Влюбиться во врага

Когда Фёдор очнулся, первое что он увидел, был потолок, показавшийся странно знакомым. Во всём теле ощущалась слабость, но температура кажется упала. Достоевский напрягся, пытаясь вспомнить, откуда ему знаком этот потолок. И вспомнил. Это был его собственный кабинет, он же и спальня в штабе «Крыс». Он моргнул и захотел встать, но столкнулся с новой проблемой. Кто-то, лёжа головой на его животе, мирно спал. И у этого кого-то были слишком знакомые черты лица. Дазай спал мертвецким сном, не чувствуя пробуждения хозяина помещения. Он слишком устал и вымотался, пока вывел Фёдора из критического состояния. — Дазай, — тихо позвал Достоевский и осторожно потряс того за плечо. Осаму вздрогнул и резко поднял голову, о чём сразу же пожалел, поскольку виски пронзило огромной тупой иглой, y него даже в глазах потемнело. Oн поморщился, посмотрев на Фёдора заспанными глазами, а затем вспомнив что произошло, уронил больную голову на постель. — Доброе утро, — хрипло пробормотал он. — Сейчас утро? — удивился Фёдор. — Надо же... Это ты принёс меня в штаб? — Принёс, — детектив саркастически скривил рот, — меня даже пускать не хотели! Глава «Крыс» улыбнулся: — Напомни мне похвалить их за хорошую работу, пожалуйста. И... Спасибо тебе, ты уже во второй раз спасаешь мне жизнь. — И чуть не лишился своей, — проворчал Дазай, взглянув на Фёдора, — я не мог поступить иначе. — Будто она тебе так уж дорога! — Фёдору наконец удалось сесть на постели. — Но это было бы больно, ты же знаешь, я не люблю боль, — Осаму прикрыл глаза. — Хорошо, что твои подчинённые такие мазилы. Фёдор прищурился: — Скорее всего, они не хотели в меня попасть. Так как же ты всё-таки прошёл? — Дазай Осаму куда угодно пройдёт. Ну, а вообще-то, я поставил им кое-какие условия... — М-м-м? — Фёдор вопросительно приподнял бровь. — Пропуск и разрешение остаться здесь взамен на твою ду-ушу... — протянул тот. Достоевский только вздохнул и повёл плечами, проверяя насколько сильно болит рана. И недовольно поморщился, потому что она всё ещё болела, хоть и не так сильно как раньше. — Твои коллеги будут злиться, если ты не появишься в вашем офисе в ближайшее время, — произнес он. — Будут злиться, — эхом отозвался суицидник, — да ещё как! — он зевнул, потирая усталые глаза. — Можешь спокойно возвращаться к ним с информацией, которую собрал здесь, пока я был без чувств. Они будут просто счастливы, — произнёс Достоевский. Осаму молча поражённо уставился на него, задрав брови. Фёдор мерил его ледяным взглядом. — Ты... всё ещё не научил меня играть, — Дазай попытался придать голосу уверенности, однако он чуть заметно дрогнул. — Забавно. Ты переводишь тему... — Достоевский укусил фалангу указательного пальца. — Как много ты успел узнать? — Ты думаешь, я пришёл сюда ради того, чтобы копаться в бумагах или шерстить твой комп? — Осаму внимательно посмотрел в глубину аметистовых провалов. Чёрт, как много бы он дал, чтобы их выражение было совершенно другим, таким как было у него дома, когда они... — А разве это не так? — Фёдор слегка склонил голову. — Всё намного хуже... — Дазай зябко передёрнул плечами, на него словно сквозняком потянуло. Странно, ведь в комнате не так уж прохладно... Достоевский внимательно наблюдал за ним, а затем протянул руку и коснулся щеки Дазая: — Ты никогда не понимал моих шуток... — Твои шутки пугают меня так же, как и я сам, — Дазай подвинул голову ближе к рукам Фёдора. — Глупый, — улыбнулся Достоевский. — Ещё какой, — глаза Дазая прикрылись, сердце стало биться чаще. Странно, но голова вроде стала меньше болеть. — Так что ты говорил насчёт «не научил играть»? — Виолончель. Ты обещал меня научить. Ты же помнишь наш договор? — Я помню, — улыбнулся русский, — я помню...

***

Достоевский сидел на стуле посреди комнаты, сжав виолончель коленями, с умиротворённым и счастливым лицом. — Итак, — обратился он к сидящему напротив Осаму, — что главное в игре на струнных? — Правильное положение рук?.. — неуверенно предположил Дазай. — Тоже верно. Но главное талант и желание учиться, а ещё — наличие хорошего инструмента, — ответил Достоевский и тронул струны смычком. — Сейчас я исполню одну известную композицию Альфреда Шнитке, смотри внимательно и запоминай свои ощущения! — сказал Фёдор и, запрокинув голову назад, закрыл глаза. Ему было до сих пор больно двигать раненой рукой, но радовало уже то, что ею Фёдор мог хоть кое-как удерживать инструмент, потому и согласился показать Дазаю свою игру уже сейчас. Смычок вновь коснулся струн и комнату заполонили низкие басовитые звуки. Осаму склонился чуть вперёд, поставив локти на колени и положил голову на ладони, внимательно слушая. Композиция в исполнении Достоевского была прекрасна, с этим не поспоришь, даже в какой-то момент детектив почувствовал, что выпадает из реальности. Как бы он хотел слушать вечно эту игру! Что и говорить, музыкальным талантом глава «Крыс» обладал недюжинным, и даже так называемая абстрактная музыка в его исполнении звучала мелодично. Но музыка стихла, Фёдор открыл глаза и умиротворённо посмотрел на Дазая. Он любил музыку, и она отвечала ему взаимностью, принося успокоение и уверенность его душе, забирая прочь все страхи и сомнения. Он — Бог! И музыку исполняет тоже божественно, это видно по реакции восторженного слушателя, замершего в восхищении талантливой игрой. Осаму не отрываясь глядел на музыканта, словно ждал продолжения игры, а когда опомнился от впечатления, восхищённо вздохнул. Нет, никогда не повторить ему это, ни за что! Ведь даже под страхом смерти не признается он Фёдору, что на самом деле ему с самого детства наступил медведь, да сразу на оба уха. Причём, особо крупный и тяжёлый экземпляр... — Что-нибудь запомнил? — поинтересовался Достоевский. Дазай поднялся, чтобы взять второй инструмент, предназначавшийся ему. Ни за что Фёдор не узнает, как же он боится! У него в душе была самая настоящая паника, но на лице этого не отражалось. Он прошёл к инструменту, как на эшафот, но что поделать, повод задержаться здесь уже был выбран, и другого у него не было. А теперь, бешеным зайцем в мозгу скакала мысль: «Только бы он не понял, только бы он не понял!» — Нужно сесть как ты, — детектив попытался повторить позу своего учителя, — взять смычок, поставить пальцы и... — Дазай попытался воспроизвести мелодию. — Ты даже не