Влюбиться во врага

Тьма. Она единственный спутник всех и каждого в этой жизни. Она хранит самые сокровенные желания, мысли, мечты, секреты и прячет. Прячет их глубоко внутри каждого, в ком поселилась. Она кормит сладкими яблоками тихую Зависть, которая в благодарность за это растёт и оплетается змеёй вокруг сердца. Её изумрудные глаза сверкают во тьме так красиво, что любой увидевший их начинает взращивать такую же змейку в своей груди. Где-то там, под рёбрами, где у обычных людей есть сердце. Тьма поглощает его. Уничтожает, отдаёт на съедение Гневу и Похоти, испепеляющим его. И они благодарны ей. Благодарны за пищу настолько, что съедают друг друга, отдавая тьме свою дань и та принимает это. Радуется и отпускает на волю Уныние. Оно бежит сломя голову к пеплу, оставшемуся от сердца и возводит из него трон. Восседает на нём и начинает грызть рёбра от скуки, радуя тьму своим заливистым смехом. Тьма любовно взращивает Гордыню. Смотрит в аметистовые глаза и покорно стелется перед ними, отдавая часть себя на съедение. Ей ничего не жаль для своего любимого дитяти. Пусть растёт. И Гордыня послушна в этом. Вырастает до огромных размеров и сама выбирает себе сердце. Она в этом мастер. Находит самое чистое и невинное, пропускает тьму вперёд и следует по её стопам. Взбирается на самую вершину и проползает внутрь. Она занимает место в самом центре, любуясь тем, что ей предложено съесть. И приступает. Уныние всегда стоит рядом. Ему интересно узнать, когда Гордыне надоест. Интересно увидеть, что будет, когда пища закончится. Но она не заканчивается. Гордыня бесконечна, как и её трапеза. Унынию скучно. Тьма любуется ими. Гордыня и Уныние, словно близнецы. Они никогда не исчезнут из сердца, в котором поселились. Тьма довольна плодами своего труда. Тьма пирует в опустевшей грудной клетке, где даже пепел от сердца забрала себе Жадность. Тьма пожирает всё вокруг себя. Уныние и Гордыня шли рядом во тьме. Луна, как всегда, наблюдала за ними, прячась за тучами, чтобы не разозлить тьму. Уныние поправляло бинты на запястьях, притворяясь хозяином этого тела. Оно уже давно здесь. Питается лишь кровью, стекающей по рукам из порезов, которые Дазай делает в угоду ЕМУ. Но ОНО всё равно скучает. Томится в грудной клетке в ожидании нового толчка. Ждёт своей пищи и бесконечно грустит, ожидая своего выхода. Сейчас Унынию было не так скучно, Гордыня решила повеселить его. Сам Дазай чувствовал себя, мягко говоря, паршиво. Однако, со стороны этого не было заметно. Он только изредка мог качнуться, сохранив равновесие и всё норовил вытащить руки из карманов, чтобы коснуться своей уже давно болевшей головы. Делать он этого не стал, но руки его часто подёргивались при таких мыслях. Фёдор внимательно наблюдал за ним, отмечая про себя внутреннее состояние Осаму. Он опять стал задумчиво грызть ногти, а затем спросил: — Ты не хочешь этого? Если есть хоть малейшие сомнения, нам стоит вернуться. Дазай одарил его холодным взглядом, преисполненным абсолютной уверенности в том, что должно произойти. — Я не собираюсь оборачиваться, — проговорил он, жёстко вперившись тому в глаза. Он вновь пошатнулся, в этот раз оперевшись рукой о стену. Гордыня ликовала. Фёдор хмыкнул и направился к замаячившей невдалеке подворотне, так как уверен был, что в этом месте он найдёт чем зацепить Дазая. И не прогадал. Осаму вошёл в подворотню, мельком оглянувшись по сторонам и не отвлекаясь на разглядывание её блёклой серости, выхваченной из ночной тьмы ярким лунным светом. Детектив провёл пальцами по волосам, убирая мешавшую чёлку. Он громко выдохнул, вглядевшись в неосвещённый луной уголок. Фёдор смотрел туда же. Он тихонько хмыкнул, вглядываясь в человека в подворотне. Это был мужчина на вид лет тридцати пяти-сорока. Высокий рост, худоба, бледность, короткая, не особо аккуратная стрижка. Достоевский знал его судьбу. Он вообще слишком много знал о «бедных грешниках», коими называл подобных этому мужчине людей. — Нам попался забавный экземпляр, Дазай, — негромко произнёс он, обращаясь к своему спутнику, — но скучный. — Именно он сегодня должен расплатиться за свои деяния? — осведомился Дазай, застывшим взглядом уставившись на жертву. — Как сочтёшь нужным, — двинул плечом Фёдор, — но он в любом случае умрёт. — Значит, я просто помогу приблизить этот момент, — Осаму негромко кашлянул в кулак и повернулся к Фёдору, подняв на него мутный взгляд. Уныние возликовало. Достоевский взглянул на ещё более побледневшего мужчину, и выудив откуда-то пистолет, доверительно сообщил: — Очень удобная подворотня. Знаешь почему? Отсюда есть лишь один выход, он же и вход, — он протянул оружие Осаму. — И правда, — на лице детектива сверкнула улыбка, от которой у жертвы зашевелились волосы. — Одни плюсы! Оглядев оружие, Дазай снял его с предохранителя, оттянул затвор, отпустил, и наконец поднял руку. Неизвестный издал какой-то невнятный звук, не в силах сдвинуться с места и с ужасом глядел на Дазая. На лице Достоевского застыл оскал безумия, он впился взглядом в детектива, так как это был момент, решающий судьбу всего его плана. Ну же, ну! Если бы он только знал! Если бы он знал! Да решайся же ты, наконец! — Н...нет... Я... — пробормотал перепуганный до ужаса мужчина, не сводя глаз с неожиданно возникшей из тьмы роковой пары. — Тише, — Дазай поднёс палец к губам, — я не просил последних слов. Раздался выстрел, а сразу за ним звук упавшего на землю тела и громкий, нервный, но остающийся мелодичным смех, который эхом отразился от тёмных сводов подворотни и замер, вылетев оттуда на свет кроваво-красной огромной луны...

