Влюбиться во врага

Вселенная! Что же ты молчишь и знака не подаёшь? Не слышишь, что ли, как беззвучно вопит душа, тебе же звук не нужен! Ты и так знаешь, где гнездится боль и от чего она. Ты знаешь, как её унять, так помоги же! Ни вино, ни работа, адова работа, не помогают унять её. Ни рассветы, ни закаты не убивают её. Ни вопли умирающих, ни грохот разрушающихся зданий, разрушаемых его прикосновениями, ни вздыбленная земля, ни опрокинутое небо, ничто не в состоянии убрать, утихомирить эту злую боль, доводящую до безумия... Уже полгода, целых полгода, с начала прошлого ноября, эта боль свила гнездо в сердце Чуи, запустила в него свои цепкие когти, завязала мозг неразвязным узлом, впилась клыками в душу и высасывает из тела жизнь. И, что самое страшное, она не какой-то абстрактный фантом, она вполне материальна и осязаема. У этой боли есть имя, у этой боли есть лицо. Красивое лицо, гордое, породистое. И имя под стать — Осаму... И в кого Он такой, сын неизвестных родителей, обладающий способностью связывать, обнулять любые способности любого одарённого, брать их в плен, как сажают на цепь опасного зверя? Он и его сердце скрутил, словно на цепь посадил. Влез в него червём, и вгрызается в его больную плоть, и ничем не выгонишь Его оттуда, ничем не уберёшь. Сколько, сколько ещё будет вот так?! Чуя боится засыпать, хотя раньше никогда проблем со сном у него не было. Боится, что когда уснёт, его опять придёт мучить и пытать эта боль. Она придёт вся такая красивая и манящая, любимая и недоступная, придёт и скажет... Скажет, как всегда, когда снится, с этой своей ехидной улыбочкой: — Неужели ты всерьёз думал, что я буду с тобой жить в этом твоём золотом кошмаре? Да пошёл ты в жопу, Чу-у-уя! Лучше убей, но не липни, липучка ты рыжая! Отъебись, ты, мелкий задохлик! Ненавижу тебя, суку, больше всего на свете! Бесишь ты меня! Убей меня! Убей! Убей, я жить не хочу! Слышишь, ты?!!! Боль хватает его за грудки, трясёт и даёт ему пощёчины, от которых больно даже во сне, и Чуя кричит и просыпается. Один, в пустом доме, где до сих пор эхом звенит этот крик, отражаясь от стен. «Золотой кошмар» – вот как обозвал этот дом Осаму, эта утончённая бинтованная тварь. Он опять носит эти свои долбаные бинты, без которых Его тело так прекрасно, что не хватает воздуха в груди, глядя на Него. Один лишь раз удалось сорвать мимолётный поцелуй с этого тела, да ещё один с Его прекрасных губ, когда Чуя не хотел, чтобы тот сорвался обратно, в обморочную бездну. Накахара сам тогда чуть в обморок не грохнулся от счастья, но об этом никто и никогда не узнает. Чуя – бывший уличный гопник-«янки», в прошлом предводитель банды «Овец», матерщинник и куряга, любитель выпить, вспыхивающий как спичка от малейшего повода и без повода, оказывается тоже может любить и мучиться от того, что эта любовь для него осталась без ответа. «Мелкий задохлик»... Ну да, это всё чего он достоин из уст Дазая. Он же не шпала, как эта Крыса, и отца такого у Чуи нет. Он вообще никогда не знал родителей. Наверное, они у него всё же были, хотя бы биологические. Откуда-то же взялось вот это низенькое и щуплое тело, с огненными волосами и голубыми глазами, которое Чуя так ненавидит, но изменить не может. Если, конечно, это тело не создали искусственно в той самой лаборатории, как вместилище для сущности бога Огня. Создали, дав ему такую силу и мощь, что он мог бы при желании смести с лица земли весь этот паршивый городишко, да и саму Землю взорвать к ебеням собачьим. Вместе с Ним... Сколько раз Чуя проклинал своих возможных создателей за то, что они не дали ему нормального роста. В самом деле, ну прямо смех какой-то! Видно, они ради издевательства создали вот такой вот парадокс — хиленькое тельце с такой громадной силищей внутри. У той Крысы хотя бы с этим всё в порядке — рост, лицо, волосы чернее ночи, глаза... Эти грёбаные глаза, два фиолетовых кристалла самой сложной и дорогой огранки. Нет, Чуя понимал, за что можно было влюбиться в эту русскую тварь. При всей своей ревности он не был слепым, и прекрасно видел все достоинства соперника. И пусть Дазай сколько хочет говорит, что разлюбил свою Крысу. Ничего в нём крысиного нет, и если бы не он, Чуя... Он-то надеялся, что раз злодейка-судьба дала ему в руки такой козырь, как происхождение Достоевского, на то, что Осаму узнав правду, и рассорившись с Фёдором, отдаст себя в его, Чуины, руки и будет с ним. Вместе. Хотя бы русскому в отместку, но... Он по многу раз прокручивал в мозгу снова и снова то, что тогда случилось. Он катался по своей роскошной кровати, хватаясь за одеяло руками и зубами, плача и крича от невыносимой, почти физической боли. То самое одеяло, в которое заворачивал Его. Накахара сам заворачивался в него, как в кокон и этот кокон сотрясался от рыданий. И ему было плевать на то, что эта Крыса, возможно, всё видит. Дазай рассказал ему тогда, каким образом Достоевский узнавал, что происходило в доме Накахары, но как же Чуе теперь на это наплева-а-ать! Он только не хочет, чтобы камеры в его доме фиксировали его искажённое болью лицо, залитое слезами бессилия. Никто не должен видеть его слёз, никто! Да и сами камеры демонтировать ни к чему. Пригодятся ещё, мало ли. Может, всё же удастся хоть как-то вырваться из этого неразрывного кольца, из этого прошлого, которое застряло в сердце и торчит там, как копьё, которое так просто не вырвешь, так как вырвать его можно только вместе с сердцем. ...