запомнил ноты, — нахмурился Фёдор, — ну ладно, не всё сразу, тем более, что, я так понимаю, ты ранее и в руках этого инструмента не держал. Странная, однако, у тебя блажь. Попробуй изменить угол, под которым ставишь смычок. — Вот так? — Осаму изменил положение руки. — На три градуса выше, — сказал Фёдор, внимательно наблюдая и кусая свои тонкие музыкальные пальцы. Дазай подчинился. — Неплохо, — прокомментировал его сенсэй, — а теперь попробуй повторить мелодию ещё раз. — Так... — Дазай попробовал извлечь из инструмента звуки, но... то что он извлёк, можно было смело использовать в качестве акустического оружия. Фёдор резко поднялся и, осторожно уложив свою виолончель на стул, подошёл к Дазаю. Он встал позади него и положил руку на кисть, в которой тот держал смычок. — Синхронизируй движения рук, — сказал он и осторожно повёл смычком по струнам, — давай я покажу, что это вполне возможно, ну же, расслабь кисть. Дазай кивнул и обернулся, пытаясь заглянуть тому в глаза. — Хорошо, как скажешь, сенсэй! В тот день они обучались до самого вечера, наслаждаясь обществом друг друга. И на другой день было то же. Их занятиям никто не мешал, видимо повинуясь строгому приказу начальника, только хмурый парень по имени Иван приносил им поесть, при этом одаривая детектива мрачными взглядами. Им обоим нравилось — одному обучать, другому обучаться, они обменивались тёплыми взглядами, но и только. Даже не целовались, хотя Осаму с ума сходил от желания, но видел, что Фёдор занят только уроком, и нарочно подавлял в себе свои стремления к учёбе . Как Фёдор ни бился, его ученику не удавалось сыграть правильно ни одной ноты, и Достоевский, увидев это, произнёс: — Прости, Дазай, но наши занятия пора завершать, у меня много работы. — Постой! — вырвалось у Дазая. — Прошу, в последний раз покажи мне заключительную часть! Я не успеваю переставлять пальцы... — Ладно уж, — вздохнул Достоевский и взял в руку смычок. Он играл нарочно медленно, чтобы Дазай смог увидеть абсолютно каждое его движение, а завершив поинтересовался: — Запомнил? — Можешь показать моими руками? — попросил тот, робко и смущённо улыбнувшись. — Дазай, почему ты не возвращаешься домой? — прищурился Фёдор. — Я очнулся больше двух дней назад, но ты по-прежнему остаёшься в моём штабе. Почему? Потому, что хочешь научиться играть, не имея музыкального слуха? Или ты думал, я такой идиот, что этого не пойму? Скажи, что тебе от меня нужно? — Ты любишь торопить события. Всё скажу, но для начала хотелось бы, чтобы ты выполнил моё желание, — и он загадочно улыбнулся. — Тогда давай так: я выполню твою просьбу сейчас, несмотря на то, что очень спешу, но прежде ты дашь мне ответ, — предложил Достоевский. — Я не уверен, что хотел бы уйти. Осаму посмотрел в прекрасные фиалковые глаза. Они не были холодными. Фёдор выжидательно смотрел на него, скрестив руки на груди. Больше всего он боялся, чтобы эмоции, вспыхнувшие в нём, не отразились в глазах. Он боялся поверить в то, что услышал. Неужели же его план удался? Осаму не хочет, не хочет уходить, не хочет расставаться с ним! Наоборот, использует выдуманные причины, чтобы не уходить. Хотя, Фёдор знал, что если бы Дазай вздумал уйти, он сделал бы всё возможное и невозможное, но не отпустил бы... Он почувствовал, что стало вдруг трудно дышать, и опять в горле стоит вязкий противный ком. Как перед прыжком в воду... — Ладно, — Фёдор поднялся и подошёл к Осаму, — давай-ка попробуем, — он вновь протянул руку, чтобы положить её на почти полностью забинтованную кисть. Но Осаму перехватил ладонь, вложив в неё смычок, и накрыв своей. Фёдор вздрогнул. Его руки снова коснулись... Такое странное чувство, от которого мурашки по коже. Ему действительно приятны эти прикосновения и тем не менее он выдернул руку, смычок упал на пол. Дазай поднял голову, взглянув на него с наигранным непониманием и с трудом пытаясь сдержать ухмылку, подобрал смычок и вложил его в руку сенсэя. — Ты... давай лучше, ты сам, — пробормотал Фёдор, но смычок принял, правда чисто машинально. — Что-то беспокоит? — Дазая уже забавляла эта сцена. — Сам? Ты же мой учитель, я не справлюсь, не потому ли попросил тебя? — Я... не могу, — Фёдор нервно сглотнул проклятый комок в горле, — Прости, я покажу тебе позже, честно. — Почему?.. Я сделал что-то не так?.. — Просто не прикасайся, — он опять протянул Дазаю смычок. — Не могу, — Осаму снова перехватил кисть Фёдора и сжал её. Глаза его сверкнули откровенным желанием. Фёдор снова вздрогнул и покраснел. — Не надо. Я не хочу. Он вдруг умолк, осознав, что смущается так, словно он простой человек. Нет! Нет! Он Бог, а боги никогда не краснеют и не смущаются, боги не волнуются никогда, никогда! Нет! Ведь они всегда правы, потому что они боги! Если конечно, боги, а не... Но о таком не следует думать, он — Бог, и точка! Да что ж за мысли ему в голову лезут рядом с этим японским соблазнителем! Но, боже, как он смотрит сейчас этими своими глазами! Фёдор почувствовал, что в этих чёртовых сосудах с чаем последние остатки его решимости тают, как кусочки сахара. — Скажи честно, тебе что, так противны мои прикосновения? — он поднёс кисть Фёдора к своим губам и они начали нежное путешествие по пальцам Фёдора, постепенно захватывая кисть, завораживая прикосновениями, увлекая за собой и лишая их обладателя всякой воли. — Н-нет, — голос Фёдора предательски дрогнул, — просто... Я уже говорил, у меня очень чувствительные руки, не нужно их касаться! — тон его голоса зазвучал умоляюще. Достоевский сам не узнавал себя. — А я считаю, что ну-ужно, — протянул Дазай и нежно прикусил пальцы, опустив свои ресницы, словно занавески прикрыли окна, раскосые чайного цвета окна души... Достоевский прикусил губу. От этой ласки у него по всему телу пробежали мурашки. Да что же с ним опять творится? Ладно там, у Дазая дома, он позволил взять себя, но только потому, что был ранен и слаб, и не мог сопротивляться... Да! Именно поэтому! Он был ранен и ослаб, потому и позволил сделать с собой то, что... Но теперь, нет! Он же Бог, и ему уже лучше, он теперь... А, собственно, что теперь? Почему он оправдывается перед собой? Он — Бог! А каждый Бог ответственен лишь перед одним единственным судьёй, и этот судья — он сам. Он продолжал стоять, не отнимая руки у Дазая. Взяв в зубы край повязки, Осаму поспешил освободить свою правую руку от