***

В тот вечер они были очень близки. И Фёдору нравилось то, что произошло между ними. Нравилось настолько, что он рискнул вновь уснуть рядом с Осаму, но... Его опять посетил всегдашний кошмар. «Ты лишь прикрываешься именем Бога!», — настойчиво твердил человек, стоящий напротив. Он выглядел точь-в-точь как Фёдор, только одежду носил другую. Белую, словно только что выпавший снег. «Ты грешник, Фёдор Достоевский! Ты лишь прячешься под маской Бога!». Фёдор резко распахнул глаза, его взгляд упёрся в белёный потолок. Как обычно. В такие моменты он всегда просыпался. Он почувствовал, что что-то медленно сползает по губам, подбираясь к подбородку. Потрогал пальцами и сообразив, что это жидкость, попытался разглядеть. В полутьме комнаты, освещенной лишь тусклым светом луны, было не понять что же это, поэтому он попробовал на язык. Кровь. Опять кровь! Спустя пару секунд понял, что она идёт из носа и недовольно поморщился. Дазай сидел на краю футона, обхватив колени одной рукой и сидя спиной к гостю. В другой руке он держал стакан. Голова его была низко опущена, пальцы изредка беззвучно постукивали по стеклянному сосуду. Осаму никогда не забудет этот вечер. Бережно сохранит это воспоминание, часто возвращаясь к нему. Для него это слишком дорого. Всё было наполнено чем-то необычным и приятно отдающимся в голове. — Этого ещё не хватало, — пробормотал Фёдор за его спиной. Дазай обернулся на голос: — Фёдор? — Всё хорошо, — вымученно улыбнулся Фёдор и сам удивился такой реакции на собственный кошмар. Обычно он бывал более спокойным. Дазай сначала недоумённо приподнял брови, а затем склонился к Фёдору, протягивая стакан с водой, к которой он сам даже не притронулся. — Тебе стоит выпить воды. — Не надо, — Фёдор отвернулся, — я не хочу пить. Детектив осторожно коснулся плеча Достоевского и повернул его к себе. Он прищурился, пытаясь разглядеть что-то. Фёдор смотрел ему в глаза. Даже в темноте он видел их блеск, и это приводило его в восторг. Он вновь вытер кровь из-под носа, в надежде, что Дазай не заметит эту деталь, хотя прекрасно осознавал, что надеяться на это глупо, суицидник очень внимателен к мелочам. Тот взял руку Фёдора и, всё ещё щурясь, начал рассматривать тёмные разводы, а затем поднял взгляд на лицо парня. Детектив сунул руку сначала в один карман домашних шорт, затем в другой, всё-таки нащупав платок. Достоевский внимательно наблюдал за ним, прикрыв глаза. Он понимал, что останавливать Дазая бессмысленно и просто тихо вздохнул, понимая что лучше ничего не нужно предпринимать. Дазай обмакнул часть ткани в воду и слегка намочив, поднёс к лицу Фёдора, и стал аккуратно вытирать кровь сначала с лица, а затем и с руки. Тот улыбнулся краешками губ. Такая забота Дазая напомнила ему мамашу, которая вытирает лицо испачкавшемуся ребёнку. Послышался тихий смешок. Дазай понимал, о чём сейчас думаёт Фёдор и хмыкнул, приложив платок к его носу и приподнимая голову за подбородок. — Посиди так немного, — он беззвучно поднялся и двинулся по направлению к кухне. Тот кивнул, придерживая платок рукой. Он не смотрел на Осаму, только чувствовал его движения. Ощущал, как тот подымался на ноги, а сам думал о том, что вот он лежит здесь, в чужом доме, раненый и абсолютно нагой, укрытый лишь тонким пледом, и даже встать просто так не может. Нужно ещё подыматься, укутываясь на ходу в покрывало, а плечо болит, и кажется у него опять начинается жар. Он забыл поинтересоваться у Дазая, вынул ли тот пулю. Надо бы спросить, но это потом, потом. Сейчас важнее другое. Фёдор обессиленно опустил веки. Ему было отчего чувствовать себя усталым, и если бы не рана, то усталость могла бы быть приятной. Послышались шаги и тихий скрип открывающейся двери, а затем и щелчок выключателя. На кухне был слышен шорох, шумела вода и, наконец, Осаму вернулся с чашкой, наполненной действительно холодной водой, и мокрой тряпочкой в руках. Фёдор бросил на него слегка удивлённый взгляд, а затем тихо произнёс: — Мне не нужна помощь, кровотечение уже прекратилось. Осаму наклонился, поставив на пол чашку и опустив в неё ткань, опустился на колени, протянув руку к платку, в руке у Достоевского. Русский сам отдал грязный кусок ткани, зябко кутаясь в плед. Он страшно стеснялся, что под пледом он голый. — Я оставлю это рядом, если вдруг понадобится, — платок Дазай тоже положил рядом, решив постирать его наутро. — Благодарю, — Фёдор отвернулся. — Я буду на кухне, — Осаму отвернулся, собирая что-то. — Приходи, если не собираешься спать. Он положил что-то на постель и встал со своего места, поспешив исчезнуть в дверном проёме, откуда был виден приглушённый свет. Фёдор посмотрел — на месте, где только что был Дазай, лежала аккуратно сложенная стопка его чистых вещей. Фёдор только хмыкнул, он был слегка удивлён тем, что Дазай не стал его расспрашивать, но удивлён приятно. Не хотелось рассказывать о своих снах, и Достоевский надеялся лишь на понимание Осаму, которого у того никогда, к сожалению, не было. Пока греется чайник, Осаму присел на подоконник и глазел на улицу, но вряд ли что-нибудь там видел, мыслями он был