, осторожно, стараясь причинить ему как можно меньше боли. И ему это удалось, так как Фёдор под ним застонал, но вцепившись в Дазая пальцами, постарался помочь ему войти как можно глубже. Ноги его при этом обвили бёдра детектива, опять же помогая проникновению, и заставив его член протолкнуться дальше. — Тебе не больно? — прошептал Осаму. Глаза Фёдора были зажмурены, он молча отрицательно помотал головой. Любые слова были здесь лишними, Дазай это понял и так же молча приник губами к соску любимого, сжимая и посасывая его. А его бёдра, тем временем, придвинулись к ягодицам Фёдора вплотную, вдвигая член полностью. И ненадолго застыв для того, чтобы парень под ним привык к тому, что в нём теперь было, Осаму ритмично задвигал ими взад-вперёд, постепенно убыстряя движения, сопровождаемые звуками шлепков кожи о кожу и стонами обоих парней. Комнату на мгновение озарила вспышка яркого света. Способность. Дазай хмыкнул, понимая, что его партнёр перестал контролировать себя во всех смыслах, и сделал более резкий и сильный толчок, заставив Достоевского несдержанно застонать и вскинуть бёдра. Новая вспышка яркого света осветила лицо русского, позволяя Осаму разглядеть все его обнажённые в этот момент эмоции. Фёдор просто отдался незнакомым приятным ощущениям, о которых не хотелось думать и разбирать на составляющие. Их просто не хотелось прекращать, хотя на дне сознания пульсировала мысль, что вечно это продолжаться не может. К сожалению. И то что двигалось у него внутри, ему не хотелось выпускать. Он даже не мог предположить, что делать ЭТО бывает настолько приятно. Какая разница с кем... хотя нет. Разница как раз есть. То что он это делал именно с этим человеком, заводило его больше всего. Но, чёрт, почему же так тяжело даётся самоконтроль? О боже, он не может совладать с рефлексами своего тела! Он получает удовольствие против своей воли, против боли! Как стыдно... И как прекрасно. Только бы на лице не отразилось никаких эмоций! Бедный Фёдор не знал, что контроль над эмоциями был тоже давно уже потерян, примерно тогда же, когда его здравый смысл, помахав ему на прощание ручкой, красиво сгорел в том фейерверке одного-единственного чувства. Чувства, имя которого русский так боялся назвать. Глаза были зажмурены, голова запрокинута назад, а губы на зарумянившемся лице судорожно хватали воздух. Глядя на него такого, Дазай не сдержался и вновь толкнулся в податливое тело слишком грубо и под другим углом, вырывая из груди партнёра сладострастный стон. И снова на лице детектива появилась ухмылка, он понял, что толкнулся в самую чувствительную точку внутри Достоевского и решил повторить движение, наслаждаясь результатом. Фёдор уже больше ничего не соображал и не контролировал, он не чувствовал ни боли, ни стыда. Он даже не почувствовал как излился, пачкая при этом грудь партнёра и свой живот. Когда сознание понемногу вернулось к нему, Фёдор потихоньку открыл глаза, с удивлением обнаружив, что конец света ещё не наступил, а на груди у него лежит, тяжело дыша, голова его... врага? Его покрытые шрамами руки обнимают тело Фёдора, а бёдра... о, бёдра до сих пор обвиты чьими-то ногами. И тут только глава «Крыс» понял, что это его собственные ноги, абсолютно голые, как и их тела, и они добровольно и цепко обвивают тело Дазая. Лицо его вспыхнуло. Что же они наделали?! Что ОН наделал? Как же он мог?... Как мог отдать свою девственность этому японцу, этой прекрасной и хитрой твари в таких прекрасных шрамах и с прекрасными глазами, этому соблазнителю, который воспользовался его положением и... И с которым он готов был бы повторить это ещё... Голова на груди Фёдора зашевелилась, из-под чёлки возникли два карих глаза. — Надо же! Нам удалось кончить одновременно... — растерянно прошептал Дазай. — А я точно был у тебя первым? — А тебя это так волнует? — Достоевский уже пришёл в себя, улыбка его была высокомерной, тон холодным. Дазай мягко вобрал в рот ещё такой чувствительный после огразма сосок Фёдора, и поласкав его ртом, так же мягко выпустил, обдав его своим дыханием. — Прости, я зря спросил. — Карие глаза посмотрели виновато. Осаму поцеловал и второй сосок. — Если тебе неудобно, то я сейчас слезу. И Осаму попытался высвободиться из цепкого кольца худых длинных ног, но не тут-то было! Худощавые руки, образовав второе кольцо, уже на торсе Дазая, взяли его в плен. Фёдор заухмылялся: — Ты не высвободишься от меня так быстро. — А это не будет перегрузка? — встревоженно поинтересовался Дазай. Улыбка стала ещё высокомернее, а тон просто ледяным: — Ты смеешь спорить с Богом? — его бровь скептически задрана, но тело... тело никого не может обмануть, оно льнёт к своему партнёру, выгибаясь ему навстречу. — Я позволил тебе обладать мной, никогда и никому я не позволял этого делать. И ты теперь хочешь оставить меня здесь, как использованную салфетку? Или нет, как половую тряпку, грязную тряпку, которой вытерли пол и оставили в углу, не удосужившись даже выстирать? Лицо Дазая сначала побледнело, затем покраснело. — О Боже, нет, прости! Ты хочешь в душ, а я тебе даже не предложил? Бедная ты моя тряпочка, сейчас папочка Дазай возьмёт тебя на ручки и отнесёт в ванную! Там он тебя помоет, постирает... — Ну хватит! — раздражённо прервал его Фёдор.— Или ты мог подумать, что я об этом? Нет, если бы я хотел помыться, я бы так и сказал. Я хочу не этого... Карие глаза посмотрели на Фёдора недоумённо. — Чего ж ты хочешь, крысиная ты голова? Чтобы я тебе, самозванный божок, устроил здесь алтарь, и кадил денно и нощно, разбивая лоб в поклонах? — У меня голова хоть крысиная, а у тебя вообще пустая, — огрызнулся Фёдор, — или ты думаешь, что раз оттрахал меня, так уже имеешь право хамить мне и говорить гадости? И это после того, что между нами было, после этих прекрасных мгновений? Я для тебя хуже портовой шлюхи?! И тут рот Дазая приник к его губам, заставляя умолкнуть. — Милый, прости, я не это имел в виду, — чайные глаза Дазая смотрели виновато и мягко. — Мы с тобой слишком долго враждовали, прежде чем пришли к тому что случилось между нами теперь. Только не сердись, для меня ты всё равно будешь моим божеством, любимым и почитаемым! И тут Осаму почувствовал, как рука Фёдора ласкает его ягодицу, а губы на сей раз без слов велели заткнуться ему. Именно в этот момент Дазай понял: этот день изменил их обоих навсегда...