бинтов, а затем прикусил руку Фёдора чуть выше и чуть сильнее, от чего пальцы у того дрогнули и он закусил губу сильнее, с трудом сдерживая тихий стон. Странно, что его возбуждали подобные ласки в то время, как сам он нещадно кусал свои чувствительные руки. Дазай не сдержал усмешку. Так вот какой ты Бог, Фёдор Достоевский. Ты мнишь себя Богом, хотя на самом деле ты не Бог, нет. Ты человек, да-да, пусть и не обычный, уникальный, единственный в своем роде, с уникальными способностями, которые, впрочем, Дазаю нипочём, так как он всё равно их может нейтрализовывать, но ты человек и душа у тебя есть! И она человеческая... И она любит, и рано или поздно, признать это тебе придётся. Немного неудобно, мешает виолончель, так что, ненадолго отпустив ладонь, Осаму аккуратно убрал виолончель в сторону, а затем возвратился к игре с хрупкими руками Фёдора. — Я не хочу покидать это место, — прошептал он. — Почему? — также шёпотом спросил Фёдор, глядя в прекрасные глаза детектива. — Сойду с ума, как только переступлю порог, — Осаму стянул бинты с другой руки и отшвырнул в сторону, впиваясь в губы главы «Крыс». «Если уже не сошёл», — прошептал он перед этим. Тот ответил на его поцелуй, осторожно усаживаясь на его колени. Так удобнее. Он почувствовал, что прикосновения к его рукам возбудили не только его одного и ухмыльнулся. Мотивы Дазая, его слова... Он не очень хорошо их понимал, но был вполне удовлетворён его ответом на свой вопрос. Он провёл рукой по открывшимся шрамам. Дазай идеален! Но сам Бог Достоевский, конечно же, высшая степень идеала. Одна рука Дазая скользнула под рубашку Достоевского, нежно проведя по спине главы «Крыс», другой же Осаму начал расстёгивать пуговицы на его одежде, и отстранившись, заглянул ему в глаза. — Можешь снять бинты с моей шеи, — прошептал детектив. Достоевский выдохнул что-то вроде «Спасибо» и начал быстро разматывать бинты на шее Осаму. Коленями он обхватил его бёдра, сжав их от предвкушения созерцания шрамов. Он слишком любил эти отметины. — Тебе это настолько нравится? — Дазай изумлённо приостановился. — Безумно, — нервно выдохнул русский, срывая последний бинт. Осаму приподнял голову Фёдора за подбородок и нежно поцеловал его в губы. Тот ответил на поцелуй и теснее прижался к его телу. И плевать, что у него были дела, Богу позволено иногда отвлекаться. Тем более, Осаму не хочет его покидать, он достиг своей цели. Дазай улыбался. Улыбался искренне и в этот момент он действительно мог подтвердить, что чувствует себя счастливым рядом с темноволосым парнем с такими прекрасными глазами... Он даже забыл, что совершил совсем недавно. Об этом просто не хочется вспоминать сейчас... Он чувствовал невероятную лёгкость и спокойствие, запуская пальцы в эти волосы. Свобода от собственного ужаса коротка и ею хотелось насладиться сполна. Белая рубашка на Достоевском была уже расстёгнута. Он повёл плечами, сбрасывая мешающую вещь на пол и впился губами в шею партнёра, оставляя багровый засос прямо над длинным шрамом, пересекающим шею Осаму. Запустил руки под рубашку, пробегаясь пальцами по позвоночнику, пересчитывая позвонки... Как же прекрасны эти мгновения, которые уйдут, улетучатся, как утренний туман и поэтому надо постараться насладиться ими сполна, даря наслаждение и любовнику, который от прикосновений Фёдора прогнулся в спине, прикусив губу, а его руки легли на бёдра музыканта. Фёдор поёрзал на нём, задевая уже порядком выделяющийся бугорок в области паха. Он нежно гладил тело Дазая, прижимался к нему, целовал... Так точно не делают люди, которыми движет лишь корыстный интерес, но глава «Крыс» вслух бы об этом точно не признался. Он и мысленно-то себя продолжал убеждать в том, что это просто попытка привязать Дазая к себе, и не более того. Но в глубине души он прекрасно понимал, что занимается этим потому, что ему самому это нравится, и нравится именно с этим человеком, потому что... И Осаму не оставался в стороне, одной рукой приобнимая за талию, переплёл свои сильные пальцы с хрупкими музыкальными пальцами Фёдора. На прикосновения к рукам Фёдор реагировал особенно остро. Начинал целовать более страстно, оставляя жарко горящие следы, царапал ногтями кожу Осаму и жался, безотчётно жался к Дазаю, как к чему-то родному, особенному, без чего не смог бы жить дальше, чему нельзя позволить просто уйти, оставить его в холодной белой пустоте... Дазай подхватил его на руки и уложил на кровать, стоявшую в углу, потом навис над ним и одной рукой прижал к себе. — Помню, ты посчитал мои слова неудачной шуткой, — прошептал он Фёдору в самое ушко. Тело Фёдора опять пробрало мелкой дрожью. — Да... — выдавил он сквозь цокающие зубы. — Они... они звучали как издевательство. — Я люблю тебя, Фёдор Достоевский, — пальцы детектива с нежностью скользнули. по его щеке, — люблю каждую улыбку и блеск твоих прекрасных глаз. Хоть и знаю, чего это стоит. Ты и правда прекрасен. Как цветок смерти. Тонкий, бледный, — он провёл рукой по чёрным как смоль прядям, — неимоверно красивый и манящий. Это, кажется, самое откровенное, что я когда-либо произносил. Достоевский завороженно смотрел на Дазая и слушал его, как дитя. Для него такие слова привычными не были. Никто до этого не говорил ему подобного и парень сейчас даже растерялся, не зная как себя нужно вести, когда тебе признаются в любви. Только с трудом выдохнул и попытался что-то сказать внезапно севшим голосом. Дазай нежно улыбнулся, ласково коснувшись губами возле внезапно покрасневшего ушка Фёдора. — Тебе не обязательно говорить. Я и так всё понимаю, — прошептал он, спускаясь губами на шею и крепче обнимая его, одновременно стараясь не причинять боли в раненом плече. Фёдор обнял его за шею и поцеловал. В последнее время в его жизни было слишком много поцелуев. Он даже подумал о том, что не любит их так же как и раньше, но нет, он был уже не против. Осаму ответил на поцелуй, запуская руку в волосы и перебирая их, чувствуя, как сильно участилось сердцебиение... Затем Фёдор протянул руку к змейке на брюках Дазая, но детектив перехватил её и отвёл со словами: — Не надо, я сам... Фёдор подчинился, и хотел тогда сам снять с себя мешающие одежды, но и тут детектив схватил его за руку, хрипло прорычав: — Сам! И продолжал ласкать и целовать своего любимого, который больше не был и не будет ему врагом. Никогда не будет...