далеко. Что он сейчас чувствовал? Абсолютное и безоговорочное счастье. Он опустил взгляд на свои руки. А в голове опять зазвучала фраза произнесённая Фёдором. «Ты прекрасен». Кажется, именно это он хотел услышать, где-то в глубине души. И Фёдор не лгал произнося те слова. Он действительно считал прекрасными все увечья Дазая. И, кажется, он не прогадал, сказав тогда правду. Фёдор, однако, не спешил отзываться на приглашение Дазая. Уснул, что ли? Осаму шагнул к двери, приоткрыл её и заглянул в комнату. Фёдор лежал и пялился в потолок. Он уже успел одеться и теперь размышлял о чём-то, задумчиво грызя свой палец. — Потолок не изменится за это время, а вот чай остынет точно, — тихо произнёс Дазай, смущённо улыбнувшись. Фёдор вздрогнул и перевёл взгляд на Осаму: — Чай?.. Ах точно, чай, — он поднялся с футона и подошёл к Дазаю, — когда ты только успел утащить стол обратно? — Просто не спрашивай, Фёдор, — Дазай смутился и хихикнул, вспоминая как он волочил этот злосчастный стол, стараясь, чтобы он не застрял в двери, — просто не спрашивай... Достоевский тихонько засмеялся, спрятав улыбку за изящной кистью. В его глазах промелькнула искра и погасла, сменившись привычным безразличием. На память невольно пришло то, что происходило до того, как Фёдор уснул. Ему совершенно не было стыдно за произошедшее. Скорее наоборот, он был рад, что хотя бы в такой обстановке сумел увидеть увечья Дазая. Он был рад, что тот открылся перед ним. Не нравилось только то, что столь обожаемые шрамы вновь были сокрыты от его аметистового взгляда. Они прошли в кухню. На краю стола лежали старые бинты, добровольно снятые самим Дазаем, руки парня сейчас скрывали лишь рукава рубашки. Фёдор остановился, как от удара, глядя на валяющиеся бинты, словно это была лягушиная шкурка из популярной русской сказки. Затем резко обернулся, посмотрев на Осаму и опустился на подушку у стола. Ему хотелось спросить, который час, но он молчал. Почему-то хотелось покинуть дом Осаму, вернуться в штаб, как и собирался, но в то же время не хотелось расставаться с этим прелестным созданием. Не хотелось оставлять Дазая одного, и Достоевский объяснял это самому себе их недавней близостью и собственным планом. И он искренне верил объяснениям, хотя где-то на подсознании закрадывались сомнения. Он опустил голову, волосы скрыли лицо. Он задумчиво рассматривал свои руки, вспоминая как их касался Дазай, и тихо вздохнул. Сквозь завесу волос Фёдор снова посмотрел на валяющиеся бинты, затем перевёл взгляд на руки Дазая. И тут только понял, что они не забинтованы, а рукава рубашки не застёгнуты. Каждый раз когда Осаму поднимал руки, рукава сползали, оголяя шрамы, но, похоже, это совершенно не мешало детективу. Осаму опустился на подушку не напротив, как сидел обычно, а рядом с гостем, положив одну руку на стол и переведя взгляд на Достоевского. Прекрасные аметистовые глаза смотрели на него пусто и отрешённо, впрочем, как обычно. Прекрасные глаза и мёртвый взгляд — отличительная черта Фёдора Достоевского. Осаму замер, не в силах оторвать взгляд от столь чарующих глаз, которыми он не уставал восхищаться. Он нередко сравнивал их с лиловым сумрaкoм и часто, подолгу засматривался на них, как это было и сейчас. А Фёдор любовался теперь его вновь открытыми шрамами. Он не смог отказать себе в удовольствии смотреть на них, пока есть такая возможность. Слишком уж они его привлекали. Детектив улыбнулся уголками губ, чуть склонив голову и положив её на плечо Достоевского. Прекрасная ночь. За окном то появляются, то исчезают маленькие огоньки, и лишь на кухне Осаму Дазая два человека молча наслаждаются обществом друг друга. Им хорошо рядом, а слова могут лишь вероломно разрушить тихое очарование этого момента. Фёдор покосился на Дазая, но решил промолчать и продолжал сидеть неподвижно. Какая в конце концов разница, что они делают, пока находятся дома у Дазая и, кажется, совершенно не собираются выяснять кто из них добро, а кто зло. Кто прав, а кто должен просто оставить этот мир и не мешать другому вершить великие дела. Сейчас это всё неважно, об этом можно подумать позже, тем более, что похоже, уже незачем об этом думать и скоро нечего будет делить. — Фёдор, — голос Дазая нарушил тишину, — скажи мне, ты и правда так относишься к тому, что я предпочтитаю скрывать за повязками?.. Взгляд полуприкрытых глаз был направлен на оголённые запястья. — Мне незачем лгать тебе, — Достоевский тоже прикрыл глаза. — Тогда разреши мне спросить, почему именно такое необычное отношение к этому? — руки Осаму легли на колени, он рассматривал узоры на раскрытых ладонях, словно пытаясь там вычитать ответ. В голове вновь настойчиво возникла фраза, произнесённая Достоевским этой ночью. Похоже, она слишком сильно запомнилась Осаму, заставляя того вновь и вновь прокручивать её в голове. И детектив не смеет сравнить вслух мнение о его шрамах Достоевского и обычного человека. Фёдор лучше обычного человека! И разве между ними было бы что-нибудь, будь он обычным? — А разве ты сам не видишь, насколько твои шрамы прекрасны? — глава «Крыс» взглянул на него. — Каждая отметина на твоём теле — это муки. Это боль, как физическая, так и душевная. Это вспышки света перед глазами, когда ты в полубессознательном состоянии чувствуешь эту боль, а затем видишь напоминание о ней на теле, будто твоя оболочка