Они привезли полуобморочного Фёдора от пристани к штабу «Крыс», сгрузили его на руки патлатого дурачка с забинтованной головой и отъехали. Оба ехали молча. Дазай уставился куда-то в район собственных колен невидящим взглядом, Чуя время от времени косился на Него, но молчал. Не хотел торопить события. Пусть очнётся, подумает, переварит всё случившееся. Ему сейчас нелегко. Хотя, безусловно, так хочется сейчас заехать в какой-нибудь тупик, схватить Осаму в объятия и целовать, и ласкать везде, не пропуская ни одного участка тела, пока Он не улетит на самый пик наслаждения, до крика, до слёз, до обморока! Но — нельзя. — Куда ты меня везёшь? — спросил Дазай, не меняя позы. Всё тот же застывший взгляд, только губы шевелятся, ни один мускул не дрогнул, кроме них. Прямо, как на похоронах, чуть не фыркнул Чуя, но сдержался. Промолчал. Понимал, что для Дазая, может быть, всё так и есть. Он хоронит свою любовь. И надо дать ему время, чтобы переболело. Тогда Чуя спросил, куда хочет Дазай, и высадил Его там, где Он сказал. Это потом он понял, что как раз этого делать и не следовало. Надо было сразу, и пусть бы потом и кричал, и плакал, и бился. Да хоть об стену головой! Но сначала надо было скрутить — физической силой не обделили его создатели даже и без применения способности — и трахнуть Его тут же, в машине, пока не очухался. А он вместо этого сантименты разводил. Дурак! Упустил такую возможность, хотел быть благородным, а на хрена?! Всё равно для этого бинтованного чудовища он был и остаётся мелким задохликом, и рыжим пиздёнышем, и... Кем Дазай только не называл Накахару, когда спустя месяц (Чуя честно выждал!) он встретился с Дазаем и предложил ему, Одинокому Бродячему Псу, быть вместе. А хуже всего было то, что ему заявили, мол, «лучше умереть, чем быть с ним, Чуей». А свою Крысу Дазай не разлюбил, врёт! Не получается у Него. И у Крысы не получается. Чуе это абсолютно точно известно. ...Накахара поехал к этой Крысе через четыре дня после того, как переправил её с горящего судна к ней, в её нору, ближе к обеду. Добился, чтобы его приняли эти, прости Господи, «Крысы», точнее их главарь, ещё слабый, с глазами в чёрных кругах, привёз вещи Дазая. Чуя честно думал, что возвращает их хозяину, он же не знал, что Дазая не было в той норе. Когда русский понял, что ему возвращают вещи Дазая, которые он ему подарил, то попросил своего странного слугу с бинтами на макушке принести сюда старый плащ господина Осаму и отдать его посетителю, а затем добавил, что ему чужого не надо. Пускай посетитель забирает вещь и делает с ней всё что хочет, ему безразлично, где сейчас находится господин Дазай. А затем отвернулся и попытался незаметно «удалить из глаза попавшую соринку». Он думал, Чуя не видит, а тот как раз обернулся и окликнул Фёдора, сообщив ему, что он здесь не только для того, чтобы вернуть вещи, но ещё хотел предупредить, что это место небезопасно, так как сюда в это время направляется мадам Коё со своими людьми, и лучше будет, если Фёдор свалит отсюда, пока его не схватили. За это сообщение Чую даже не удостоили взглядом, просто дали уйти. А онэ-сан потом долго ругалась, что прибыв на место, она и её люди ничего, кроме пустых стен не обнаружили. Чуя лишь выполнял очередной приказ босса: беречь его сына любой ценой. И Накахара его исполнил. Интересно, этот Крыс тоже кричит и плачет по ночам? Если, конечно, жив. Ведь с той поры Достоевского больше нигде в городе не видели и его «Крысы» тоже никак себя не проявляли. Все думали, что они свалили из города и вроде не было причин в этом сомневаться, но... Что-то грызло Чую изнутри, не давая успокоиться. Где-то в глубине души Накахара чувствовал, что тот так просто от Дазая не откажется, раз уж проявил заботу... Именно поэтому он тогда, как дурак, пошёл искать эту хрень бинтованную. Он же знал, знал, что его снова пошлют и всё равно пошёл! Надеялся, что после того, как исчезла, растворилась в воздухе эта мразь в белой шапке (ах, простите, босс! Ваш многоуважаемый отпрыск, чтоб ему сдохнуть, крысе глазастой!), у него появился шанс. Шанс на счастье, такое маленькое, крошечное бинтованное счастье, вечно валяющее дурака и творящее все эти суицидальные попытки, играя на публику. Вечный Шут. Такой прекрасный, любимый и ненавидимый одновременно. И почему Чуя не переспал с Ним тогда? Пусть насильно, пусть так, но они были бы вместе. Накахара никуда бы Его не отпустил. А Осаму побесился, побесился бы, да и, глядишь, попустило бы Его. А какая из них могла бы выйти пара! Повелитель Гравитации и Нейтрализатор... Да с этим мир можно было бы перевернуть, только на хрен это нужно, им бы и так было хорошо вдвоём. Кого он обманывает? Не было бы, ни разу не было бы. И никого бы там не попустило. Бродячий уличный пёс по имени Осаму Дазай в клетке не живёт. А в золотой клетке — так уж точно! Онэ-сан, вся кипящая от злости, возвратилась на базу после неудачной попытки захвата Достоевского и встретив в офисе Чую, рассказала ему, кого она там нашла. Когда она со всей своей бандой примчалась в штаб-квартиру «Крыс Мёртвого Дома», то не нашла там никого. Ни единого члена этой грёбаной крысятни там не было. Гулкое эхо билось в стенах подвалов, отражаясь от стен комнат. И ничего, ни единой крупинки, свидетельствующей о том, что там были люди. Чисто, как в больничной операционной, даже слишком чисто. Только эта неестественная для подвалов чистота и могла быть знаком того, что ещё совсем недавно здесь не было пусто. И как они успели так быстро смыться и следов не оставить? Как вылизано, сказала тогда Коё, прибавив, что в одной из комнат они нашли сидящего на полу человека. Чуя при этом заинтересованно вскинулся, сделав замечание, не трупом ли был тот, кого они нашли, но Коё покачала головой. Нет, он был жив, здоров и рассудок, вроде, тоже имел ясный, хотя это спорный вопрос. Накахара тогда загорелся посмотреть на живую Крысу, оставленную видимо, чтобы прикрывать отход основной организации, ведь это же такая удача, захватить живого врага и выпытать у него всё, но... Коё как-то странно посмотрела на Чую и сказала, понизив голос, что человек этот был Дазай. Он сидел на голом полу, закрыв лицо рукой, из-под которой вытекло несколько слезинок. Услышав чужие шаги, он тут же быстро отёр их, так что никто их и не успел заметить. Никто, кроме возглавлявшей группу Коё, обладающей поистине дьявольским зрением и змеиной внимательностью. Рядом с ним валялась кучка одежды. Какой такой одежды? Очень дорогой и модной, Коё несомненно разбирается в таких вещах, как и каждая