***

Первым, на что обратил внимание Осаму Дазай, были звёзды. Он поднял голову вверх, завороженно вглядываясь в эти сияющие точки, отражавшиеся в его глазах. Дул пронизывающий осенний ветер, поэтому он съёжился, кутаясь в свой плащ, но всё же голову в плечи не втянул. — Они прекрасны, — прошептал он. Фёдор в это время любовался его профилем. Хотя и было темно, он прекрасно видел все черты лица Дазая. Даже отражение звёзд в его глазах. Таких прекрасных глазах, красоту которых он заметил далеко не сразу, но заметив, понял что не сможет жить, когда они не рядом. — Знаешь, почему я так люблю этот мост? — Дазай обратил лицо к любимому. — С него открывается прекрасный вид? — предположил Фёдор. — Именно, — с горящими глазами кивнул Осаму, — это то, что хочется видеть перед смертью! — Ты хочешь умереть в такую прекрасную ночь, когда рядом с тобой сам Бог? Как жестоко... — театрально вздохнул Фёдор. — Как бы это странно ни звучало, но сейчас я совсем не хочу умирать, — Осаму помолчал. — А ранее, когда я бывал на этом мосту, то только за этим на них и смотрел... — Хотел бы быть как они? — Фёдор мечтательно поднял глаза к небу. — Таким холодным, недоступным, ужасно далёким... И в то же время горячим, ярким, притягательным... — русский задумался. — В чём-то ты на них похож. — Ты прав, я бы хотел гореть так же ярко... Фёдор решил не уточнять в прямом смысле или переносном хотел бы гореть Дазай, а просто молча прошёл к парковой алее. Как ни странно, но даже ночью тут были люди. Мало, в основном парочки. Они перешёптывались и пересмеивались, сидя на лавочках ночного парка. Фёдору же хотелось тишины и уединения. Холодный осенний ветер сорвал с деревьев листья и закружил их в танце, поднимая пыль и заставив Достоевского прикрыть глаза. — Фёдор, — тихо позвал Дазай, — я хочу стать одним из вас. Сердце Фёдора чуть подпрыгнуло (о, Боже, мой план сработал!), но он продолжал держать себя в руках и только повернул голову к Дазаю, как бы желая удостовериться, что всё верно расслышал. Осаму после короткой паузы чуть слышно добавил: — Только не оставляй меня... — Не оставлю, — лицо Фёдора озарилось тёплой улыбкой. Он подошёл и обнял Осаму. Тот прижался к собеседнику, крепко обхватывая его руками, будто боясь упустить. Да, Осаму Дазай не хочет возвращаться. Фёдор не может вновь остаться одиноким, просто не сможет выдержать. Он уткнулся носом в здоровое плечо своего любимого и вдруг почувствовал, что щёки стали предательски мокрыми. Из горла вырвался сдавленный всхлип. — Ну-ну, Дазай, я тебя никуда теперь не отпущу, расслабься, — Достоевский легонько похлопал Неполноценного по спине. Последовал кивок, и парень немного ослабил хватку, укладывая голову Фёдору на плечо. Карие глаза Дазая были полуоткрыты, ресницы слегка подрагивали, на них всё ещё были капельки слёз. Фёдор целомудренно чмокнул его в кончик носа и зарылся губами в мягкие каштановые кудри. Ему и самому сейчас намного спокойнее, когда Дазай рядом, когда его голова лежит на плече. И плевать, что это не по плану, у любого Бога всегда есть право на перемену планов. Тем более, если этот план свой же собственный. — Я больше не могу жить там, где нет тебя... — сказал Дазай. — Ты слышишь меня? Фёдор, если я для тебя обуза, я лучше уйду туда, откуда не возвращаются, но у меня больше нет ни сил, ни желания жить без тебя. Я не шучу, поверь! Мне в Агентстве больше нет места... Фёдор покраснел. Детектив приподнял голову, заглядывая ему прямо в глаза. Он искал в них прежнее жёсткое выражение, искал... и не находил. И тогда он улыбнулся нежно и радостно. Фёдор покраснел ещё больше. Он вдруг понял, что то, что сейчас происходит, уже перестало укладываться в рамки изначального плана. Вот только почему его это и бесило и радовало одновременно? — Прекрати, — коротко бросил он и отвернулся, надеясь скрыть выступивший на бледных щеках робкий румянец. — Мы могли бы воспользоваться романтичностью ночи и прогуляться по набережной, — буркнул он. — Я был бы только рад, — негромко ответил Дазай, отметив про себя то, что он уже знал. Фёдор старается не показывать смущение, в то же время прекрасно понимая, что от его собеседника практически невозможно что-либо скрыть. — Тогда пошли, — он всё ещё старался не поворачиваться к Дазаю внезапно вспыхнувшим лицом. Осаму задумался о том, как быстро общение с этим человеком прервало его вечно грустные мысли и заставило улыбаться. Чудо, да и только! Фёдор, всё ещё краснея, наконец решился. Он робко коснулся руки Дазая, сплетая мизинцы. Такое, казалось бы, простое, но слишком интимное для Фёдора прикосновение. Он всегда был уверен, что этот жест у пар означает доверие, потому никого подобным образом за руку не держал. Никого, кроме Дазая. Ни секунды не думая, Дазай поспешил ответить на этот жест. Он понимал, как много это могло значить и чего это стоило Фёдору, так что на негласный жест, значивший: «Я тебе доверяю, Осаму», тихо-тихо вслух произнёс: — И я тебе, Фёдор. И счастливо улыбнулся. Достоевский попытался улыбнуться в ответ, по-прежнему дико смущаясь, но только крепче сцепил пальцы и направился в сторону моря, увлекая за собой Дазая. Осаму не переставал улыбаться, не таясь разглядывая своего дорогого собеседника. Ему понравилось, что именно перед ним Фёдор позволял себе смущаться, краснея и теряясь, но зная, что этот человек не осудит, а лишь так же беззаботно прикроет глаза, как маленький ребёнок в жесте примирения, сцепив с ним пальцы крючочком... Ни перед кем другим больше. Он не хотел уходить. Никогда ранее он не был ни к кому привязан, так сильно, как сейчас. К его скупым улыбкам, изящным словам, красивым жестам... А Фёдор просто молча шёл рядом, наслаждаясь видом ночного города и компанией суицидника. Такие моменты нужно ценить и ему не хотелось, чтобы слова нарушали очарование. — Фёдор? Ты... часто гуляешь по вечерам? — наконец произнёс Дазай. — Нет, — покачал головой тот, — я в принципе не люблю гулять. — Сейчас на улице, конечно, прохладно, но летом почему же?.. — Мне холодно. — Знаешь, а если я буду греть тебя... Ты будешь выходить со мной на прогулку? — Ты так нуждаешься в прогулках? — Ну не то чтобы... Просто было бы замечательно пройтись с тобой по набережной... Фёдор тихонько засмеялся и сказал: — Хорошо, я согласен. Осаму в ответ лишь кивнул и, взяв руки Достоевского в свои, поднёс их к своим губам, намереваясь согреть своим дыханием. И пока тот дышал на его руки, растирая их, Фёдор не отнимая рук, спросил его: — Ты сам-то не замёрз? Осаму поднял глаза. Во взгляде русского не было ничего, кроме искреннего внимания и заботы. — Нет, вовсе не замёрз, — покачал он головой, и слегка улыбнулся. — Ветер ледяной, — Фёдор поёжился. — Просто ты очень легко замерзаешь! Парень отпустил ладони