должна, пострадав физически, заглушить моральные потери. Это ли не прекрасно? — Возможно, это и прекрасно, вот только я не люблю боль. Однако продолжаю причинять себе её всё больше в бесконечных попытках перестать чувствовать что-либо. Нечто прожигает меня изнутри и это невыносимо терпеть. Но всё же ты прав, есть в этом что-то особенное. В глазах Фёдора вспыхнул едва заметный огонёк, потухший через долю секунды, чтобы Дазай его не заметил. — Всё же, ты понял, — хмыкнул Достоевский. — Возможно, когда-нибудь ты сможешь научить меня по-настоящему ценить боль, — скривил губы Дазай. — Поверь, я даже исполню твою мечту, — улыбнулся Фёдор. — Как мило с твоей стороны, — Осаму тихо засмеялся, тепло взглянув на собеседника. Фёдор не ответил. Лишь начал задумчиво покусывать фаланги пальцев, уставившись в одну точку. Однако же, делиться своими мыслями он не спешил. Именно в такие моменты, когда Достоевский не замечал происходящего вокруг, Дазай в открытую разглядывал его, вновь отмечая что-то, чего не замечал раньше. Удивительно всё же, как можно находить в человеке каждый раз нечто новое и прекрасное. Фёдор тоже, но исподволь, наблюдал за Дазаем каждую секунду, когда находился рядом. Он часто вглядывался в тёплого карего оттенка глаза, но особого тепла там не видел. Дазай был нежен, часто показывал себя крайне заботливым, но Фёдор знал, какая боль и жестокость жили на дне сознания этого юноши. Достоевскому хотелось избавить его от боли. Дазай встал со своего места, рукава при этом опустились, и прошёл к горячему чайнику, вспомнив зачем они пришли на кухню. Он не спеша разлил чай по чашкам и взял одну в руки. Фёдор же как будто не видел ни чай, ни Дазая. Он, казалось, вообще находился сейчас не в этой комнате, а где-то далеко, возможно в холодной России, где провёл довольно большую часть своей сознательной жизни. — Что тебе снилось? — тихо спросил Дазай, делая небольшой глоток чая. Достоевский медленно, словно очнувшись, перевёл взгляд на него. Он вспоминал детали сна, заставляя себя никак не показывать, насколько неприятны ему воспоминания и ощутил как в комнате вновь повеяло холодом. Он привык к холоду, но сейчас это было неприятно, потому, дабы не начать вновь дрожать, сидя рядом с Дазаем, он взял в руки чашку с горячим напитком и сделал глоток, в надежде согреться. — Я не уверен, что хочу отвечать, — наконец выдавил он из себя. — Хорошо, — спокойно кивнул Дазай, — выбор твой. Но всё же помни, что я так или иначе буду ждать ответа. Невероятно, но кажется детектив проявлял в этот момент неслыханное понимание. Конечно, он мог бы добиться ответа назойливыми расспросами либо провокациями, но разве в этом есть смысл? Испортить отношение Фёдора к нему, получив рассказ, но после этого наверняка уже не имея возможности помочь? Осаму будет наблюдать, в надежде найти ответ самому. — Зачем тебе это знать? Мои сны — не твоя забота, — ответил Достоевский. Он не любил рассказывать о себе, а такую вещь как сны, вообще считал чем-то слишком интимным. И находил, что в этом вопросе ему не нужна ничья помощь. Но Осаму был на этот счёт другого мнения. Он поставил чашку на стол и посмотрел в прекрасные глаза напротив: — Мы слишком далеко зашли, чтобы всё делить на мои и твои заботы. — Разве? — Фёдор изогнул бровь. — Конечно. Есть вещи намного более личные, чем сны, — напомнил Осаму. — Если ты об этом, то это был всего лишь секс, — хмыкнул Достоевский, хотя для него секс как раз и был той самой гранью, после которой «твоя» и «моя» забота, почти прекращали разделение. Тем более, что для него это было впервые. И всё-таки ему не хотелось обсуждать свой сон. — Или ты считаешь, что я думаю иначе? — Уверен в этом, — Дазай, приглушив блеск глаз ресницами, снова взял в руки чашку. — Мне даже интересно услышать, что ты думаешь о моём мнении, — Достоевский заметно напрягся. — Ты не тот человек, для которого сексуальную близость можно отнести к «всего лишь», — Осаму посмотрел ему в глаза, — даже если бы это было не впервые. — Ты понятия не имеешь о том, какой я человек, Осаму, — Фёдор внутренне был смущён и поражён такой проницательностью, но всё же старался скрыть своё смущение. — Почему же твои руки дрожат, когда я прикасаюсь к ним? Интересная реакция, однако, не правда ли, мой русский ДРУГ? — лицо Дазая было весьма саркастичным. — Это допрос? — спросил Фёдор с непроницаемым лицом, а вот пальцы чуть дрогнули, но он быстро вернул контроль над собой. — Нет, конечно. Ты просто спросил о моём мнении и я тебе его высказал, пусть даже оно и не совпадает с тем, что ты хочешь показать. — Вот как, — глава «Крыс» нервно куснул свой палец, — хорошо, если для тебя это аргумент, то мне непривычно, когда меня просто касаются. Люди боятся освободиться от руки Бога. — Конечно, — кивнул Дазай, — прислушаюсь. Однако есть ещё несколько пунктов. Дазай помолчал. — Вернёмся к началу. Мне интересно, если секс так обычен для тебя, почему же это «незначительное действие» было у тебя впервые? — С чего ты решил, что впервые? — Фёдор смутился, но внешне остался таким же холодным. Даже голос не дрогнул. — Это заметно, — кратко ответил сыщик. Фёдор фыркнул. — Допустим. Но это легко объяснить. Как я уже говорил, ко мне редко прикасаются. — Однако, всё равно согласился сделать это со мной. Доверился. — Мне просто было любопытно, — Фёдор отвернулся. Довольно глупо