женщина. На все вопросы Дазай лишь отшутился в обычной своей манере, но Коё поняла, что для него, как и для неё, стали неожиданностью эти подчёркнуто опустошённые комнаты. Она могла бы захватить детектива и привезти в офис «Mori corporation», но у них же, вроде как, перемирие и это выглядело бы нарушением статуса. Коё всегда была мудра и осторожна, и предпринимать такие действия, которые заведомо могли быть дурно истолкованы, было не в её правилах. Она не знала, кем был Фёдор для Мори и ей не надо было этого знать. Она лишь знала то, что знал весь город — Дазай и Достоевский до недавнего времени были вместе. Можно было бы подумать даже, что он специально оставлен здесь, чтобы прикрывать отход, но эта одежда и мимолётные слёзы заставили её думать иначе. Да и Дазай сказал, что сам появился лишь перед её приходом, абсолютно случайно, хотя она сразу и не поверила ему. Чуя тогда подтвердил Коё то, что, насколько он знал, Дазай и Фёдор порвали, правда откуда это знает, не сказал. Он сказал только то, на что так сильно надеялся. А вернувшись к себе домой, раздолбал к херам ту самую, раскритикованную Дазаем, люстру в своём кабинете, а потом напился как свинья, и пьяный свалился и уснул на полу, прямо на осколках. А потом ловил на себе косые взгляды и подчинённых, и начальства, которые благоразумно сохраняли молчание по поводу порезов и царапин на лице Накахары. Прекрасном тонком лице, с гладкой белой кожей, без единого пятнышка. Оно было очень красиво, это лицо, только всех пугала эта красота. Только Его не пугала. Не пугала и не привлекала. Ему вообще было плевать на эту красоту точёных черт лица Чуи, на изящные линии хрупкого тела, на утончённые пальцы в чёрных перчатках, украшение сильных жилистых рук, на глаза небесного цвета, откровенно молившие о взаимности и так её и не дождавшихся. Убил бы, гада и сам бы рядом издох. Ему же не жить без Него, он как собака без хозяина. Чокер, запертый Дазаем на шее Чуи, навечно закрепил эту истину. Накахара тогда прямо посреди улицы на коленях умолял Его освободить от этой привязанности, но Он лишь развёл руками: «— Рад бы, да нельзя! Ключ-то давно потерян. А разве малыш Чуя не может сам своей силой и способностью разорвать этот жалкий ошейник? Наверняка ведь для Чуи это пара пустяков, не правда ли? Неправда... Ну-у на это у Дазая есть... волшебные отмычки! Что, и это не подходит? Ну тогда отвали, Чуя, и не морочь занятому человеку голову, у него и без тебя дел по горло, а тут ты со своей любовью лезешь! Отойди с дороги и страдай своей хернёй молча! Да, и желательно подальше от него, Дазая, дышать мешаешь. Что? Ты же не душишь, даже шеи не касаешься? Да рядом с тобой воздух, знаешь ли, как бы это сказать... тяжеловат! Ну да, если уж совсем откровенно, то ты куча дерьма и дерьмом воняешь, и лучше сдохнуть, чем жить всю жизнь, нюхая это. Извините, Накахара-сан, но на правду не обижаются! Что?! Что ты сказал, гадёныш?! Не смей его так называть! Буду хватать, и не только за грудки! Я тебя ещё за яйца схвачу и оторву на фиг! Нет, нет, господин полицейский, здесь ничего не происходит, просто вот человеку плохо стало, и я всего лишь пытался его поставить на ноги! Нет, не надо скорую. Нет, всё уже выяснилось. Да, конечно, всё уже в порядке, да. Всего доброго!» Полицейский козырнул, сверкнув на прощание из-под низко надвинутого козырька фиолетовыми глазами, и ушёл, оставив их одних посреди зимней улицы. Глаза! Вот оно что! Вот что не давало Чуе покоя всё это время — глаза! Форма, какой бы она ни была, делает людей безликими копиями друг друга, но эти глаза не спрячешь ни под какой формой и ни с чем не перепутаешь. Вот, значит, кто был этот странный полицейский, так неожиданно возникший там, где полиция предпочитает держаться подальше! Чую прямо подбросило на кровати. Полицейский! Полиция Йокогамы слишком хорошо знала, кто такой Накахара. И Дазая там тоже хорошо знали. Знали, и не вмешивались ни в какие дела между представителями двух эсперских организаций, пока полицейским бы это не приказали. Мафия, не мафия, а без приказа лезть в разборки эсперов дураков нет! Если только ты сам не эспер. В горле перехватило дыхание, мозг стрелой пронзила мысль: ЭТОТ ПОЛИЦЕЙСКИЙ НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ПОЯВЛЯТЬСЯ ЗДЕСЬ. Просто не должен, и всё. ПОТОМУ ЧТО ЭТО БЫЛ НЕ НАСТОЯЩИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Чуя соскочил с кровати, слёзы моментально высохли. Он ринулся из спальни прочь, грохнулся на пол, запутавшись в одеяле и смачно выругался, ушибив себе локоть. Выпутался, отфутболил ногой в угол альпаковое перуанское одеяло, стоившее бешеных денег, и пулей понёсся в кабинет. Там он бросился к столу и включил компьютер. Где, где же сейчас Он, где Дазай? Ну давай, ищи, железяка хуева, что ж ты тупишь, зараза, за тебя такое бабло ввалено, а ты выделываешься, как целка в третью по счёту брачную ночь. Где эта бинтованная хуйня, об одном воспоминании о которой сразу делается такой стояк, что хоть стену пробивай?! Хоть он и знает, что ничего хорошего от Дазая не добьётся, но тело непослушное, что хочет, то и делает. И сердце тоже. Сидит на цепи, как дворовая собака, и миска с едой есть, и будка, вон какая шикарная, а оно не ест, не пьёт, не спит, всё скулит и скулит да воет. Вой, не вой, бедное ты сердечко, а хозяина тебе не видать. Наплевал на тебя твой хозяин. Другую себе выбрал собаку, которая Его собой прикрывала, а Он подумал, что хочет укусить, да и её тоже прогнал. А та собака теперь, небось, тоже мучается. Вон что стало твориться в городе! Похоже, что Крыс этот живее всех живых, и более того, смириться не может, что потерял хозяина. Эх, Дазай, Дазай, за что ж тебя так собаки любят, грёбаный ты дрессировщик... Наконец система поиска выдала на экран маленькую зелёную точку. Накахара посмотрел, где это, и на ходу цепляя плащ, понёсся вон из дома. Туда, куда вечно будет велеть ему сердце. Верное, собачье сердце, посаженное на цепь, крепче которой ещё не придумано.

