Влюбиться во врага

Крохотный сад — горе неразделённого. Голос любимого глохнет сквозь трубы. Страх издыхания тела влюблённого — Краской пионов помечены губы. Он улыбается светом фиалок: «Я подарю дорогое спасение. Очарования Господа мало? Осуществится его появление» Белый матовый абажур призрачно-теневым кругом отражался на потолке, бросая размытые пятна света на белые обои с золотыми ромбовидными арабесками; на поблёскивающие старинным золотом корешки антикварных томов в старинном шкафу, украшенном по верху богатой резьбой; на золочёную резьбу спинки огромного чёрного кожаного кресла, в котором сидел Чуя, казавшийся в нём таким маленьким и незаметным. Открытый свет без преград бликами бил в глаза с поверхностей старинного золочёного письменного прибора на столе рядом с лампой, играл на золоте нитей, которыми были затканы узорные парчовые шторы цвета бычьей крови. Свет старинной настольной лампы с грибовидным абажуром белого матового стекла, шапкой нависавшем над чёрной точёной ножкой, придавал золотистые отсветы ярко-рыжим волосам хозяина всего этого пафосного великолепия, который рылся в ноутбуке, по неизжитой уличной привычке матерясь сквозь зубы. Этот свет играл мягкими отсветами на трёх высоких чёрных пыльных бутылках и двух пузатых бокалах с высокими ножками. Один бокал, полупустой, стоял на столе, украшенном богатой резьбой по бортикам столешницы и на ящиках, другой был в руке у Дазая, расположившегося на китайском толстом ковре с выпуклыми ворсовыми рисунками, устилавшем пол этого кабинета. Не последним предметом в помещении была также трёхъярусная хрустальная люстра, свисавшая с белого с золотой лепниной потолка, и нужная скорее для красоты, поскольку верхний свет был не включён. Дазай лениво потягивал из бокала вино, налитое из одной из запылённых бутылок, и от нечего делать изучал лепные узоры на потолке, пока Чуя продолжал свои поиски, всё так же тихо матерясь себе под нос. Дазай ухмыльнулся и заявил, пьяно растягивая слова: — Ой не царское это поведение, Чу-у-у-уя, ой не царское! В такой шикарной обстановке и такие некрасивые слова! Или ты думаешь, я глухой? Я ещё не такой старый, чтобы не слышать, как ты материшься. А комнатка у тебя ничего, ремонтик классный сделал. Богатый. Наверное много денежек сюда вбухал? Да только, видимо, пока ты их зарабатывал, заработал себе ещё и безвкусицу! Хотя, тонким вкусом ты никогда не отличался! Поместить в одну комнату столько позолоты! Чем ты думал? Да ещё и такая огромная люстра! На кой она тебе в кабинете? Ты ж всё равно кроме этой лампы ничем не светишь! Это же не бальный зал, в конце концов. Или это комплекс Наполеона в тебе взыграл, а, Чу-у-у-уя? Да и в этом здоровенном кресле ты не смотришься. Вот так зайдёт кто-нибудь неподготовленный, так ему придётся тебя с лупой отыскивать! — Да твою ж мать! — повернулся к нему Накахара. — Я вообще для кого тут роюсь, как мусорная собака?! — Рыжая собака, — вставил Дазай, — или нет, скорее щенок. — Он скорчил шутовскую рожу, выпучив глаза и вытянув губы трубочкой, а затем с наигранным испугом произнёс: — Ой, прости, мысли вслух! Так, ты продолжай, ищи-ищи! У тебя там хоть получается? Очень много мусора, да? — Блять! — Чуя заскрипел зубами. — Единственный мусор в моём кабинете... — В кабинете! — хихикнул Дазай. Чуя закрыл глаза и шумно выдохнул, вдруг осознав, что каждая его реакция на подколки Дазая вызовет только новые и новые подковырки. Он открыл глаза и продолжил: — Так вот, единственный мусор здесь это ты, другого нет! И я, блять... — О, так ты это признаёшь, да? — снова оживился Дазай. — Наконец-то ты согласен с тем, что являешься блядью, не так ли? — Да ты заткнёшься?! Дашь договорить, наконец, пьяная ты рельса! Я для кого это всё нарыть стараюсь?! Мне это на хрен не нужно! Ты этого мудака завалил, а я тут, блин, ищи! Дазай пьяно захихикал и залпом опустошил бокал. — Бармен, плесни-ка мне ещё! — он поднял руку с бокалом и тихо прыснул, глядя на Чую, который, как ни странно, выглядел даже более спокойным, чем всего минуту назад. Чуя прекрасно помнил, каким Осаму становится, когда выпьет. То был весёлым, даже слишком, то вдруг мрачнел и с грустной улыбкой изучал свой стакан. Когда они были напарниками, Чуе всего несколько раз довелось выпить с ним, и Дазай как собутыльник его разочаровал настолько, что он с тех пор старался с ним