было говорить это Дазаю, но это действительно было одной из причин, самой приемлемой. Остальные, по мнению Достоевского, были пошлыми и их он озвучивать точно не стал бы. Эти слова вызвали лёгкую улыбку на лице Дазая и сразу отозвались образом ребёнка. Это так по-детски, заниматься чем-то «взрослым» из любопытства, с трудом признавая это. Мило. И Осаму склонился к этому любознательному ребёнку, тёплыми руками притянув его к себе. Детектив целовал нежно и осторожно. А Фёдор отвечал немного неуверенно, словно никогда раньше не касался губ Осаму. Он прикрыл глаза, стараясь отвлечься от пошлых мыслей, вновь появившихся в его голове и усердно сдерживал румянец, что так и норовил проступить на щеках. В конце концов, он не девушка, чтобы краснеть из-за глупых фантазий. Детектив отстранился, всё ещё не разрывая дистанцию и посмотрел Фёдору прямо в глаза: — И всё же, я прав. Достоевский почувствовал его тёплое дыхание. — М-м... доверие... — он задумался, — возможно ты прав. В нашей ситуации без этого никак нельзя. Рука Осаму скользнула по предплечью Фёдора, убирая чашку на стол и переплетая пальцы. Он поднёс его ладонь к своим губам. Глава «Крыс» вздрогнул. Первым его желанием было отдёрнуть руку, но потом он вспомнил слова Осаму о доверии и решил больше не нарушать эту тонкую связь, возникшую между ними. Он лишь едва заметно улыбнулся, прикрыв веки. Осаму расстегнул воротник рубашки, оголяя шею с довольно заметным шрамом, подавшись вперёд и отпустив ладонь Фёдора, позволяя тому дотронуться до отметины. И тот медленно опустил руку и коснулся рубца на шее Осаму. Он провёл по нему пальцами. — Когда ты сделал это впервые? — тихо спросил он. — Это было ещё когда я входил в состав мафии. Спустя некоторое время после того, как я там оказался... — Тебе нравится смерть? Или же тебя слишком тяготит жизнь в этом мире? Что такого произошло, что убило в тебе желание жить, Осаму? — русский смотрел холодно и требовательно. Но вместе с тем нежно гладил его по щеке, как котёнка, которого хотят приручить.— Кто стал причиной? — продолжал свой допрос Достоевский. — Это ведь человек, верно? Тебе причинили боль? Ты разочаровался в жизни? Из-за чего? Или кого? М? — Как много вопросов... — на лице суицидника появилась улыбка, тусклая и пустая, как и вдруг изменившийся взгляд уже приоткрытых глаз. Дазай начал путано рассказывать: — Сначала пришло осознание. Перевернулось мировоззрение и привело к тому, кем я сейчас являюсь. Всё больше событий помогали поверить в это. Люди, окружение и мир, в котором мне приходится жить. Сказать, что есть что-то одно, конкретное, что привело меня к этому? Хм... — он задумался. Фёдор чуть заметно напрягся. Он убрал руку и взглянул Осаму в глаза. — Почему в погоне за смертью ты избегаешь её намеренно, когда оказываешься у пропасти? — задал он наконец самый главный вопрос. — Потому что я хочу умереть от рук человека, благодаря которому эта жизнь перестала иметь смысл. Чьё проклятие везения заставляет существовать, — взгляд сверкнул, — прекратить моими же руками. — Ты считаешь виновным себя? Как глупо, — Фёдор фыркнул, — милый мой Падший Ангел, не ты причина своих страданий, — он поднялся на ноги. — Кто же иначе? — взгляд Дазая стал заинтересованным. — Расскажи мне! — Те, кто дали тебе эту жизнь, — Фёдор подошёл к окну. — Я понимаю твоё стремление умереть и не осуждаю тебя, но я хочу объяснить тебе природу твоих страданий, раз ты сам, я вижу, не понимаешь. — Объясни же мне, о великий сенсэй! — выдавил Дазай с насмешкой в голосе. Фёдор хмыкнул. — Почему ты покинул мафию? На несколько секунд в воздухе повисла тишина, позже прервавшаяся ответом детектива: — Меня направили к этому слова одного человека. — Это сделало тебя счастливее? — вновь задал вопрос Достоевский. — Счастливые люди к лезвию не тянутся! — ответил Осаму.— Кажется. — Тогда какой смысл был в том, что ты ушёл? — русский сделал вид, что заинтересованно смотрит в окно. — Ты предлагаешь мне вернуться обратно? — усмехнулся Дазай, ехидно сощурив глаза. — Ещё чего, — Фёдор вскинул подбородок, — я хочу объяснить тебе, что твоя душевная боль не является твоей виной. Когда твои попытки случались чаще? Сейчас, или во времена твоего пребывания в мафии? — Не помню, чтобы записывался на приём к психологу, — опять ехидная реплика. — Ты сам согласился, — заявил глава «Крыс», — я жду ответа на вопрос, Осаму, — его голос зазвучал нотками металла. Он опять прикусил кожу на указательном пальце, уставившись на отражение Дазая в оконном стекле. — Сейчас, — прозвучал краткий ответ. — То есть, тебе было легче, когда ты убивал? — Фёдор по-птичьи склонил голову набок. Парень напрягся. Не такого вопроса он ожидал, точно не такого. — Могу я не отвечать?.. — Нет, не можешь, — последовал холодный ответ. — Ну, возможно это и так, — решил снизойти Дазай. — Но за всё время, пока ты принадлежишь Агентству, ты никого не убил СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ. Осаму молча переваривал услышанное. ...