***

Звуки, одни только звуки, весь мир стал как один лишь огромный звук, гулкий и пустой, как выпорожненная бочка. Он сначала думал, что оглох, потому что слышал только его, этот звук, заполняющий вокруг него всё пространство. Он поглощал собой все остальные звуки, давил на мозг, его бедный больной мозг, жестоко раненный одной только мыслью. ЗА ЧТО? Что он такого сделал? Почему его опять предпочли бросить, ну как же так? Бога нельзя предавать, это грех, это отступничество, в конце концов! А за отступничество положена кара, это же ясно как белый день. Хотя ему сейчас что день, что ночь — всё едино. Для него ни дня ни ночи нет, только одни сплошные серые сумерки, в которых ничего нет, кроме этого страшного всепоглощающего звука. Он только недавно понял, что это за звук. Звук разбитого сердца. Сердца, которое он у себя ранее полагал отсутствующим, но когда обнаружил, что оно всё же есть, и что он готов подарить его кому-то, он так и сделал. Не просто подарил — на золотом блюде поднёс. Никогда он раньше не делал так. Думал, нечего дарить, у Бога ведь не может быть сердца. Оказалось, может. И оно такое же, как и у тех, кого он призван наказывать за прегрешения. И оно не помешает ему довести до конца тот план, который он давно себе выстроил, и завершит во что бы то ни стало. А тот, кто мог бы помешать, только поможет. Поможет тем, что не помешает ничему. Хотя он и так не мешает. Он просто сидит осколком в сердце, как кусок ведьминого зеркала из старой сказки и не вырвать его никак и ничем, разве что само сердце сжечь. Он и пробовал, не получается. Думал, сможет жить без него, но человек, тот самый человек в белом халате, из его давних кошмаров, лишь улыбаясь качал головой, отрицательно махая при этом своим пальцем. Он снова и снова снился Фёдору и говорил, что Фёдор не бог и не демон, а всего лишь его несчастный ребёнок, и протягивая руки, умолял пойти с собой и больше не прикрываться именем Бога. После таких снов Достоевский просыпался в поту, с горлом, саднящим от надрывного крика. Верный Иван промакивал ему испарину и давал напиться, а Фёдор лежал и долго не мог отдышаться после каждого такого сна. Сна, в котором опять и опять приходил этот человек, плотью от плоти которого был сам Фёдор, и имя которого он никак не мог заставить себя произнести, настолько оно ему было отвратительно. Человек, до боли похожий на него, только много старше, хотя всё ещё красивый. Само воплощение греха, воплощение преступления, человек в белом врачебном халате который он надевал, когда выходил в город и хотел чтобы его не узнали, как мафиозного главаря. Бывший хирург, а ныне президент «Mori corporation», по совместительству босс Портовой мафии Мори Огай, его родной отец. Человек, из-за которого он вытерпел столько страданий в своём сиротском детстве и юности, человек, отобравший у него право на счастье, человек, являющийся его вечным проклятием. Из-за него рядом с ним нет того, кто растопил его заледеневшее на трескучем русском морозе сердце, отогрел его душу, заставил поверить в любовь. Фёдор не знал, что это будет так больно. Он думал, что откроется перед Дазаем, расскажет всё об отце после того, как вернётся с корабля с этой драгоценной для него папкой со списком способностей эсперов Портовой мафии, но его опередили. Осаму просветили раньше. Осаму не простил ему этой правды, такой простой и очевидной, что Фёдору оставалось только удивляться, как Дазай до неё раньше сам не дошёл. Он же столько лет лично знал его отца, да неужели же можно было не заметить? Объяснение было только одно — любовь слепа, а потому Осаму не заметил очевидного. Фёдор знал, что его могут возненавидеть за его происхождение, но всё же надеялся, что сможет объясниться. И потому с маниакальным упорством рыскал по городу следом за Осаму, стараясь всё время оказаться как можно ближе и выискать, выбрать момент, когда он смог бы сказать ему. Если его захотели бы выслушать. Правда, это было уже совсем не по-божески. Это было поведением обычного человека, которого бросили без объяснения причин. Но Достоевский уже не думал о статусе. Нет, он конечно пытался делать видимость какого-то величия, произнося вслух высокопарные речи о грехе и наказании за него, но с ужасом чувствовал, что эти слова только сотрясают воздух, так и не находя ни малейшего отклика даже в его собственной душе. Обратной дороги нет. Он понял это, ещё отдавшись Дазаю там, у него дома, когда думал, что сможет по-прежнему удержать контроль над ситуацией, но у него ничего не вышло. И теперь его наивные надежды были в пух и прах развеяны тем чувством, на которое он считал себя абсолютно неспособным. Простой человеческой любовью. Чувством, выросшим на пепелище ненависти, и имя которого Фёдор не просто мог теперь назвать, он хотел прокричать его во весь голос! Да так, чтоб мир содрогнулся... Он много раз пытался вырваться из мягких, но когтистых лап этого чувства, но теперь понял, что это бесполезно и просто отдался несущему его течению, лишь стараясь, чтобы его не расшибло о камни на берегу. Любимый... Никогда он не думал, что сможет вообще сказать это слово. Тем более, мужчине. Никогда не думал, что для него доступно это чувство. Да ещё и к кому — к Дазаю! Вот уж точно, верна русская народная поговорка: «Полюбится сатана, пуще ясна соколá!» Уж и сатана, точней не скажешь. Как сетями опутал его, цепями сковал, и окончилась для него несчастного теперь вольная волюшка. Вот уж, японец хитрожопый! А хотя, если на лица посмотреть — так Фёдор сам мало от японца отличается. Гены, чтоб их... Дазаюшка, так он называл своего возлюбленного, и Осаму, забавно спотыкаясь почти на каждом слоге, пытался повторить это. Они вместе хихикали над тем, как коряво у него выходило, а когда Дазай пробовал по-русски назвать его ласково Федечкой, то опять спотыкался, да так забавно, произнося это «Фэдэська», что Фёдор начинал хохотать без удержу. Он даже на спину падал от смеха и слёзы выступали на глазах. Никто и никогда не мог его так рассмешить. А его Дазаюшка накрывал его своим телом и прерывал этот смех нежным и затяжным поцелуем, постепенно переходящим в... Он прижимал к кровати тонкие обкусанные кисти, распиная его на ложе любви, как языческую жертву на алтаре, покрывал поцелуями всё его тело и оно дрожало, как натянутая струна, от всех Его прикосновений и ему их было мало! Осаму играл на нём, как Фёдор играл на своей виолончели, играл мелодию любви и игра эта захватывала их обоих настолько, что казалось, не закончится никогда. Он же видел, видел, что его действительно любят! И так было до того рокового вечера, когда Достоевский приступил к воплощению основной части плана для добычи этой папки. Она была нужна ему, кровь из носу нужна, но сказать о том, как он её добывать собирается, было нельзя. Дазай бы влез помогать и только помешал бы. Да и как Ему скажешь