не пить. Пил Дазай не вино, как его напарник, а виски. Шутки его становились ещё более язвительными и жестокими, а когда он напивался в хлам, Чуе лично приходилось тащить его домой под пьяные смешки Дазая, прерывающиеся руганью самого Накахары и дазаевским философствованием на тему того, как губительны женщины для мужчин. Он часами мог говорить на эту тему, приводить факты, подтверждающие его слова, а потом внезапно выдавал что-то вроде: «И тем не менее, женщины настолько прекрасны, что с одной из них я бы хотел уйти из этой жизни!». Чую всегда бесили такие разговоры, слишком уж глупо это звучало. Но сейчас, увидев, что Дазай снова становится невыносим, Накахара даже обрадовался. Вот если Дазай ещё и о губительной сущности женщин заговорит, то можно будет успокоиться. Обычно, после речей о дамах, Дазая смаривало в сон и Чуя мог вздохнуть с облегчением. Но похоже, толкать такие речи Дазай пока не собирался. Да и вообще теперь кто его знает, о чём он любит болтать по пьяной лавочке, подумал Чуя, и как в воду глядел. Вместо этого Дазай пьяно улыбнулся и выдал: — Я бы в таком кабинете даже не умер, не то, что не работал бы. И как ты это всё переносишь? Столько золота и так блестит... Аж глаза слезятся. — Слезятся? — прищурился Чуя. — Ну так поплачь и перестанут слезиться. — Фу, какой злой Чуя! Нехорошая собачка! Рычишь, кусаешься... Вот нет, чтоб ручку полизать, — продолжал пьяные издёвки Дазай. — Ну, ручки ты будешь дамам вылизывать, ты у нас всегда любитель. Был, — добавил Чуя, в тайной надежде навести бывшего напарника на разговоры о бабах, лишь бы тот поскорее уснул и заткнулся. Он, конечно, мог бы просто дать ему кофе, но после «Romanee Conti» кофе был бы явным моветоном. Хотя, в принципе, лакать дорогое вино без зáкуси уже был моветон. Сыр и фрукты, лежащие нарезанными на тарелке, остались нетронутыми. — Алкаш! — буркнул Чуя. — А ещё меня алкашом обзывал... Дазай надулся и отвернулся, изучая статуэтки, украшающие собой бюро, находящееся рядом с книжным шкафом. Тут Чуя ударил по клавише в последний раз, подождал, всматриваясь в экран и произнёс: — Вот он, твой мужик, — он повернул экран ноутбука к Дазаю, — ну, смотри, он? Дазай попробовал скосить глаза, не поворачивая головы, но попытка рассмотреть изображение закончилась тем, что ему всё-таки пришлось повернуть голову к Чуе. Он молча смотрел на экран. Смотрел так долго, что Накахара уже стал терять терпение. — Ну?! — не выдержал он. — Я долго буду вот так держать? Дазай оттопырил нижнюю губу: — Да ради бога, не хочешь — не держи, мне-то что? — он был сама оскорблённая невинность. — Это он или не он? — спросил Чуя. — Ну-у-у... — протянул Дазай, — я не зна-аю... Темно было... — Да ты издеваешься! — вспыхнул тот. — Сначала меня просишь найти тебе полицейскую сводку за позапрошлую неделю, найти всё по трупу в подворотне в определённом районе города, сидишь тут издеваешься надо мной, вылакал почти три бутылки превосходного вина, кстати очень и очень недешёвого, а когда я нашёл сведения по тому трупу, ты заявляешь, что не можешь его узнать! Что ты от меня вообще хочешь?! Дазай захохотал, запрокинув голову, и свалился на ковёр, потеряв равновесие. Он поднялся, сел и икнул. — Да, Чуя, я и раньше знал, что ты вместилище всех пороков, но впридачу ты ещё и жмот! Для бывшего напарника винца тебе жалко! А на вот это жилище восточного шаха ты не зажал деньжат! Нет, ну где ты всё-таки достал такую несуразную люстру? Это же люстрища, целый монстр из золота и хрусталя! Ты, наверное, спёр её там же, где и свою позорную шляпу, а, Чу-у-уя? — Не смей оскорблять обстановку моего дома, Дазай, — с достоинством ответствовал Накахара, — это мой дом и он мне нравится, да у тебя и такого нет. Дазай опять рассмеялся в ответ, издевательски сощурив глаза: — Дом, милый дом! Боже, как трогательно! Я сейчас разрыдаюсь! Просто истеку слезами от умиления! Такой шикарный, такой огромный, такой пустой и холодный! Дом! Дом, в котором нет тепла, да он у тебя на антикварную лавку похож, а не на уютный дом. — Ты ещё предложи мне себя в качестве грелки, — ухмыльнулся Чуя. Он прекрасно понимал, почему Дазай так бесится по поводу его дома. У него ведь действительно нет своего угла. Но на это Чуя не обиделся по-настоящему, понимая, что на зависть неимущего нельзя обижаться. Он лишь буркнул: — Ну, ты, клоун! Тебе совсем