Достоевского, и обнял его, в попытке оградить от ледяных струй осеннего ветра. — Тоже верно, — Фёдор кивнул, прижимаясь к нему. Ему это, как ни странно, было приятно, хотя это тоже было прикосновение, и это было уже совсем не по плану. — А я тебя, как и обещал, согрею. — Он слегка потёр тёплыми ладонями запунцовевшие от холода щёки Фёдора. — Небо красивое, — пробормотал тот, глядя на звёзды. — И мы вновь вернулись к началу, — Дазай нежно улыбнулся, прижимая Фёдора к себе, — безумно красивое. Достоевский наслаждался этими мгновениями. Просто тепло, просто рядом человек, которого любишь, просто красивое ночное небо. И никаких проблем, пусть весь мир подождёт! И Фёдор понял, что наконец приобрёл душевное спокойствие. И какая разница, каким образом у него получилось то, что он хотел! И Осаму разделял эти чувства. Когда-то давно, примерно таким же вечером, они столкнулись в тёмном переулке, и эта встреча перевернула абсолютно всё с ног на голову. А сейчас они вместе любуются осенними звёздами, не обращая внимания на всё остальное. Плевать, который час, сколько они так простоят и что будет потом. Дазай чувствовал что именно этих мгновений ему не хватало всю жизнь, и он собирался наверстать упущенное. А Достоевский осознал насколько изречение «у тишины есть голос» правдиво. У этой тишины тоже был голос. И принадлежал он Дазаю Осаму. Осаму прикрыл глаза, вспоминая их встречи и момент, когда впервые отложил лезвие в сторону, просто из увлечения этой игрой. Да, именно, игрой. С самого начала Дазай просто хотел поиграть с врагом, желая его в конечном итоге оставить в дураках, просто чтобы развеять свою скуку. Помнил, как надоела ему эта игра в любовь, как очередную попытку суицида прервала неожиданная находка под мостом, крышу, ночь, комнату и стихи... Он и сам не заметил, как заигрался и эта игра перестала быть игрой. Именно об этом он размышлял сейчас, молча согревая в объятьях того, над кем изначально думал всего лишь посмеяться, влюбив в себя, а затем отдать в руки правосудия. — Дазай, — тихо позвал Фёдор, — я тебя люблю. — Что? — переспросил Дазай. — Я тебя люблю, — повторил Достоевский, — я только сейчас понял как называется то, по причине чего я стою рядом с тобой. Ну и... — он опять покраснел и запнулся, не в силах продолжать дальше. Чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди, а губы вдруг странно задрожали, Дазай только и смог, что зарыться в волосы Фёдора внезапно вспыхнувшим лицом. И только потом он понял, что тот стоит с непокрытой головой. Однако, где его неразлучная ушанка, он думать не стал. Он всегда считал, что она ему только мешала. Они были сейчас в самом укромном уголке осеннего парка, была ночь, их никто не мог видеть, и поэтому свидетелей у поцелуя, наступившего после этих слов не было. И пусть ветер злится сколько захочет, они оба не чувствовали холода.

***

И они не знали, что в это время дома у Дазая были нежданные гости — Ацуши и Куникида, его коллеги (бывшие, хотя они об этом и не знали) из Вооружённого Детективного Агентства. Они решились проникнуть в его жилище, когда не могли выйти с ним на связь целую неделю. Рассудив, что он, возможно, опять валяется дома совсем один и вусмерть пьяный, в грязи и блевотине (что недопустимо для облика сотрудника агентства), а в худшем случае вообще уже неживой, они надумали, что пора бы снова сыграть роль скорой помощи. Теперь эти двое стояли в комнатке, которую занимал Дазай, и удивлённо глазели на предметы, валявшиеся по всей комнате. Можно поклясться, это был странный набор: чёрное кожаное пальто, подбитое белым мехом, правая пола которого изнутри вся была в засохшей крови; окровавленные повязки и... белоснежная шапка-ушанка. Ацуши подошёл и взял её в руки, сосредоточенно разглядывая. — Куникида-сан, — задумчиво произнёс он, — с каких это пор Дазай-сан решил носить в холода шапку, да ещё такую странную? И если это его, то почему он сейчас не в ней? Он повернулся к Доппо и замер, поражённый непривычно бледным и напряжённым лицом первого, после директора, человека в агентстве. — Куникида-сан! — голос юноши задрожал от волнения. — Что с вами, Куникида-сан? Вы так обеспокоены, что Дазай-сан может простудиться без шапки на улице в такой холод? Куникида перевёл взгляд, внезапно ставший странно колючим, на своего юного коллегу: — Знаешь, Кусок, — он судорожно сглотнул и поправил очки. Была у Куникиды паршивая привычка, называть Ацуши Куском, имея в виду кусок говна. — Дазай никогда не носил и не будет носить такую шапку. Он вообще не носит шапок. Ну-ка, дай мне её сюда, — он протянул руку за находкой, и взяв, стал внимательно рассматривать изнутри. Затем, сняв с белого меха, выстилающего внутри ушанку, пару чёрных, довольно длинных волос, он показал их Ацуши: — Вот! Посмотри, разве у Дазая такие волосы? — паренёк отрицательно помотал головой. Куникида подошёл к груде разбросанных вещей, встал рядом и стал разглядывать и окровавленные повязки, и пальто, и полупустые пластинки с лекарствами. Он взял их в руки и показал Ацуши. — Посмотри, обезболивающее и жаропонижающее, — процедил он. Глаза Ацуши испуганно округлились: — Вы... П-полагаете, Куникида-сан, чт-то Дазай-сана уже нет в ж-живых?! — произнёс он запинаясь. — С чего такие выводы? — хмуро буркнул Куникида. — Ну, я не знаю... Кровь, повязки... Наверное Дазай-сан сделал очередную попытку... Ну... ну какие он всегда делает, вы же понимаете! — Где тогда тело? — сжал челюсти Куникида. — И нахрена мёртвому лекарства? И какая тварь спасла ему жизнь?! Да ты хоть знаешь, кому принадлежит эта грёбаная шапка?! — взорвался наконец детектив, до сих пор сдерживавший из последних сил свой вспыльчивый характер. Паренёк испуганно помотал головой и вопросительно воззрился на разъярённого Куникиду, который уже достал телефон и звонил директору Фукудзаве о неожиданных находках в доме коллеги. Через пару минут тот уже входил в помещение. Куникида молча протянул ему ушанку. Фукудзава с отвращением посмотрел на несчастный головной убор и перевёл взгляд на Куникиду. — Это то, что я думаю? Тот молча кивнул. Директор агентства прошёл к спальному месту, постоял там какое-то время, рассматривая постельное бельё, затем прошёл в кухню и окинул беглым взглядом обстановку. Его взгляд задержался на сиротливо оставленных на столе двух грязных чашках. Когда он увидел эти чашки, то закрыл глаза и поднял лицо к потолку. На лице его не отразилось никаких эмоций, но давно знавший его Куникида, понимал, что этот жест — проявление наивысшей степени взволнованности у этого человека. Бедняга Ацуши стоял, ничего не понимая и лишь переводил взгляд с одного на другого. — Вы думаете, Дазай-сан умер, Ф-Фукудзава-сама? — робеющим голоском выдавил из себя паренёк. И тут же кинулся