то, что так просто не вымолвить? Отец... Да будь он проклят, такой отец! Но какие нежные у него прикосновения. Там, в мафиозной машине, Фёдор с ужасом обнаружил, что ему эти прикосновения приятны точно так же, как и прикосновения его Дазаюшки. Оказалось, что всё это время его тело страдало безмолвно от того, что его ни разу не приласкал родной отец! Боже, как стыдно, как стыдно, как же так можно было отдаться этому чувству?! Это недопустимо! Он СИРОТА, и этим всё сказано, будь Мори хоть десять раз биологическим отцом. Щёки Фёдора жарко вспыхнули от стыда за свою невольную слабость. Человеческую слабость. Что-то слишком уж много в нём стало в последнее время человеческого. Он годами заталкивал всё это вглубь самосознания, но стоило лишь этому старому мерзавцу протянуть свои грязные ручонки, по локоть искупанные в крови и сделать такой жест, простой и вполне естественный со стороны ближайшего родственника, как он расплылся, словно кисель. И он со стыдом вспоминал, что когда пальцы этого грязного мафиози проводили по его волосам, ему захотелось прижаться к тёплому родному боку, зарыться лицом в шарф на груди и вот так сидеть, сидеть... Пока второе пришествие не наступит. А с другой стороны пусть бы прижимался Дазаюшка. И Фёдору было бы ничего больше не нужно, только бы грели его с обеих сторон родные люди. Что-то он чересчур размечтался. Ну прям, как сопляк какой-то. Да и местечко для мечтаний не слишком подходящее — узкий тупик на задворках домов, где почти вплотную сходятся стены, утыканные коробками кондиционеров и стоят мусорные баки. Рядом с ними, словно так и надо, криво приткнулось на куче хлама массивное мягкое кресло малинового бархата. Почти новое, даже не сильно потёртое. Возле него так удобно прятать свою одежду, пока он будет делать то, что давно уже мечтал. Только бы рука не дрогнула. И этот рыжий мелкий ушлёпок, мнящий себя японским богом, не подвёл. А ведь Фёдор так старался! Вот и вчера, когда они опять встретились на берегу, эти двое, ушлёпок и Он, его Любимый, Фёдор наконец решился и послал Ему сигнал. Но когда Дазай бросился искать источник сигнала, он снова поставил блок, выключив сигнал. Он понял, что не готов к встрече с Ним, что нужно сделать кое-что ещё, раз дела обстоят именно так, как они обстоят, а не так, как Фёдор напридумывал сам себе. Впервые у него случился такой промах из-за обладания неполной информацией. А как ты будешь ею обладать, откуда возьмёшь то, что запрятано так глубоко в душе, что хозяин информации и сам не знает, что в нём это есть. Человеческий фактор, обстоятельство непреодолимой силы. Его многие называли «Демон Достоевский» за то, что он умудрялся знать то, что казалось бы, знать невозможно, но оказалось и у этого умения есть предел. Он думал, что может читать в душах, но оказалось, что даже в душе любимого человека он не был в состоянии прочитать, насколько сильна Его любовь. Эти стихотворные строки, вырвавшиеся у Него на берегу! Он даже себе не представляет насколько похожи эти стихи на другие, намного более древние, стихи его народа. Там жена тоже хотела бы превратиться в чайку, чтоб полететь к своему супругу, князю русскому, попавшему во вражеский плен. Только он-то не в плену и Дазай не русская княгиня. Но о том, что вчера услышал, он поговорит. Сегодня. Сегодняшний день — решающий. Наконец-то он сможет развязать войну. Войну, о которой давно вынашивал планы, которой хотел и не хотел, но она была необходима. Этот священник уже сделал своё дело, он ранил Фукудзаву, чтобы потом, через эту рану его можно было заразить смертельным вирусом «Каннибализма». Теперь очередь за вторым участником любовного тандема, но эту миссию Достоевский не доверит никому. Он лично рассчитается со своим папашей, как давно уже о том мечтал. Вперёд! И прочь все сомнения. Боги не могут ошибаться!

***

Шлёп! Шлёп-шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп! Ого! Аж целых шесть «блинчиков» испёк! Ну, класс! Теперь можно и с Акутагавой посоревноваться, а то он вечно выигрывает. Как напечёт «блинов», так по четыре, по пяти сразу, а у Дазая больше двух никогда не получалось. И как он так умудрился в этот раз? Надо бы ещё повторить, может опять получится, ведь здорово же, он теперь может играть в «блины» лучше, чем раньше! Только эта игра успокаивает душу, заставляет ни о чём не думать. Кто бы мог подумать, что банальное бросание прибрежной гальки в воду, чтобы она подпрыгивая неслась над водной гладью, пока не утонет, так исцеляет от ненужных терзаний! Не сёги, не шахматы, не компьютерные игрушки, а простой запуск плоского камушка по траектории возможно более параллельной водной поверхности и подсчёт прыжков — кто больше! На первый взгляд казавшееся таким лёгким, искусство вычисления траектории броска оказалось весьма непростым. Но кажется, у Дазая наконец получится обыграть соседа, показавшего ему эту игру, и Дазай подивился, как он до сих пор не знал её. Он конечно понимал, что Акутагаве, бывшему портовому пацанёнку, такая игра знакома с детства, но она так успокаивает нервы и отвлекает от дурных мыслей, что и для взрослых пригодна. Ему было не стыдно играть в неё со своим бывшим учеником, а теперь, можно сказать, соседом, Акутагавой Рюноскэ, который «забегал на огонёк» к своему возлюбленному Накаджиме. Дазай понимал, что будет мешать этим встречам, и при разговоре с Фукудзавой о своём возвращении в агентство, попросился жить во «временно пустующую» бывшую комнату директора. Тот сперва поупирался, а потом, после какого-то звонка, уступил. Дазай даже не хотел думать, чей это был звонок. Ему хотелось жить в этом помещении, но если бы он услышал, кто попросил за него, то наверняка не принял бы этой уступки. Он догадывался об этом, но притворился, что не понимает причин такой благотворительности. В самом деле, какая разница, КТО это был. Всё равно этот КТО-ТО перед Дазаем так виноват, что эта мелочь неспособна искупить ТАКУЮ вину. Да и чёрт с ним! И с тем благотворителем, и с его прекрасным сынком, мать их в душу (кстати, где его мать?), он не хочет сейчас думать об этом. И не только сейчас, а вообще никогда. Он ощущал себя рыбой, выброшенной на берег, и как улитка на период жары прячется в раковину, затягивая отверстие тонкой плёнкой до первого дождя, так и он зарылся в свою нынешнюю жизнь, как в ракушку. Жил на автомате, совершая чисто механические движения. Иногда погружаясь в кошмарный сон, из которого его постоянно вытаскивала мягкая лапка Ацуши на лбу, когда он невольно будил своего бывшего подопечного, слышавшего за тонкой стенкой крики семпая во сне. Механически пережёвывал пищу, которой его угощали сострадательные соседи, выдавливая в ответ механическую улыбку благодарности. Без этих почти насильственных подкармливаний он совсем забывал бы поесть. После того, как он вернулся из штаб-квартиры «Крыс», не найдя там