молчание — знак согласия, не правда ли? Фёдор победно хмыкнул, поскольку детектив продолжал молчать. Затем вновь заговорил: — Тогда как насчёт того, чтобы наказать какого-то преступника? Я уверен, в этом районе найдётся какой-нибудь маньяк-насильник, который орудует прямо сейчас. Суд всё равно приговорит его к казни, так почему бы не ускорить этот процесс? Благодаря тебе он не сможет причинить зло ещё кому-нибудь, — он повернулся к Дазаю, впившись взглядом прямо в его глаза. На губах его опять красовалась ухмылка. В голове Дазая пронеслись воспоминания о том времени, когда было позволено своими руками совершать нечто ужасное. Он помнит, каким был, как люди отзывались о нём, как изумлялись его жестокости, говоря о нём с содроганием. А ему нравилось это. Нравилось, что его боялись, считали непобедимым, не то, что теперь. И можно было бы опять не спрашивать разрешения наказать, а быть самому карающей дланью, судьёй и палачом! Опять! Всё это туманило рассудок. — Освободись, Дазай, — продолжал вещать голос Фёдора, — и освободи мир от грешника. Не бойся последствий, никто не узнает об этом. Это явилось последней каплей. В одно мгновение рушатся все запреты и за руль управления куклой по имени Дазай Осаму садится новый водитель. Вернее, хорошо забытый старый. Это можно заметить, увидев, как пустые глаза Дазая загорелись и потемнели. Ребёнку дали возможность сделать то, что он так давно хотел, но не признавал и скрывал. И вот теперь, с позволения Бога, повелителя «Крыс», наружу выбралось нечто ужасное — Осаму Дазай, тот самый, которого знали в мафии. Маска сменилась, сменился и управляющий. А кукла только рада была обрести такого хозяина, пусть даже и потеряв при этом свободу. Губы Достоевского победно искривились. — Одевайся, — тихо скомандовал он. Всё как в тумане. Дазай, сам не понимая как это произошло, добрался до спальни и выполнил приказ Фёдора чисто автоматически. Спящее сознание безмятежно, поскольку за свои действия отвечать не может. Достоевский терпеливо ждал, пока Осаму соберётся и лишь разглядывал свой складной нож, который хозяин квартиры вернул ему вместе с одеждой. Ему и самому было трудно соображать, он сам до последнего не верил, что ему удастся проделать это с Дазаем. А ещё труднее было думать о том, сможет ли он драться, в таком состоянии, если это будет необходимо. Раненое плечо неприятно ныло, напоминая о себе, но главе «Крыс», как и всегда, было наплевать на боль. Он наконец-то раскрыл тёмную сторону Осаму Дазая. И он даже не ожидал, что это получится так легко, хотя древней техникой гипноза владел с самого рождения. Когда-то давно Дазай дал обещание одному человеку не убивать не разобравшись. А теперь, кажется, с минуты на минуту может произойти нечто, что разрушит некогда данный обет. И речь совсем не о том, что об этом вдруг узнает Агентство, вовсе нет. Просто он может вспомнить это чувство, чувство удовлетворения от того, что лишил кого-то жизни, и даже войти во вкус — вот в чём ужас. В одно мгновение парень оказался у двери, распахнул её одним сильным толчком. Фёдор пришёл в экстаз от вида такого Дазая. Он действительно больше нравился ему, когда играл на тёмной стороне. Достоевский прекрасно помнил каким он был тогда и, сравнивая того Осаму с теперешним, разочаровывался. Это ощущение опасности, исходившее от Дазая, приводило его в восторженное состояние. И даже сейчас он был в радостном возбуждении. Даже если вдруг дело так и не дойдёт до конца, даже если Дазай остановится в самый ответственный момент, он был рад видеть эту его тёмную половину. Ведь именно сейчас это был человек, который не пытался показаться лучше, чем он есть. Он шёл рядом с Достоевским, делая мягкие, но уверенные шаги и убрав руки в карманы, а самое главное — на лицо его не была натянута фальшивая улыбка, не покидавшая его с момента перехода на светлую сторону. Выйдя на улицу, Осаму молча посмотрел на Фёдора. Достоевский был искренне рад тому, что Дазай сейчас настоящий. Он действительно хотел сорвать с него маску и увидеть его истинное лицо. И был очарован как тем, что ему открылось, так и тем, что ему удалось высвободить это. — Указывай дорогу, — парень немного сбавил темп, теперь следуя за ведущим. — Доверься сердцу, Дазай, и иди туда, куда подскажет тебе твоё чутьё, — ухмыляясь отвечал Достоевский. Осаму молча кивнул, продолжая шагать в том же направлении. Он быстро пробежался взглядом по местности и, задумавшись, чуть было не запнулся о камень. Сам Дазай чувствовал себя, мягко говоря, паршиво. Однако, со стороны этого не было видно. Он только изредка мог качнуться, сохраняя равновесие и всё хотел вытащить руки из карманов, чтобы прикоснуться к давно уже болевшей голове. Делать он этого не стал, но руки его часто подпрыгивали при таких мыслях. Фёдор внимательно наблюдал за ним, отмечая насколько Осаму дёрганый. Он начал задумчиво грызть ногти, а затем спросил: — Ты не хочешь этого? Если есть хоть малейшие сомнения, нам стоит вернуться. Да, он хотел заставить Дазая сменить лояльность. Да, он восхищался своей работой. Но он никогда не был дураком. Он прекрасно понимал, что если после у Дазая появятся сомнения, вся вина ляжет именно на Достоевского. И тогда-то хрупкое доверие, которое он с таким трудом выстроил, рухнет в один момент. И тогда Осаму точно не пожалеет его. Дазай одарил его холодным, полным абсолютной уверенности взглядом. — Я не собираюсь оборачиваться, — проговорил он, неотрывно смотря тому в глаза. Он вновь пошатнулся, в этот раз удержавшись рукой за стену. Фёдор хмыкнул и направился к подворотне, замаячившей невдалеке. Он был просто уверен, что в этом месте он найдёт чем потешить Дазая. И не прогадал. Осаму вошёл в