неинтересно, что я там нашёл? — Ой, ну что ты там нашёл, золочёный Чуя, давно бы уже выдал что там написано, а вместо этого рассказываешь мне, какой я несчастный бездомный паяц! Зато меня есть кому согреть, — пьяно улыбаясь, он подобрал с ковра шапку Фёдора, слегка подмокшую и в брызгах грязи, и с гордостью напялил её себе на голову. — Тоже мне велика радость! Напялить на голову чужую грязную шапку и сидеть в чужом доме на полу, пить дорогое вино и хамить хозяину. И почему я только тебя до сих пор не прогнал? — бровь Чуи вопросительно приподнялась. Дазай застыл и посмотрел на Чую, как будто видел его впервые. Он смотрел на него молча и молчание это затягивалось. — Ты стал другим, Чуя, — наконец промолвил он уже более трезвым голосом, — тебя что, больше не бесят мои подколки? — Нет, — покачал головой Накахара, — я же понимаю, что ты вынужден жить в чужом жилье, хотя наверняка хотел бы иметь своё, пусть даже и бедное и плохонькое. Я не знаю как тебе живётся там, где ты живёшь теперь, надеюсь, что неплохо. Хотя... Я даже представить себе не могу, как можно жить вместе с ЭТИМ, с чьей шапкой ты так носишься. — Ну, она мягкая и в ней тепло, — жалобно проныл Дазай, — и она шампунькой классно пахнет... Его шампунем, — посерьёзнел он и вздохнул. — А ещё её хозяин убийца, с руками по локоть в крови, который, кстати, и тебя пришьёт, если ты ему разонравишься. — Глаза Чуи были серьёзными и сострадательными. — Ох, боже мой, держите меня, праведник выискался! Тоже мне, главарь невинных Овечек! Или тебе напомнить, что мы с тобой в мафии делали, какая на нас лежала работа? — Дазай ехидно блеснул глазами, но Чую и эти напоминания не побеспокоили. Он и сейчас, как и когда-то вдвоём с Дазаем, оставался ликвидатором Портовой мафии. — Маразмом не страдаю, — спокойно отрезал он, — но всё же, до бессмысленных массовых убийств никогда не скатывался. Меня и моя слава как-то устраивает, я в боги не мечу. Дазай фыркнул: — О-о, ну конечно, зачем тебе туда метить! Ты же Бог с рождения! Ками-сама, великий Арахабаки, единственный в своём роде синтетический гомункул! Крыска ты лабораторная, вот ты кто. Неожиданно Чуя звонко расхохотался. Он смеялся долго и громко, не в силах остановиться. У него аж слёзы от смеха выступили. Дазая этим хохотом всего скрючило от обиды. Он сел по-турецки на ковре спиной к хозяину дома. И вид у этой спины был такой несчастный, такой обиженный и одинокий, что Чуе расхотелось смеяться, и он, вытерев слёзы, произнёс: — Я бы, конечно, мог напомнить название организации, которой управляет тот, с кем ты живёшь, но... — тут Чуя сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха, но Дазай рывком повернулся к нему, не вставая с ковра. Лицо его было заплаканным и злым. — Ну давай, давай, добивай меня ещё и ты! Я и так думаю, что может быть убил невинного человека, хотя Одасаку я пообещал совершенно другое! Я не виноват, что он действует на меня гипнотически, я люблю его и мне хочется ему верить, но... — Дазай всхлипнул и проглотил комок. Накахара лишь выдал джокондовскую улыбку. Он-то прекрасно знал, что делает с человеком любовь. Поэтому он произнёс с ноткой превосходства: — Да ладно уж, не сомневайся, не бесись понапрасну. Тот жмурик действительно был маньяком, хорошо, что ты его завалил, сэкономил правительству расходы на его досудебное содержание. Четыре года для вынесения приговора... Странное, однако, у нас законодательство, — Чуя покачал головой, — хотя конечно, мы же гуманисты, мы боимся засудить и казнить невиновного! Прямо как ты сейчас. Сначала убиваешь, безоговорочно веря, что этот человек преступник, а затем казнишься, что мог лишить жизни невинную жертву. Откуда такие мысли? Ты не доверяешь новому хозяину? Ты же его любишь, ты живёшь с ним, у него, и ему же и не веришь? — Чуя наклонился, внимательно вглядываясь в лицо бывшего напарника. — Не смотри на меня так! — лицо Дазая болезненно искривилось и слёзы хлынули, как из прорвавшейся запруды льётся вода в сезон дождей. Дазай закрыл лицо руками, плечи его вздрагивали, ему было стыдно, что Чуя видит эти слёзы, но сдержаться он не мог. Внезапно он почувствовал на своих плечах мягкие успокаивающие прикосновения. Открыв лицо, он увидел рядом глаза Накахары. — Ну и чего ты ревёшь? Успокойся, этот жмур того не стоил, он и правда маньяк. Был. Его долго не могли поймать, но как