униженно кланяться, встретив взгляд Куникиды, острый как самурайский меч. — О, простите, простите, я не должен был спрашивать первым! Я просто очень сильно волнуюсь за семпая! Губы Фукудзавы разомкнулись и задвигались, выпуская слова так, будто это осенний ветер шелестел сухими листьями: — Ничего, мальчик, я вполне понимаю твои чувства. Ты волнуешься за своего опекуна, это нормально. Тем более, что ты не всё понимаешь, — глаза его открылись, он повернулся к Ацуши, — о чём ещё ты хочешь спросить? Куникида фыркнул, словно вскипающий чайник, и стал медленно наливаться краснотой. — Прошу тебя, Куникида, выйди отсюда. Мне нужно поговорить с молодым членом нашего агентства. Да, и шапку дай мне сюда, — директор требовательно протянул руку за шапкой. Побагровевший Куникида молча втиснул головной убор в директорскую длань, вложив в этот жест максимум чувства и вышел вон, хлопнув дверью. Не помня себя от злости, он выскочил на улицу и первым, что попалось ему на глаза, был старый помятый мусорный бак, ярко освещённый луной. Куникида подскочил к нему и принялся яростно пинать ни в чём не повинное вместилище для мусора. Фукудзава наблюдал эту сцену в окно и покачал головой. — Да, совсем он не может держать себя в руках, совсем не может. Он замолчал, поджав губы и уставившись на шапку невидящим взглядом. Бедный Ацуши, единожды проштрафившись, не решался проронить ни слова, и лишь почтительно ожидал, пока директор сам не заговорит с ним, мысленно укоряя себя за то, что недавно так глупо выскочил первым в разговоре. Наконец Фукудзава, казалось, очнулся и оторвав взгляд от ушанки, посмотрел на подчинённого. — Я понимаю, что ты очень переживаешь за судьбу своего опекуна и учителя, — его голос окреп и стал более густым, — поэтому считаю, что ты имеешь право знать, почему вот этот предмет, — он слегка потряс шапкой, — имеет здесь такое значение. Спрашивай, — разрешил он. — Скажите, Фукудзава-сама, — паренёк приободрился, поскольку ему позволено было говорить самому, он наконец-то задаст эти вопросы! — Если это шапка не Дазай-сана, то чья же она? И почему Куникида-сан так побледнел, когда её увидел? И почему вас взволновали... эти две чашки?.. — А, так ты заметил, что я уделил особое внимание этим двум грязным чашкам, из которых пили чай? — Ну да, конечно, — кивнул Ацуши, — я уже достаточно времени работаю в агенстве, чтобы научиться обращать внимание на мелочи. Вас это взволновало, и очень сильно, Фукудзава-сама, хотя, может быть это и не моё дело! Прошу меня покорнейше простить, — с запоздалой вежливостью прибавил он, снова кланяясь. Директор агентства вздохнул и произнёс, не повышая тона, он всегда предпочитал говорить не повышая тона, поскольку считал повышенные тона унижающими достоинство истинного самурая: — Да, ты прав, мальчик, меня действительно очень взволновало и озадачило то, что я здесь застал. Я даже не знаю, какой из всех предметов обескуражил меня больше... Может быть, вот этот, — он резко повернулся к мойке и взял в руку маленькое фарфоровое блюдечко, на котором лежал небольшой металлический предмет, весь в тёмных блестящих пятнах. Он поднёс это поближе к Ацуши, чтобы тот рассмотрел. Накаджима внимательно вгляделся и лицо его недоумённо вытянулось. Он поднял глаза на Фукудзаву: — Но это же... — Именно, Ацуши, — юноша отметил, что директор впервые назвал его по имени, — это пуля, которая явно побывала в чьём-то теле. Её извлекли, причём несколько дней назад, затем обрабатывали рану, меняли повязки, давали принимать жаропонижающее и болеутоляющее, но... Скорее всего, что и ожидаемо, началось воспаление, и раненого пришлось переместить в другое место, где ему смогли оказать более развёрнутую помощь по поводу этого ранения. Вопрос только в том, кто в ней нуждался. Он снова замолчал, пытливо глядя на юношу, мол, что ты скажешь на это, молодняк? Какие сделаешь выводы, кроме тех, что я уже сделал? По лицу Накаджимы пошли пятна. — Вы думаете, Дазай-сан ранен? — с трудом выдавил из себя он. Фукудзава покачал головой: — Ты пытаешься быть наблюдательным, но внимания у тебя маловато. Осмотри внимательно ещё раз всё находящееся в этом жилище. Я подожду, можешь не торопиться. Рассказывай мне подробно, что и где ты видишь. — Ну... — Ацуши облизнул пересохшие губы, начиная перечислять вслух: — Я... увидел... окровавленные повязки, пальто на меху... Тоже в крови! — торопливо прибавил он. — Н-ну... Вот эта пуля... Начатые пластинки с лекарствами, грязные чашки из-под спитого чая, в мойке гора грязной посуды, таракан... Ой! — Ацуши испуганно покосился на Главного, сообразив, что зря упомянул в этом перечне насекомое, но Фукудзава молчал, и парень продолжил: — Ну, ещё на постели кровавые пятна, ну это понятно, на ней лежал раненый семпай! — в этом месте Ацуши с чувством прижал кулачки к груди, глаза его наполнились слезами. Брови Фукудзавы поднялись домиком, если б он мог улыбаться, то улыбка была бы умилённо-жалостливой. С такими смотрят на очень маленьких детей, которые спотыкаясь и падая, упрямо пытаются делать свои первые шаги. — Ты так сильно привязан к своему наставнику? — заметил он. Затем повернулся и вновь подошёл к постели, остановился и опять молча посмотрел на пятна крови и не только крови, поскольку после ночи любви бельё никто не менял. — А... — вырвалось нечаянно у Ацуши, но он тут же затолкал свой рвущийся возглас назад. Главный повернул к нему лицо: — Ты по-прежнему думаешь, что это кровь Дазая? Ацуши весь залился краской. Он смутно понимал, что допустил какой-то промах, но не мог понять, какой именно. Директор понял замешательство своего сотрудника, поскольку со слов Дазая знал подноготную Накаджимы, и имел представление, насколько мальчишка невинен в плане межполовых отношений. — Могу тебя успокоить, Ацуши, эта кровь Дазаю не принадлежит. — Юноша молча пожирал его полными слёз глазами. — Подумай сам, — продолжал начальник, — если бы это была его кровь, то отчего здесь осталась лежать эта шапка? — А что это за шапка? — всхлипнул Ацуши. — Если она не Дазай-сана, то тогда того, кто его ранил и вытащил пулю? Брови Фукудзавы опять удивлённо задрались: — Вытащил пулю? Он? Да тот, чья это шапка, её бы с удовольствием всадил в твоего драгоценного семпая и убил бы наповал, но уж точно не стал её вытаскивать! — Но кто, кто тогда, Фукудзава-сама? Главный помедлил и ответил с истинно самурайским спокойствием: — Эта кровь на пальто, бинтах и простынях принадлежит хозяину этой шапки. Я более чем уверен, что это его подстрелили и из него была извлечена эта пуля, а когда ему стало плохо, его вывезли отсюда, позабыв второпях про пальто и шапку, но... Он вдруг, словно вспомнив что-то, ринулся к шкафчику над столом, и, открыв его, сразу же закрыл, и докончил фразу: — Но не забыли