подворотню, быстро оглянувшись по сторонам и не отвлекаясь на разглядывание её блеклой серости. Дыхание отдавалось прерывистым эхом в ушах и только сейчас Дазай заметил, как на улице, оказывается, прохладно, ветер пробирает до костей, подталкивая скорее возвратиться в уютную комнату. Но вернутся они нескоро. Детектив убрал с глаз мешавшую чёлку, а затем громко выдохнул, вглядываясь в темноту подворотни. Фёдор смотрел туда же. В неосвещённом луной месте стоял человек. Это был мужчина на вид лет тридцати пяти - сорока. Высокий рост, худоба, бледность, короткая, не особо аккуратная стрижка. Достоевский знал его судьбу. Он вообще слишком много знал о «бедных грешниках», коими называл подобных этому мужчине людей. — Нам попался забавный экземпляр, Дазай, — произнёс он обращаясь к своему спутнику, — но скучный. Позволь мне кратко рассказать тебе о нём. Родился и вырос в неполной семье, всю жизнь скитался по подработкам, собирался устраиваться на работу в школу, но ему отказали по состоянию здоровья. Через некоторое время им же были уведены четверо детей, на данный момент считающиеся пропавшими без вести. Были убиты в его же доме. Между прочим я искал его, — признался парень. — Именно он сегодня должен расплатиться за свои деяния? — произнёс Дазай, уставившись на будущую жертву рыбьим взглядом. — Как посчитаешь нужным, — заявил Фёдор, — но он в любом случае умрёт. — Значит я просто помогу приблизить этот момент, — он негромко кашлянул в кулак и повернулся к Фёдору, подняв на него снулый взгляд. Он наверняка взял с собой что-нибудь для решения этой проблемы. Не голыми же руками Дазаю справляться. Достоевский взглянул на ещё больше побледневшего мужчину и выудив откуда-то пистолет, произнёс: — Очень удобная подворотня. Знаешь почему? Отсюда есть лишь один выход. Он же и вход, — и отдал оружие Осаму. — И правда, — на лице детектива сверкнула внушающая ужас улыбка. — Одни плюсы. Оглядев оружие, Дазай снял его с предохранителя, оттянул затвор и прицелился. Мужчина начал невнятно что-то бормотать, не в силах сдвинуться с места и только в ужасе уставившись на своего потенциального убийцу. Достоевский безумно улыбался, наблюдая за всей этой картиной. Он уже был даже немного благодарен тому, кто подстрелил его тогда и несмотря на то, что боль во всём теле с каждой минутой становилась всё сильнее, он был рад. Наверное впервые за долгое время искренне рад. Но воздействовать как-либо на Осаму он не стал. Тот должен сам принять решение. — Н...нет... Я... — пытался произнести что-то смертельно перепуганный мужчина, но Дазай перебил его, приложив палец к своим губам. — Тише. Я не просил последних слов. Раздался выстрел. Фёдор засмеялся. Тот самый приятный мелодичный смех, который когда-то нравился Дазаю. Он всё с той же улыбкой смотрел на убитого лишь одним точным выстрелом преступника и смеялся вновь и вновь. В этой ситуации его действительно веселило буквально всё. Дазай, как наивный котёнок, идёт за тем, чьи речи кажутся более правильными, более убедительными. Четыре года назад это был его друг, а сейчас сам Фёдор. Он бы даже не подумал, что обещание, данное другу, так легко можно нарушить. Он поверил словам Достоевского о преступнике, о том, кем является этот человек, но ведь глава «Крыс» вполне мог бы и соврать. Наконец он успокоился и тихо произнёс: — Всё становится интереснее ... Осаму, простоявший всё это время молча, оперевшись о стену и прикрыв глаза, тоже подал голос: — Даже слишком, — на выдохе произнёс он, ощущая неприятное тянущее чувство в груди, одновременно с удовольствием от совершённого. За ним закрепилось ещё одно предательство. — Вот значит в чём причина... Я кажется понял... — Фёдор снова засмеялся. На самом деле ему и самому было трудно стоять. Голова шла кругом, ноги были ватные, но почему так было, он не понимал. Только слишком жарко стало вокруг, а боль, пульсировавшая во всём теле заглушала даже его собственный смех. Ноги подломились, и он не удержавшись опустился на колени, и уже не смеялся, а пытался хрипло вдохнуть и подавить кашель. Стало вдруг трудно дышать. Ему показалось на миг, что каждая клеточка его тела отравлена ядом, а затем в голове вновь зазвучали слова: «Ты лишь прикрываешься именем Бога, ты не Бог! Не Бог! Ты мой...» Он согнулся пополам в попытке вдохнуть, унять боль и дрожь во всём теле. Такое было с ним впервые. Оттого, что он не мог понять что же происходит, становилось только хуже. Нет, он не боялся, ему было просто не по себе. Вдруг он ощутил, как по рубашке что-то потекло, но не то смех, не то кашель, скрючивший его пополам, не давал возможности даже посмотреть что это. Боль, пульсируя, нарастала, накатывала волнами, давила и не отпускала ни на миг, темнело в глазах, а воздух, который он вдохнул, не мог выдохнуть. Дазай тем временем, смотрел на Фёдора, заходящегося в необыкновенно звучном и одновременно пугающем, именно сейчас, смехе. Быстро спрятав пистолет, он наклонился к Достоевскому, мгновенно оценив его состояние. — Пора возвращаться, Фёдор, — он осторожно взял его на руки, — я отнесу тебя домой. Тот немного успокоился оказавшись на руках у Осаму. И хотя горло продолжал раздирать кашель, он всё равно почувствовал себя чуть лучше. Но голова продолжала кружиться, заставляя парня задуматься о причинах. Желудок скрутило спазмом и он весь сжался чуть не заскулив от