раз тогда дело по его поимке было в стадии разработки. Вы только ускорили процесс и я даже не буду спрашивать, откуда твой Фёдор узнал о планах полиции. Видимо, он давно планировал его убить, просто хотел, чтобы это сделал ты. — Ты правду говоришь? — всхлипнул Дазай сквозь слёзы. — Просто очень уж всё красиво получилось. Мы пошли на поиски грешника, — при этих словах Чуя еле сдержал улыбку, а Дазай шмыгнул носом и продолжил: — А выходит, что Федя знал, где его искать, ну и я подумал... Уже потом подумал, — уточнил он, — что это мог быть первый попавшийся человечишка, который просто... — Сидел в засаде в подворотне в полпервого ночи, — закончил Чуя, — и ждал, пока случайный припозднившийся подросток пробежит в эту подворотню и вот тут он его и прикончит. Нет, ну сначала он поступит с ним так, как и все маньяки-педофилы, а уж потом прикончит! Да и после смерти ещё мог над трупом надругаться! Тебе и дальше жаль того, кого ты грохнул? Смею тебя заверить, ты не напрасно потратил пулю. Чуя прижал Дазая к себе и стал успокаивающе поглаживать по спине. Глаза его были так близко, что Дазай видел в них каждую точку на радужках, каждый сосудик. Тёмные длинные ресницы слегка вздрагивали, мраморно-белая кожа казалась светящейся, тонкие, обычно бледные губы теперь были розовыми и рот чуть приоткрылся, то ли от волнения, то ли... Он даже и не думал, что Накахара может быть таким красивым, когда проявляет ласку и заботу, почти таким же красивым, как... Нет! Дазай вырвался из этих объятий и вытер кулаком нос. — Ну, спасибо за информацию, бывший напарничек! Благодарю тебя за вино, и за тёплый приём...И за то, что помянуть со мной усопших не отказался! — Ну сегодня же годовщина, — печально улыбнулся Чуя, — вспомни, сколько их тогда полегло. И кто только навёл этого Шибусаву на нас тогда? Знал бы, убил бы! Дазай как раз знал и делиться этим знанием не собирался. Это было дело рук Фёдора и ровно шесть лет назад Осаму впервые увидел Достоевского. И как раз о том, что сегодня была годовщина их знакомства, он помнил, и потому в Агентство среди ночи и попёрся, чтобы сделать своему любимому подарок, вернув необходимые вещи. Но Накахаре говорить об этом ни в коем случае нельзя. Поэтому он счёл, что лучше всего будет в этом случае переключить внимание собеседника. — Да ты всех готов убивать, похищать, чтобы было кого поминать потом! — возмущение Дазая выглядело максимально естественным. — Меня вот похитил, к примеру! Схватил прямо с кладбища, в машину затолкал, тиран ты такой! Синяков мне наставил! Как я теперь объяснять буду, где я их взял? Федя же точно не поверит, что у нас ничего не было! — А это ничего! — улыбнулся Чуя. — Я ему сам расскажу, что ничего у нас не было и быть не могло. — И он с угрожающей ухмылкой скрестил руки на груди. Волосы на голове Дазая чуть не подняли шапку. — Ты... Что сделаешь? — испуганно переспросил он. — Да ничего особенного, — продолжал улыбаться Чуя. — Просто отвезу тебя к нему и расскажу, что у нас ничего с тобой не было. Мне-то он поверит. — Да как тебе такое в голову взбрело?! Ты в своём уме?! — от испуга Дазай совсем протрезвел. — Не-ет, нет, ты что! Тебе туда нельзя! — усиленно замахал он руками. — А что ты так переполошился? — спокойно двинул плечом Чуя. — Боишься, что я узнаю где ты теперь обитаешь? Тебе другого бояться надо, бойся вот в таком состоянии на улицу выходить. Одарённый-то ты, конечно, одарённый, это да, но когда ты пьян, то дар твой весьма ничтожен. Откуда ты знаешь, кого повстречаешь на улицах, пока доберёшься? Значит так, — он хлопнул ладонями по ковру, на котором оба сидели, — я тебя с кладбища утащил, я тебя и до дома доставлю. И это не обсуждается! — Чуя, ну пожалуйста, — Дазай заломил руки, — я не могу, я не имею права! — Ты боишься, что он тебя убьёт, за то, что ты раскрыл его штаб-квартиру? — бровь Чуи слегка приподнялась. — Ну конечно, чего ещё можно ожидать от нелюди, которой всё равно скольких человек убить, одного или несколько миллионов. Ты глупец, если думаешь, что он тебя пощадит, когда поймёт где ты был. — Ничего он не поймёт, — заявил Дазай, — и не такой уж он и убийца, каким ты хочешь его представить. Он никого не хотел бы убивать, если бы... — тут он запнулся. До него вдруг дошло, что никто кроме него в мире не владеет этой страшной тайной. Тайной, доверенной ему Фёдором в минуту