свой револьвер. — А... — опять вырвалось у Ацуши. — Пятна оружейного масла в шкафчике, где Дазай обычно его держал, — предварил Главный недосказанный вопрос. — Но почему же тогда... — Ацуши замолчал, затем продолжил: — Фукудзава-сама, умоляю, скажите, кто хозяин этой шапки, зачем Дазай-сану вытаскивать из него пулю, перевязывать, зачем давать лекарства, где его искать, и зачем ему пистолет? И почему, — Ацуши смотрел на Главного невинно-вопрошающим взглядом, — почему тогда этот человек не получил помощь у доктора Ёсано? Лицо Фукудзавы стало жёстким: — Не думаю, что доктор Ёсано стала бы оказывать помощь этому человеку. Она скорее добила бы его, но только после допроса. Он опять помолчал. — Да, — произнёс он опять очень тихо, буквально еле слышно, — не ожидал я этого от тебя, Дазай. Хотя... кто знает, для чего тебе это было нужно?... — Что нужно? — спросил Ацуши. — Спасать этого человека, которого Ёсано-сан захотела бы убить? Так кто же этот человек? — Глава группировки «Крысы Мёртвого Дома», — медленно произнёс директор Агентства, — Фёдор Достоевский. Изумлению Ацуши не было границ. Кто?! Достоевский?! Тот самый, за которым они столько времени охотились, хотя Ацуши его даже в лицо не знал, но очень много был наслышан о его кровавых деяниях?! Юноша в ступоре продолжал смотреть изумлённо округлившимися глазами на директора агентства, приоткрыв от удивления свой рот. Он был очень милым в этом своём изумлении, очень милым и беспомощным, впрочем, как всегда. Фукудзава нахмурился. Он отнюдь не был обрадован произведённым на юношу эффектом, он вообще не был любителем дешёвых эффектов. Кроме того, его сильно озадачил весь тот набор мелких разрозненных фактов и фактиков, которые буквально кричали о том, чего он не хотел бы услышать никогда. Он даже предположить боялся, куда Дазай мог доставить главу «Крыс» на излечение. Особенно его беспокоило происхождение неких странных пятен на простыне. Пятен, с которыми удивительно гармонировали две немытые чашки, конфетные фантики и коробка с крошками из-под печенья. Но такой набор был бы объясним скорее визитом какой-нибудь женщины, но не визитом хозяина этой знаменитой шапки, о которой знала вся Йокогама, но только не этот наивный мальчишка. Бедняга, он так был привязан к своему семпаю... И, насколько знал Фукудзава, эта привязанность была абсолютно дружеской, скорее даже братской, но не имела никакого полового подтекста. Тем более, что Дазай не давал поводов усомниться в своей ориентации. Это был прожжённый бабник, отпетый донжуан, гроза и мечта всех женщин. Долетел до директора, правда, один грязный слушок, но... Фукудзава не мог в это поверить. Кто, кто, но Осаму не гей, он был в этом убеждён. Скорее всего, у него была в гостях некая подруга, и он, убеждённый холостяк и жуткий неряха, просто не стал менять бельё на своей постели, и уложил туда раненого врага, вынув из него пулю. Да, да, так оно и было! А когда рана воспалилась, то из-за отсутствия необходимых лекарств, он переместил Достоевского туда, где они были. Вопрос был только в том — какого рожна он вынул пулю и оставил русского в живых? — Зачем ему это было нужно? — произнёс Фукудзава вслух. — Затем, что он хотел совершить двойное самоубийство! Это же логично! — прозвучало в комнате.— Он всегда этого хотел, или вы не помните, Фукудзава-сан? Директор агентства поднял глаза на говорившего. Куникида смотрел на него сквозь стёкла очков. Фукудзава даже не заметил, как заместитель вошёл и услышал его последние слова. — Двойное самоубийство? С Достоевским? Ты думаешь, о чём говоришь? — Ну, а разве не этого хотел Дазай всё это время? Двойное самоубийство в паре со своим заклятым врагом, что могло бы быть идеальнее с точки зрения его больного мозга, шеф? — Куникида, Куникида! —покачал головой директор. — Он хотел совершить двойной суицид в паре с прекрасной девушкой, если ты не забыл. Здесь что-то другое, что-то непривычное, что-то такое, о чём я боюсь даже мысль допустить, ты понимаешь, о чём я говорю? Куникида засопел, как рассерженный носорог, а затем сердито выплюнул: — Вы меня совсем тупым считаете, шеф? Раз он не потащил его в больницу (а он не мог его туда потащить, ведь у Достоевского такие документы! ), тогда остаётся какой-нибудь частный доктор. Ну куда он мог его уволочь, этот несчастный паяц?! Ему лишь бы повеселиться, лишь бы поржать, пусть даже и над самим собой, мерзкая обезьяна! — Или над нами! — задумчиво произнёс шеф, опять пряча руки в рукава своей неизменной болотно-зелёной юкаты. — Хотя я допускаю третий вариант, — здесь он как-то неловко кашлянул, и странно замялся. — Да? — Куникида с сомнением посмотрел на всегда мудрого и спокойного, а теперь явно растерянного шефа. Тот точно что-то недоговаривал. — Шеф? Вы что-то знаете, чего я не знаю? Они оба забыли об Ацуши, который теперь бродил по комнате, в надежде отыскать незамеченную улику, которая смогла бы пролить свет на всю эту тёмную историю. Но теперь паренёк остановился, внимая разговору, поскольку боялся пропустить что-то важное. — Шеф, — Доппо подошёл к Фукудзаве, пристально глядя тому в глаза, — шеф, что вы имели в виду, шеф? — Некое время назад, — начал президент, — где-то месяц с небольшим, — поспешил он уточнить, — наш Дазай посещал концерт классической музыки в префектуре Канагава. Тогда я не придал этому значения, когда мне сказали об этом. Ну, захотел человек послушать живую музыку, так это же прекрасно! Может, меньше будет думать о всяких там суицидах. Но потом... потом я вспомнил одну вещь, на которую не обратил внимания тогда... Тут Фукудзава умолк, как бы собираясь с мыслями, и Куникида, терпение которого истощилось, не выдержал: — Ну же, прошу вас, шеф, простите мне мою настойчивость, не томите! — Мне доложили, что он брал на этот концерт два билета. Слова, слова... Как много вы в себе несёте и как мало значите. Как вы трудно, порой, даётесь, какими тяжёлыми бываете. Иногда ваша тяжесть сравнима с тяжестью камня, вас бывает трудно выдавить, но трудно и удержать при себе. — Это был концерт, где было много пьес для виолончели, — наконец произнёс Фукудзава, — и рядом с ним, согласно наблюдениям, сидел человек в такой вот шапке... — Ну то, что он занимал место рядом, это ещё ничего не значит, — взгляд детектива блеснул через очки. — Может быть, может быть, — задумчиво пробормотал директор, — но вот почему здесь валяется ещё и это? Фукудзава нагнулся и поднял с пола складной нож со значком на рукоятке. Он поднёс его поближе к лицу Куникиды и тот увидел, что на рукояти ножа была выгравирована весьма специфическая эмблема «Крыс», чем-то напоминающая диснеевского Микки-Мауса — гротескно оскаленная мышиная морда с большими ушами и пустыми глазами. Вот только без знаменитого миккимаусовского