осознания собственной беспомощности, вновь будучи скрученным приступом кашля, от которого рубашка на плече почему-то стала ещё мокрее. «Слабый. Ты лишь притворяешься Богом! Смирись же, Сын Мой!» Непрерывно звучало в его голове. Захотелось сбежать от этой истины. Вновь стало холодно, тело пробила крупная дрожь. Да он и до этого чувствовал себя не очень, но сейчас всё было просто ужасно. На мгновение ему показалось, что он потерял сознание, но почти сразу удалось сфокусировать взгляд на лице Дазая. Что же с ним творится? — Ты же меня не слышишь, кажется? — тихо начал Осаму, и от его голоса тянуло в сон. — Даже если это не так, ничего не изменится, правда? Закрывай глаза и чувствуй себя в безопасности рядом со мной, — он мягко поцеловал его в лоб, и только от одного прикосновения уже почувствовал жар Фёдора, — я ужасный человек, но обещаю позаботиться о тебе. Это обещание я уж точно не нарушу, можешь мне верить. В этой жизни я, кажется, сделал слишком много всего плохого, чтобы иметь хоть малейшее право ослушаться. Знаешь, я же ведь просто ухватился за возможность изменить что-то, хоть попытаться... Фёдор обхватил его лицо руками: — Дазай... — хрипло позвал он, — ты всё делаешь правильно. Что бы ты ни сделал... — он сглотнул, — всё правильно... Дазай... Было действительно тяжело говорить и понимать, что именно пытаются донести до него, но Достоевский всё же был не настолько слаб. Это ранение действительно подпортило ему жизнь. Ему даже показалось, что он вполне мог бы умереть, но смерть не примет бога, пока тот не исполнит своё обещание данное ей. Дазай, тем временем, заметил что рана опять открылась и кровоточит. — Тише, — прошептал он, обнимая Фёдора, — я здесь, я слышу тебя и ты даже не представляешь, как сильно я ценю сказанное тобой. Даже если это ложь, даже если что-то не так, как может показаться. Представляешь, я... Я почувствовал себя счастливым человеком рядом с тобой, — он говорил с мечтательной улыбкой и с ноткой печали в голосе. — Счастливым... — повторил Фёдор, утыкаясь носом в шею Осаму. Ему показалось, что это просто бред. Рядом с ним просто невозможно быть счастливым. Это просто его сознание опять играет с ним в эти игры. Почему-то в голову пришла мысль, что его организм может быть истощён. Он плохо помнил, когда что-либо ел, кажется, ещё когда очнулся у Дазая. Но припомнив, сколько до этого голодал, он подумал что, пожалуй, в последний раз ел слишком давно. Фёдор продолжал дрожать, теперь чётко поняв, что его организм просто решил устроить ему бунт. Как же не вовремя... — Счастливым. Это невероятное чувство, — пальцы детектива с лёгкой дрожью скользнули в волосы Достоевского, — Мы уже совсем скоро будем дома. Потерпи чуть-чуть, милый. В ответ лишь слабый кивок. — Что со мной? — тихо спросил Фёдор. Он был просто уверен, что Дазай знает. Желудок вновь сжался, а вслед за ним и его хозяин, рефлекторно пытаясь унять боль. — Это моя вина. Ты ослаблен и болен и мы давно ничего не ели, — перед ними уже показалось знакомое здание общежития Детективного Агентства. Вообще-то, Дазай очень рисковал, пронося Фёдора в то место, где по соседству жили все его коллеги, которые как раз в это время охотились на Достоевского, и могли их увидеть. — Болен... — эхом отозвался тот. Вина... Кажется Дазай всё время чувствует себя виновным. — Неужели ты всю жизнь такой?.. Бредёшь под гнётом вины... Её нет, Дазай. Ты грешен, но невиновен, — тихо произнёс он. Дазай вошёл внутрь и совсем скоро оказался в своей комнате вместе с Фёдором на руках. — Ты вновь заставляешь меня задуматься, Фёдор, — он улыбнулся уголками губ. Дазай прошёл в комнату и осторожно уложил Фёдора на футон. Тот сразу же лёг на бок и свернулся клубком. Вообще-то, ему было ужасно неприятно оказываться перед Дазаем в таком положении. Не хотелось выглядеть слабым. Но он прекрасно понимал, что так даже лучше для его плана. Всё складывается как нельзя хорошо и нужно лишь немного потерпеть. Потерпеть и он достигнет желаемого. Он ведь уже привык, нужно просто подождать. — Просто подождать... — Я принесу лекарства, — Дазай привстал и прошёл к шкафу в поисках аптечки. Кое-как отыскав её, положил рядом с больным. Сначала, под мышкой больного оказался градусник, затем у губ появился стакан с водой, которую Фёдор отпил, но много выпить не мог. Затем почувствовал на своём теле руки, расстёгивающие рубашку. На грани сознания почувствовал, как они обрабатывают его рану и меняют повязку. Веки были настолько тяжёлыми, что невозможно было поднять их, поэтому он не видел что делает с ним этот человек, а лишь догадывался, что с ним делают. Фёдор был бы рад сейчас просто уснуть. Было настолько паршиво, что даже ощущать связь с реальностью не хотелось вовсе. Спать, спать, спать... ... — А теперь... — Осаму, вошедший обратно в комнату, не успел закончить фразу и остался стоять с упаковкой таблеток в руках и взглядом, направленным на спящего. Он тихо опустился на пол и осторожно коснулся лба Достоевского. Затем протянул руку к градуснику и вынул его. Увидев цифру, он лишь тяжело вздохнул. Результат неутешительный, и это, чёрт возьми, очень плохо. Кажется, у него просто нет выбора... Он отыскал тёплый плед, присел на колени и бережно завернул в него Достоевского, смахнув волосы с пылающего лба, и поднял его на руки. Да, пожалуй, это будет единственный выход.