откровения. Это была большая тайна об эсперах, и доверять её ещё кому-либо было нельзя. Хотя, с другой стороны, если то, чего хочет Фёдор, сбудется, то получается, что и Чуя, и Ацуши, такой милый невинный мальчик, они оба погибнут. Либо переродятся в обычных людей, без каких-либо способностей. Хотя нет, с Чуей это не получится. Почему Дазай раньше об этом не подумал? Он поднял глаза на Накахару: — Чуя, ты позволишь мне позвонить с твоего телефона? — и тут же поспешил объяснить. — Я просто свой дома оставил. — Чтобы твой милёнок тебя не выследил? — ухмыльнулся Чуя. Дазай был сама воплощённая невинность. — Ну, а ты как думал? Я что, на кладбище ради встречи с тобой пошёл? Откуда же мне было знать, что и тебя там чёрт носит в одно время со мной? Да я вообще на кладбище не специально ходил, я домой возвращался, у меня вообще другие дела были. — Какие это у тебя могут быть дела среди ночи? И как это он тебя отпустил? Не знал, значит, что ты уходишь? — Нет, — помотал головой Дазай, — он был занят, а я не хотел его отвлекать. Чуя прищурился: — И чем это таким интересным он был занят, что меньше чем через неделю совместной счастливой жизни его любимый сбегает от него посреди ночи? Дазай был до крайности изумлён. — Откуда ты знаешь, сколько мы с ним вместе? Ты что, следишь за мной? Тебе не даёт покоя, что я ушёл из мафии? Но я не буду туда возвращаться. Не хочу и не буду! — упрямо закончил он. Чуя опять сел в кресло, выдвинул ящик стола и достал оттуда сигарету. Стоит ли говорить, что сорт, который он курил, был одним из самых дорогих. Дазай поморщился от запаха дыма и погонял его рукой. Он и раньше не любил эту чуину привычку, а вот Фёдор совсем не курил. — Так ты дашь мне позвонить? — он опять смотрел на Чую с видом мальчика-отличника, только что получившего награду за отличное окончание первого класса начальной школы. Чуя опять выдохнул дым, слегка оттопырив нижнюю губу, отчего струя пошла к потолку. Дазай проследил за ней взглядом. — Говорят, табачный дым вреден для хрусталя, — как бы между прочим заметил он, — хрусталь от него желтеет. Чуя посмотрел на него, и пожал плечами: — Велика важность! Куплю себе новую люстру, — он опять замолчал, и лишь продолжал выпускать длинные струи дыма на мерцающие между ними хрустальные подвески. Дазай встал. Он уже протрезвел и потому твёрдо держался на ногах. Он стащил шапку с головы, неловко помял её в руках, а потом развёл руками и сказал: — Ну что ж, позвонить, я так понимаю, мне не позволят. Ну тогда я... пошёл? А то он с ума сходит, наверное... Где я, да где я. — Дазай нервно хихикнул. — А отвозить меня не надо, я и сам дойду. И ты ошибаешься, никто меня не тронет, никому я не интересен, да ещё и ночью. Чуя хмыкнул: — Это в таком-то прикиде? Ну-ну! Неинтересен... Можешь думать так и дальше, — Чуя фыркнул. — Ты выглядишь, как отбившийся от тусы мажорчик. На такого любой грабитель купится. Они ж не знают, что кроме шмоток на тебе ничего нет и в карманах ветер свистит. Когда ты был одним из нас, у тебя баблишко водилось. А теперь оно у тебя только чужое! — Чуя удовлетворённо выдохнул, бросил окурок в хрустальную тяжёлую пепельницу в виде кристаллов льда и, сощурив глаза, победно скрестил на груди руки. Дазай вспыхнул: — Вот ещё мне здесь рыжие шлюхи не говорили, что я за пять иен продался! Не ожидал я от тебя такого, Слизняк! Чуя скрипнул зубами, пальцами рук до боли сжав резные подлокотники. — Повтори, как ты меня назвал... — ноздри его раздулись от гнева. Он чувствовал — ещё одна дерзость со стороны Дазая, и он не выдержит. Ещё будучи напарниками, они периодически обзывали друг друга даными когда-то кличками. Чуя обзывал Дазая Скумбрией (и это в лучшем случае), а Дазай Чую окрестил Слизнем, но если первый постоянно обзывал его рыбьей кличкой, да так, что тот уже привык и не обращал внимания, то Дазай кличку Чуи вслух произносил редко. Почти никогда, потому что рыжий настолько её ненавидел, что услышав её, абсолютно терял над собой контроль, да так, что едва Порчу не активировал. И если Дазай произнёс это слово вслух, то это означало, что суицидник крайне взбешён, что на людях он показывал редко. Накахара понял, что попал в самое больное место в отношениях Дазая с этим его... у Чуи язык не поворачивался назвать это гнусное для Чуи имя. Имя существа, которое получило то, что не должно было получить. И