носа. — Боже мой! — раздалось у них над ухом. — Я уже видел этот знак! — Ацуши дрожащим пальцем указывал на изображение на рукоятке ножа. — Он появился на экране пульта управления тем дирижаблем, ну... когда он падал! Я узнал его, это тот самый! — и тут же съёжился под тяжёлым взглядом из-за стёкол очков. Не вынимая рук из карманов, Куникида бросился на улицу. — Опять пойдёт бак пинать, позор-то какой! — прошептал поморщившись Фукудзава и удручённо покачал головой. — Это что у вас здесь за концерт такой посреди ночи? — послышалось у них за спиной. Фукудзава и Ацуши оторвали свои взгляды от созерцания разъярённого Куникиды, так услужливо освещённого полной луной, и повернулись на источник звука. Там стоял с пачкой чипсов в руке Эдогава Рампо собственной персоной. Фукудзава подумал, что такими темпами, пожалуй, здесь скоро всё Агентство соберётся, поскольку все сотрудники занимали жилые комнаты в одном здании. А взволнованный Эдогава продолжал распространяться своим высоким визгливым голосом, быстро тарахтя и глотая окончания: — Не, ну я конечно всё понимаю, но надо же и меру знать! Уже всё-таки ночь, мы не на работе, все порядочные люди в это время десятый сон видят! Я вот только-только новую штору повесил, специально купил, такую всю плотную, лунонепроницаемую, ну, думаю, ещё чипсиков на сон грядущий перехвачу, чтоб крепче спалось с новой шторой и вдруг! Трах-тарарах!!! Да что же это такое?! Мне может объяснить кто-нибудь, наконец, почему он так бесится? Он не думал, что если кто-то вдруг вызовет полицию, то ему будет очень-очень неприятно, впрочем, как и всему Агентству, что вы думаете об этом, шеф? Ацуши посмотрел на Рампо с робким обожанием — это же надо, сколько может выдать информации человек, да ещё без передышки! А новоприбывший прошёл в комнату, окидывая взглядом занятный натюрморт, бросил в рот горсть чипсов, прожевал, и спросил: — А что тут вообще случилось? Где Дазай и что вы тут делаете? И что за шмотки тут валяются? И вообще, что здесь за дикий перформанс? В доме срач, Куникида мусорный бак убивает, Дазая дома нет, что здесь происходит, господа? — и машинально опять забросил порцию чипсов в рот. Фукудзава слегка откашлялся и сказал: — Ацуши, мальчик, попробуй донести до Куникиды-сана такую простую информацию, что своим поведением он причиняет большие неудобства жителям этого района, — он помолчал, внушительно поглядев на паренька и добавил: — Тем более, что полиция нам здесь действительно ни к чему. Накаджима послушно закивал и выбежал на улицу. А Фукудзава повернулся к Рампо и посмотрел ему в лицо: — Меня тоже очень интересует, что здесь случилось, и вот ты мне сейчас это и расскажешь. И поскорее, будь любезен, пока этот пацан не вернулся. — А-а-а-а... А что пацан? А почему пацан? Почему я вообще должен что-то говорить? Мне вот делать нечего, чтобы что-то говорить, да и вообще, отстаньте от меня, у меня новая штора не опробована и я чипсы не доел, и я спать хочу! Но тем не менее, он по-прежнему стоял, явно не собираясь уходить, поскольку Эдогава очень сильно обожал, чтобы его упрашивали. — Рампо, если ты расскажешь мне, что здесь случилось, я тебя не просто похвалю, я тебя очень-очень сильно похвалю. Хочешь? — Правда?! — обычно сощуренные глаза Рампо широко раскрылись, рот расплылся в улыбке довольного ребёнка. В его руке появились очки, которые он тут же водрузил на свой нос для активации своей «способности», которой на самом деле не обладал, но благодаря подаренным ему очкам, мог видеть абсолютно всё произошедшее на месте преступления до этого момента. Очки эти отнюдь не были волшебным артефактом, просто всё дело было в необычайной наблюдательности Эдогавы, а надевал он их скорее для антуража. — Ого! — присвистнул он. — Ничего себе, горячая ночка, прямо гей-порно какое-то! Особенно участники этого всего! Блин, да это же... Шеф, я прямо не знаю как сказать! Он снял очки, глаза его опять близоруко сощурились. — О чём это ты, Рампо? — спросил Фукудзава, втайне уже предвидя ответ и боясь его. — Говори, не тяни. Рука Рампо опять потянулась к пачке с чипсами и он заявил: — А похвалить? — Сначала детали, потом похвала. И поверь мне, тебе мало не покажется. — Ну я даже не знаю, — Эдогава меланхолично жевал чипсы, — хотя знаете, шеф, такое зрелище действительно не для слабонервных. Вообще-то я думал, что Осаму бабник, а он оказывается... Фукудзава сильно опасался, что если его подозрения оправданы, то действительно лучше уберечь нежные юные ушки Ацуши, а заодно и остатки нервов Куникиды от такой информации. Поэтому он сказал: — Рампо, ты величайший сыщик, ты молодец! Продолжай, пока тебя слышу только я. Такой обильный набор похвал для Фукудзавы был необычно щедрым и тщеславный лакомка просиял от этих слов. Он опять довольно улыбнулся и продолжил: — Вы знаете, директор, а наш Дазай, оказывается, влюбился! Только он теперь уже не наш, потому что он ушёл вместе со своей любовью, вот только не знаю куда. Но знаю зачем, то есть его любимого надо было вылечить, и скорее всего он это сделал, потому что никто сюда не вернулся даже за именными шмотками. Что же теперь будет, шеф? — лицо его внезапно посерьёзнело. — Они должны будут вернуться, — проронил Фукудзава, — хотя бы вот за этим ножом. Я не думаю, что его владелец оставит его здесь, когда вспомнит, где мог потерять. — Не факт, — покачал головой Рампо. — То есть, Достоевскому, конечно, может быть и дорог этот нож, но мне кажется, он готов им пожертвовать ради того, кто сейчас рядом с ним. Вспомните, что нам докладывали о них: этот поход в консерваторию один многого стоит, а уж то, что он вытащил пулю из этой Крысы, да ещё с его лечением возился... Боюсь я, что мы его больше не увидим, — заключил он. — Кого? Дазая? — уточнил директор, изменившись в лице. — И его тоже, — кивнул Эдогава, — интересно было бы знать, где они теперь, и что замышляют. В качестве противника Дазай для нас, я бы сказал, нежелателен. Да ещё эта любовь примешалась... Нам бы пообщаться с ним как-нибудь, планы бы выяснить. — Никому и никогда он не говорил о своих планах, — с каменным лицом произнёс Фукудзава, застыв посреди комнаты наподобие обелиска. — Его планы всегда оставались закрытыми до самого последнего момента. — Но, шеф! Я надеюсь, вы понимаете, что такой момент уже наступил? — вкрадчиво произнёс Эдогава, вновь запуская руку в пачку и, не нащупав там больше ничего, заглянул в неё и огорчённо смял в руке. Фукудзава рассержено покосился на Рампо, но промолчал. Он опять смотрел в окно. Там Куникида орал на Ацуши, а тот молча стоял перед ним, втянув голову в плечи. Он всегда перед ним так стоял, да и похоже, будет стоять и впредь, ведь его семпай покинул его, но похоже появился новый. Если только Фукудзава не ошибался.