того, кого искал, он почувствовал, что жизнь словно остановилась. Она уже, однако, не была прежней, эта жизнь. От прежней жизни она отличалась тем, что ему не хотелось прекращать своё существование, которое он сам определял, как бессмысленное. И смысл был в том, чтобы найти Его. Найти и быть рядом. Всегда. И хрен с Ним, чей Он там сын. Он же не выбирал себе родителя. Вот он, Дазай, совсем родителей не знал и что хорошего? Хотя, уж лучше никаких, чем вот такой папаша. Не то чтобы он хотел оспаривать само существование Портовой мафии и её босса в частности, но просто предпочитал держаться от них подальше, по возможности не приближаясь на опасное расстояние. Кто ж знал, что существует одна причина, неразрывно связывающая всё это в узел, который нельзя ни развязать, ни разрубить. Надо просто жить с этим. И смерть — не выход. Он уже пробовал уйти через этот грёбаный выход и нашёл в конце выхода Чую! Бедный, бедный мелкий рыжий задохлик. Ну разве ж он виноват, собачка неприкаянная, что сердцу не прикажешь полюбить? Оно, бедное, не виновато. Вот кто как ляжет на душу, так и колом не выгонишь. И уж он-то Чую прекрасно понимает. Огрызается, насмехается, язвит, но в душе понимает. Сам такой. Когда они ещё жили в штабе «Крыс», Фёдор как-то раз, на вопрос, не жалеет ли Он о том, что они вместе, криво усмехнулся и произнёс по-русски фразу, смысл которой в переводе на японский означал, что даже нечистый дух может стать лучше прекраснейшего из прекрасных, если любишь этого самого нечистого духа. Правда перевод Он озвучил не сразу, ведь не слишком приятно сравнение с нечистым духом того, кого обидеть не хочешь, но после этого Осаму понял, что его действительно любят. Любят, несмотря ни на что, а может даже вопреки всему. И не потому, что он единственный эспер, с которым можно заниматься любовью без риска убить партнёра прикосновением, а потому что он единственный человек, чьё имя и фамилию можно произносить так, что они звучат как музыка. Заюшка-Дазаюшка, вот как Он называл его, когда Осаму дурачась напяливал на себя Его заячью шапку, белоснежную и мягкую, как пух. Он целовал Дазая, ухватившись обеими руками за уши этой шапки и говорил, что ему она идёт. А он смотрел в эти бездонные фиолетовые омуты, тонул и не хотел выныривать. Нет! Стоп! Не сметь! Не думать! Не вспоминать! Нельзя! Нельзя, иначе он с ума сойдёт. Разум штука хрупкая. Как и любовь. Чуть неловко повернешься, бац — и нету! А ты сиди потом голой задницей на осколках и удивляйся, почему так больно впиваются? И ни штаны не натянешь, ни с места не сойдёшь. Так и будешь сидеть на месте, как крачка в гнезде. Крачки... Сколько же их вьётся над заливом! — Крачки-крачки, мне бы ваши крылья! Я бы мог полететь высоко в небо. Там я увидел бы, что творится на земле, поискал бы моего любимого. Его украл рассвет, и сразу стало пусто. Я зову его, а он не откликается. Я жду его, а он не является. Найдите мне его, портовые крачки, слышите, иначе я с ума сойду от тоски! — Ну да, я его ищу-ищу, а он тут камешки кидает, да с птичками беседует, больше же нечем заняться, да? — проскрипел за спиной знакомый голос, заставивший Дазая вздрогнуть. Меньше всего ему нужен был именно этот голос в такой момент. И откуда только взялось это рыжее чудовище? — Чу-у-уя! — мгновенно Дазай весь подобрался, будто и не у него только что нечаянно вырвались вслух эти стихи. — А ты, я смотрю, не нашёл другого занятия, кроме как беседовать со мной! У тебя всё, или какое-то дело ко мне? Дазай сидел на большом плоском камне-голыше и задав свой вопрос, вставать не собирался. Гному надо, пускай сам и подходит, зачем-то же он сюда припёрся к нему. Осаму надеялся, что не для того, чтобы петь опять свои любовные песни. Он, вроде, в прошлый раз всё хорошо объяснил. Доступно. И чего ему неймётся? Развёл их с Фёдором, сам получил от ворот поворот, так нет же! Он теперь всё время будет вот так за ним таскаться? Достал! Или снова будет в мафию вернуться предлагать? Хотя нет, для этого босс нагрянул бы собственной персоной. Очень уж ценил его всегда господин Мори Огай, а теперь так особенно — родичи же! Дазай скрипнул зубами. Взял себе сыночка в мафию, так ещё и его туда нужно? Для полного комплекта, что ли? Дазай не сомневался, что тогда ни он, ни Коё не нашли Достоевского потому, что Мори успел предупредить сынка, и тот сбежал под крылышко к папочке, где и сидит себе затихарившись, как крыса в норе. А норы у крыс большие, он сам когда-то видел. Нору настоящей крысы, серой и огромной, величиной с кота. Её поймали и убили, а нору потом долго зарыть не могли. Большая была нора, много вёдер земли ушло на то чтобы засыпать её. — Ну, чего молчишь? Язык отсох, а, малыш Чу-Чу? Если нечего сказать, то пропусти тогда, я пойду домой, а то тут холодно становится, а я простудиться не хочу, меня лечить некому будет! Он поднялся с камня, сунул руки в карманы, и хотел пройти мимо застывшего на месте Накахары, у которого храбрости хватило только на первую ядовитую фразу, а теперь он стоял, вжав голову в плечи, будто получал выволочку от босса. Но когда Дазай поравнялся с ним, его скованный молчанием язык вдруг обрёл чувствительность и из горла вырвалась фраза: — Дазай, я пришёл сказать, что я был неправ. Дазай резко затормозил и развернулся на каблуках, умудрившись не свалиться на мокром прибрежном песке. Он по-прежнему руки держал в карманах, взглядом словно вбивая Чую в песок. Затем, в мгновение ока,Чуя даже не успел заметить как, но лицо Дазая преобразилось. Бровки мигом задрались кверху, прекрасные глаза цвета чёрного чая или дорогого коньяка округлились и засверкали, рот вытянулся трубочкой. Он всплеснул руками, слегка склонив голову набок, как маленький, изображая собой одно лишь воплощённое удивление. — Ну на-а-а-до же! — пропел он, издеваясь как всегда. — Караул, люди! Конец света! Конец света! Все срочно в убежище! Сейчас мы все помрём! Бог, сам великий недобожок Чуя-кун впервые в своей жалкой жизни признал, что он неправ! О нет! Я этого не переживу! Спасайся кто может, иначе некому будет надавать тебе щелбанов, о великий и грозный король гномов. Прекрасный Гномео останется один в этих развалинах и больше не сможет бегать и признаваться в любви, а задно делать попытки изнасилования бедного ничтожного Неполноценного! Ты же у нас всегда прав, о Чу-у-у-уя! Так как же так? Дазай, трагикомично заломив руки, согнулся, чуть ли не вдвое, и заглядывал снизу вверх прямо в лицо бывшему напарнику, приблизившись вплотную. А тот стоял побледневший, опустив глаза, держа руки в карманах и закусив губу. Стоял и был не в силах что-либо ответить, пока не почувствовал, как потекли струйки крови из прокушенной губы, увидев которые длинный усмехнулся и распрямился, бросив коротышке: — Что, нелегко тебе и всем вашим выдерживать Федькин характер? Небось, всю вашу мафию строит, стервец! По