Чуя с ума сходил от бешенства и отчаяния, что допустил это. Этого просто не должно было произойти! Почему это случилось?! Почему?! А Дазай уже разворачивался к выходу, бросив напоследок: — Ни секунды больше здесь не останусь! Чтобы меня обзывать продажной шлюхой?!... Надо же, а сам-то кто! Но первого шага сделать не успел. Называть Чую, ставившего интересы мафии превыше самого себя продажным у Дазая, сначала предавшего мафию, а потом и Агентство, причин не было. Просто ему не было чем попрекнуть Накахару в ответ, а очень хотелось! Накахара был быстрым. Он двигался подобно порыву ветра, и Осаму даже не заметил, как этот порыв одним толчком уложил его на пол и прижал, крепко держа его запястья. Дазай не успел толком опомниться, как его губы были нагло захвачены в плен, не давая ни вдохнуть, ни отстраниться. От шока он опомнился довольно быстро и первым делом попытался укусить Чую за губу, но тот воспользовался моментом и проник в его рот своим языком, удерживая рукой подбородок, и не давая сомкнуть челюсти. В голове у Дазая вертелось множество вопросов. «Зачем?»; «Почему?»; «Как я упустил этот момент?»; «Только ли желание насолить Фёдору управляет Чуей?». Да, почему-то именно это Дазай посчитал причиной поступка Чуи. Желание насолить Достоевскому и ничего другого. Однако, долго размышлять он не собирался, воспользовавшись моментом, когда его руку отпустили, попытался ударить Накахару. Но тот ловко прижал его кисть коленом к полу, и только яростнее впился в его губы, покусывая их, и надеясь постепенно угомонить вырывающегося Дазая, а заодно умерить свой любовный пыл, который выдавал один хорошо ощущаемый Дазаем признак возбуждения ниже пояса Накахары. Дазай вдруг замер, позволяя Чуе целовать себя, и Накахара отпрянул, поняв, что тот что-то задумал. Карие глаза смотрели на Накахару с олимпийским спокойствием, словно провоцируя. Чуя всегда легко поддавался на провокации Дазая, поддался и сейчас. Он оттянул воротник его свитера и с силой впился губами в тонкую бледную кожу шеи Дазая, с трудом отыскав место между шрамами. Тот даже не дрогнул. — Знаешь, а тебе чертовски идут эти шмотки, — хрипло выдохнул Чуя, оставляя на бледной коже след от своих зубов, яркий и болезненный. — Они скрывают твоё уродство! — он шумно выдохнул сквозь зубы. Как же прекрасен был без бинтов этот изрезанный распутник! Как давно Чуя мечтал увидеть эти шрамы и как же старательно их от него всегда прятали! Ни одна живая душа не знала, как давно и как сильно Накахара хотел оказаться с ним вот так, один на один, без этих мерзких бинтов, окутывавших это тело, словно чешуя какого-то доисторического чудовища, словно средневековые латы, скафандр, чёрт возьми! Если бы только Чуя был уверен, что его не отвергнут, они бы давно были вместе. И теперь ему было невыносимо больно, что рядом с Осаму не он, а другой, который... Да он ноги ему не достоин целовать! Как, как Чуя это пропустил? Как он мог такое прошляпить? Вот не зря его шляпой обзывали! Таков он и есть, иначе он бы из кожи вон вылез, но не допустил бы этого дурацкого союза! Накахара, тяжело дыша, глаза в глаза смотрел на лежащего под ним Дазая. Сколько раз в своих снах он видел его именно так, извивающимся под собой, вот только во сне он не лежал так отрешённо. Но ничего, Чуя своего ещё добьётся! — Наконец-то я это сделаю! — выдохнул Чуя ему в лицо. — Как же давно я мечтал об этом! Ты даже представить себе не можешь, мумия ты бесчувственная! Ты мне тут рассказывал, что мне недоступны человеческие чувства, ты заявлял, что я не могу любить! Благодарю за комплимент! — Какой комплимент? — выдавил ошалевший Дазай. — Моему таланту актёра, если ты за много лет так и не понял, что я люблю тебя, статуя ты бесчувственная! «Я не гей, я не гей!» — передразнил он. — Как же! А я верил как дурак, я всё кругами ходил, всё чувства свои показать стеснялся! А надо было в койку! Как ты эту Крысу! Я верил, что ты по бабам, а ты вон какой... Но почему с ним? Почему не я, а? Чем я хуже? Ну что ж ты не отвечаешь?! Я что, прокажённый или рылом не вышел?! Или у меня мало бабок, чтобы обеспечить тебя, если вдруг так случится, что ты их не заработаешь?! Чуя по ходу разговора совсем рассвирепел. Он столько лет носился с мыслью, как он признаётся в любви своему напарнику, что даже думать не хотел об отказе. Он не ожидал такой реакции на свои слова, теперь он видел, что его, похоже, игнорируют. Но как же так?! На виске у него вздулась и пульсировала жилка, ноздри раздувались от гнева. Не в характере Накахары, привыкшего всё в жизни брать наскоком, действовать медленно, долго и осторожно, постепенно развивая отношения, как это случилось у Дазая и Фёдора. И вот теперь, получив от ворот поворот, Накахара был обескуражен. Дазай молчал. Услышанное для него было как обухом по голове. Такое у него не то, что в голове не укладывалось, в самом жутком кошмаре не снилось. Пожалуй, это было одно из немногих мгновений, когда ему было действительно страшно, но он всегда был хорошим актёром, и при Чуе ни за что бы не позволил себе слабость. Те слёзы, что он не смог сдержать недавно, были даже для него неожиданными, он считал, что эмоции не смогут взять верх над ним, но видимо слишком сильно было то напряжение, с которым он в последнее время жил. Он жалел теперь, что не удержался, но контролировать себя тогда не смог. Лицо Накахары исказила злобная гримаса и он одним рывком разорвал тонкий чёрный свитер сверху донизу, удовлетворенно хмыкнув, когда его взору открылась бледная, покрытая блестящими шрамами кожа. Теперь в глазах Дазая заплескалась ненависть. Никто не смел так просто смотреть на его отметины, оставленные неудачными попытками покинуть этот мир, но он продолжал молча прожигать Чую взглядом. А тот опять накинулся на него с поцелуями, хотя Дазай не отвечал, просто позволял себя целовать, лёжа безучастно, как колода, пока Чуя пытался его расшевелить. Он продолжал целовать его шею, ещё более грубо и сильно, всасываясь в нежную кожу, и в эти его шрамы, намеренно стараясь причинить Дазаю как можно больше боли. Дазай понимал, отчего тот так сатанеет. Теперь он понимал. Чуя ведь был почти трезвым, и то, что он здесь высказывал, диктовало только одно чувство, и имя ему было РЕВНОСТЬ. Да, именно так, она единственная сейчас руководила Накахарой, затмив его разум, поглотив здравый смысл и толкая на то, что он делал теперь. А тот и не думал останавливаться. Рыча от накрывшего его возбуждения, он покрывал торс Дазая поцелуями и засосами, терзал губами его несчастные соски, а губы Осаму уже давно были искусаны до того, что потеряли форму. Парень понимал, что лучшее, что он сейчас может сделать, это лежать, изображая бревно. После того, как бесплодные попытки вырваться ничего не дали, он просто лежал на ковре и пытался выбрать момент, когда вырваться всё же станет возможно. Чуя расстегнул свои брюки и достал оттуда давно уже колом стоявший член. — Ну, посмотри! Разве мой хуже, чем у него? Ну скажи, хуже?! Хуже или нет?! Дазай закатил глаза к потолку. Вот, чёртова люстра! Глаза б её не видели, до чего бесячая! Вот бы она упала, да прямо на голову этому насильнику! Никогда Дазай не ожидал, что под маской из яда и ненависти на самом деле у Чуи скрывается к нему совсем другое. То, что Дазаю было и даром не нужно, и взамен на это ему было нечего предложить. Сердце тоскливо сжалось от мысли, что сейчас произойдёт, если он не вырвется. Это лабораторное творение создавали изначально существом огромной физической силы, несмотря на внешнюю худосочность, именно поэтому вырваться от него никак не получалось. Так, главное теперь, это взять себя в руки и не показывать эмоций, он же только этого и хочет, рыжая мразь! — На руки не дави, больно же! — подал голос Дазай. — А говоришь, что любишь! Любимым больно не делают. Отпусти... — он посмотрел на Чую спокойно и бесстрастно, будто был хозяином положения, и тот, неожиданно смутился под этим взглядом, как бы признавая право Дазая на это. Его острые колени чуть дрогнули и Дазай, заметив это, продолжил давить. — Ты хочешь меня? Так к чему это насилие? Я у тебя дома, ты здесь хозяин, и если нельзя по-другому, то я могу дать тебе то, что ты хочешь. Пусти, и больше не порть мою одежду, я сам! На секунду Чуя замер. Первым его порывом была готовность согласиться, но слишком уж он хорошо знал владельца этого прекрасного изрезанного тела, этих глаз цвета виски, этих прекрасных тонких изящных пальцев... Для него Дазай с первого момента их знакомства был совершенством до кончиков ногтей. Даже шрамы на его теле он втайне считал украшением, страстно желая их потрогать, но вот вслух Чуя в жизни не признался бы в этом. Именно поэтому он всегда язвил по поводу шрамов