струнке у него ходите, придурки? Ну, так вам и надо, вы не заслужили другого принца. Ну и как себя чувствует Его Крысиное Высочество? Или ты не удостоен почётного права лицезреть высочайшую из всех крысиных морд? Длинные, странно тёмные, при рыжих кудрях, ресницы недоумённо взмахнули, обнажая какой-то по-детски беззащитный взгляд. Чуя слегка нахмурил брови, пробормотав: — О чём ты? Я точно знаю, что Достоевского нет в рядах мафии и никто из наших его давно уже не видел! Я сам его видел в последний раз, когда... Ты помнишь, когда мы в последний раз виделись, к тебе на улице подошёл коп? Ты лицо его видел, заметил его глаза? Дазай ошарашенно стоял, словно внезапно прозревший. Но тут же схватил Чую за плечи и сделав страшное лицо, прошипел: — Что я слышу? Малыш Чуя уже на копов перешёл? Ах ты, мелкий извращенец! Тебя так заводит полицейская форма, а? Ролевые игры любишь? И он, сняв шляпу, погладил Накахару по голове. — Ах ты мой барсучок-ролевичок! Я с тобой не сплю, так ты решил со скуки копа закадрить? Ну, значит, об их ориентации говорят правду, все менты точно мужиков любят, буду теперь знать, спасибо тебе за информацию! Он водрузил шляпу обратно и взяв обеими руками Накахару за щёчки, потаскал его слегка за них, приговаривая: — Ах ты мой маленький, ах ты мой рыженький! Ах ты ментовская подстилочка хорошая! Такого Чуя уже не мог вытерпеть, и перехватив бинтованные запястья, с болью и гневом посмотрел тому в глаза. — Я с тобой серьёзно говорю, а ты всё издеваешься, да шутки шутишь! Тот полицейский был не полицейский, это был тот Крыс, я просто не понял сразу! Дазай хмыкнул: — Ну конечно же не понял, где тебе! Ты же у нас всегда был глупенький и тупенький, с соображалкой у тебя всегда были проблемы! — Может быть! — неожиданно легко согласился рыжий. — Но теперь проблемы с соображалкой у тебя, а я хочу разъяснить, и ты даже не хочешь меня выслушать! Я думал, ты его не любишь, думал блажь, пройдёт, ведь меня же ты столько лет знаешь, а он... Горло от волнения перехватило спазмом и Чуя замолчал, проглатывая слюну. Дазай лишь горько усмехнулся в ответ на это. Каким жалким был сейчас этот несчастный Рыжик. И ведь не такой же и урод, когда от злобы не пыхтит. Может ещё повезёт, и он найдёт свою пару? А его сердце безоглядно отдано другому. И оглядываться лучше не пробовать, а то хуже будет. Внезапно из кармана донёсся короткий слабый сигнал. Сигнал, так давно им не слышанный, что он сперва даже было не поверил. Дазай мгновенно стряхнул руки Чуи со своих запястий и вытащил из кармана телефон. Там на экране светилась надпись: ОБЪЕКТ ПОИСКА ОБНАРУЖЕН ПРОСМОТРИТЕ ПОЖАЛУЙСТА ГЕОЛОКАЦИЮ Шапка! С того самого случая с подожжённым кораблём от шапки не поступало никакого сигнала. А функцию поиска Дазай, видимо, просто забыл выключить. Дазай открыл JPS-карту, чтобы посмотреть откуда сигнал, и побледнел. Это было здесь, рядом, буквально за ближайшим зданием! Он кинулся прочь от Чуи, который не стал бежать за ним. Он только молча посмотрел ему вслед с тоской и болью, побрёл к большому плоскому камню, с которого только что встал Дазай и сам уселся на него с ногами, обхватив руками колени. А Дазай побежал, как оглашенный, к месту, указанному на карте. Он, задыхаясь, влетел в маленький дворик, скрытый от морских ветров трехэтажным старым домом, и замер, жадно обшаривая его глазами. Но ещё не закончив осмотра, почувствовал, как ледяной змеёй ему в грудь вползает боль. Дворик был пуст. От него сбежали самым позорным и наглым образом. Поманили и сбежали, обвели вокруг пальца, как дурачка, как подростка! Истинный сын своего отца и ведёт себя так же! Дазай зло сплюнул под ноги, быстро смахивая рукавом предательскую влагу с глаз. Он оглянулся, не видит ли кто? Но этот дворик вблизи набережной, был пуст. Абсолютно пуст, будто и дом был нежилой. Но апрельский бриз колыхал занавески на кое-где открытых окнах, на одном из них умывался пёстрый с рыжими пятнами кот, и Дазай уставился на него, словно это он сожрал его Крыску. Кот в ответ уставился на него, прервав своё занятие. Он недоумённо мурлыкнул, вопросительно посмотрев на запыхавшегося растрёпанного детектива и поскрёб лапками оконную раму, требуя выпустить его. Темноволосая симпатичная хозяйка в очках и красном свитере подошла к окну и распахнула раму, выпуская животное. Они с Дазаем удивлённо уставились друг на друга, а потом она воскликнула: — Эй, Дазай-сан! Ты почему здесь? Что-то потерял? Дазай лишь изумлённо прицокнул языком. Секретарша из их Агентства. Не Наоми, другая. Наоми выполняла сейчас другие поручения, а эта... Как же её зовут? Забыл. Выходит, это он под её домом бродит, и кот этот её. Надо сматываться, а то ещё что-нибудь не то подумает. И он, смущённо помотав головой, и пробормотав: — Да нет, ничего, не стоит беспокоиться! — быстро ретировался оттуда, не замечая, что кот следует за ним. Даже сама хозяйка, которую звали Харуно, не знала, что это не просто кот. Это сам наставник всех эсперов города, официально ушедший на покой, Нацумэ Сосэки, жил в образе животного у этой женщины. Он негласно контролировал, как работает система поддержания порядка, созданная им много лет назад и теперь был очень обеспокоен, что не смог предусмотреть одного маленького сбоя в хорошо отлаженной машине надзора — внебрачного сына Огая, возникшего из ниоткуда. Да, натворил этот Мори, однако! Да ещё этот настоящий сын и приёмный полюбили друг друга... Если бы этот Чуя всё не испортил! Ну да ничего, он вмешается в нужный момент, и если будет надо, исправит ситуацию. А за Дазаем нужен глаз да глаз! У мальчика сейчас не самый лёгкий период в жизни. Осаму снова вытащил телефон, перепроверяя локацию сигнала, но тот странным образом пропал. Дазай даже головой потряс. Да не привиделось же ему это, в конце-то концов! Или привиделось? Был сигнал, или нет? Да ну, был, был, он же не сошёл с ума! Хотя кто его знает, раз он дошёл до того, что уже с чайками на берегу разговаривает. Ах Федя-Федечка, чудо ты в ушанке! Что ж ты сделал с его сердцем, если оно колотится, бедное, как язычок колокольчика, как только из груди не выскочит. На край света бы пошёл, только чтобы найти тебя, и всё что скажешь сделать без возражений. Как угодно прощение бы вымолил, только б его простили! Ну сын, ну Мори, ну мало ли у кого какие бывают отцы и сыновья. Тем более, что к папаше Он как раз и не вернулся. Да и не были они заодно никогда, даже в откровенном разговоре общего языка не нашли. А он тут уже себе понавыдумывал, в истерику ударился! Хорошо, хоть этот Рыжик просветил. Дазай криво усмехнулся. Ну надо же! И от задохликов бывает польза, когда у этих задохликов голова включается. «У-у-у, морда ты рыжая», подумал Дазай почти с нежностью, вышагивая домой и любуясь нежным кружевом зелени, начавшем одевать весенние деревья. Кровь из носу, но он найдёт Его. Найдёт и...