Дазая. Даже сейчас сказать правду он был не готов. И больно уж подозрительным было это внезапное согласие. Нет ли здесь подвоха? А что, вполне в духе Дазая! Сколько раз им приходилось говорить на разные темы, попадать в разнообразные ситуации, всегда Чуя оставался одураченным. Нет, он отнюдь не был глупцом, и доверчивым простачком он тоже не был. В противном случае, не занимать бы ему тот пост, который занимал в мафии. Он был одним из пяти её глав, а то, что дурак бы туда не попал, не нуждалось в комментариях. Как бы не хотелось признавать Чуе, но приходилось признать, что Дазай был умнее, хитрее и изворотливей его самого. Поменяв уже третью организацию, этот суицидник всё же ухитрялся оставаться как бы сам по себе. Хотя, похоже, не в этот раз. И это тоже Чую бесило. Из своих наблюдений за этими двумя он понял, что пока был занят одним срочным поручением от самого Мори, ему пришлось пропустить момент возникновения между ними настоящего чувства. А ведь он так старался! Просто верить не хотел, что между ними вообще что-нибудь может быть, ведь эти двое всегда терпеть не могли друг друга, плюс, оба были парнями. Потому он и ослабил контроль, Дазай же всегда был бабник!... — Ну зачем же тебе самому трудиться? — Чуя проглотил вязкий комок, в горле внезапно пересохло. Он стоял коленями на руках Дазая а его напряжённый член, подрагивая, вздымался из расстёгнутой ширинки чёрных кожаных брюк Накахары, всей своей немаленькой длиной желая одного — войти в тело Дазая, овладеть им, наконец, и брать, и брать его, сколько сможет... И плевать, что тот не хочет, Чуя слишком долго ждал, пока этот обманщик раскроет свою настоящую суть! Мерзкий лжец! Лжелюбитель женщин! Всё в Чуе, каждая клеточка тела, желала наказать его за эту ложь. Ну, сейчас, вот только брюки с него содрать, и... И тут вдруг в тишине особняка раздался звук звонка у входной двери. От неожиданности Чуя вздрогнул. Кому это понадобилось припереться к нему в такой час? И надо же, как не вовремя! Как раз, когда должна была осуществиться его давняя страстная фантазия. Он немного приподнялся, собираясь встать. Дазай тут же быстро выдернул правую руку, и схватив с письменного стола, стоящего рядом, тяжёлую хрустальную пепельницу, собрав все силы в онемевших пальцах, ударил Чую по затылку, где не было шляпы. За каким чёртом рыжий не снимал её в доме, знал только он сам, и носил её низко надвинутой на брови, оставляя затылок незащищённым. Этим Дазай и воспользовался, и через миг уже отбрасывал от себя полубесчувственного бывшего напарника, теперь так неожиданно ставшего врагом. Накахара, как ни странно, не потерял сознание, когда тяжёлый угловатый кусок хрусталя опустился ему на голову, вонзая свои острые углы в его плоть. Видимо виной была нечеловеческая природа Чуи, поскольку обычный человек тут же умер бы от такого удара, раздробившего бы ему затылочные кости. Но кости Чуи остались целыми, хотя всё же, этот удар получился слишком силён, острые грани хрусталя, словно зубы хищника вонзились в плоть, проделав там довольно большие раны, которые сильно кровоточили, но для эспера уровня Чуи были сами по себе не слишком опасными, только оглушили его. В результате, полуоглушённый Чуя теперь лежал на своём роскошном ковре, пачкая его своей кровью и безуспешно пытаясь встать. Дазай не стал терять ни секунды. Плевать, кто там пришёл, он отобьётся ножом Фёдора! Осаму подхватил шапку, проверил, не выпал ли нож, вытащил его из кармана и раскрыл. Вихрем пронёсся он через все двери, пока хозяин дома не успел очухаться и, распахнув входную дверь, вылетел на улицу, в предутренний йокогамский туман, и чудом не споткнувшись, спрыгнул со ступенек крыльца прямо на панель тротуара. Разогнавшись, он чуть не влетел в стоящую возле тротуара напротив входа чёрную «Хонду». Едва он успел притормозить, и ещё не успев сообразить, откуда здесь взялась именно эта машина, как дверца её распахнулась и до боли знакомый и родной голос произнёс: — Запрыгивай скорее и поехали, пока этот чёртов Гравитатор не помешал. На него полыхнуло фиолетовым пламенем, от которого у Дазая перехватило дыхание и горло сдавило спазмом. Он не заставил себя долго упрашивать, миг — и он захлопывал за собой переднюю дверцу машины, падая рядом с Фёдором, который резко ударил по газам, рванув с места. Из дома следом за машиной так никто и не выбежал.