***

Ноги сами несли его в прежний тупичок, где на помойке была спрятана одежда. Его одежда, а не то ментовское барахло, надетое сейчас на нём и так его бесившее. Но что ж поделать, этот костюм сейчас являлся наилучшей маскировкой, копы все на одно лицо, и если б Мори не содрал с него полицейский картуз, то и сам бы не понял, кто вогнал ему в живот этот нож. Ну да оно и к лучшему. Пускай знает папаша, как поступать с ним таким образом! Теперь смертельный вирус уже в нём, молодец, сукин сын Сашка! Он ухмыльнулся, вспоминая глаза босса мафии, когда он увидел, кто это его подрезал. Изумлённые, жалкие, как у больной собаки, на начавшем сереть на глазах, и стремительно теряющем красоту лице, и этот прерывистый шёпот: — Так это... ты?!! Или он думал, что его простили оттого, что он пару раз погладил по головке ребёнка, которого должен был с рождения боготворить, холить и лелеять, любить и носиться с ним? Он всего этого не делал, а значит и на прощение рассчитывать не вправе. Да и то, что с Ним они не вместе, это с точки зрения Фёдора самый большой грех. Но он убеждён, что они обязательно поговорят, и обязательно договорятся, не то он разнесёт к чёртовой матери эту всю конструкцию инфраструктуры в городе. Пусть сдохнет сам тоже, но зато на Его груди. Хотя нет, они пожалуй, выкрутятся, те заражённые! Такое ведь не тонет. Города жаль, красивый город, хоть и прибежище грешников, и гнездо разврата, и люди здесь ни при чём, но что ж! Мысли о жалости прочь! Его никто не жалел, никто не любил, никому он не был нужен никогда. Только покойной воспитательнице, да ещё Ему. Он любил и ценил Фёдора, но Его не ценили. И то, что Фёдор сделал с этими двумя, родным отцом, и его любовником, это начало его мести не только за себя, но и за Него тоже, за Любимого, который тоже чувствовал себя в этом мире лишним. И теперь он ещё посмотрит, как они там будут выбирать, кто из них двоих должен будет на тот свет отправиться! Посмотрит как сторонний наблюдатель, из-за угла, а не в центре событий. И с Ним разберётся. Он опять включил в шапке сигнал, и теперь ожидал к себе гостя. Особого гостя, от воспоминания о котором такое сотворилось в паху, что хоть бы эти бедные ментовские штаны не расползлись по швам, пока он до захоронки с одеждой добежит. Фух! Ну наконец-то! Он перешёл на шаг, входя в знакомый тупик, и мигом содрав с себя мерзкие тряпки, стал вытаскивать из-под кресельной обивки и натягивать на себя свои вещи. Он уже застегнул свой чёрный плащ с белой меховой оторочкой вверху и внезапно остановился, ещё раз нашарив рукой пустоту. — Шапки нет... — пробормотал он немеющими от ужаса губами. Может бомжи спёрли? И тут же одёрнул себя — какие бомжи будут воровать меховую шапку в Японии-то? Это ж не Россия! Но как же его теперь найдут?! — Ты не это ищешь? — раздалось за спиной и он не сдержал вздоха облегчения. Ну, молодцы, никто не подвёл! Слава Богу, наконец-то Ты пришёл, Любимый! И я дам тебе то, чего Ты заслужил. Фёдор обернулся. К нему фланирующим шагом, словно на приятной прогулке, приближался Он. Сердце пропустило удар, Достоевский проглотил комок в горле. Дазай был в своём обычном костюме члена Вооружённого Детективного Агентства. Он шёл — рука по-пижонски засунута в карман, в другой большое красное яблоко. Намёк... Ясно. На голове его шапка! Эффектно, ничего не скажешь. Лицо ироничное, и кажется, обрадованное. Рад, что нашёл? Ну да, он же надеется получить информацию о том, зачем Фёдору вздумалось серъёзно ранить Мори и Фукудзаву. Ну что ж, спрашивай, Любимый! Сегодня тебе готовы дать ответы на вопросы наиболее важные для тебя, только подойди поближе. Дазай остановился, не дойдя до Фёдора метров трёх. — Привет, «Демон» Фёдор-кун! — произнёс он насмешливо и откусил от яблока небольшой аккуратный кусочек. Фёдор едва не задохнулся. Дежа вю! Это было до их разрыва, и именно так выглядела одна из самых ярких, самых запоминающихся их любовных игр. Шапка и яблоко! Да ты издеваешься, Осаму?! — Это ты... — выдохнул Достоевский, не скрывая облегчения. Как же он хотел бы взять Его за руки и исступлённо целовать каждый палец! Но нет, нельзя приближаться, иначе Любимый, и так всё ещё находящийся под подозрением у Агентства, не получит того, что Ему так необходимо. Да и кто знает, если он протянет к Нему руки, не окажутся ли они тут же закованными в стальные браслеты и это будет уже не игра! Любимый обижен, а значит, опасен и дразнить Его не стоит. Надо сперва объясниться. — В последний раз мы виделись, когда я забирал тебя с горящего корабля, — продолжал Дазай, — использовать убийцу в маске, как приманку для двойной атаки, это твой стиль! Мне идёт? — спросил он, ткнув пальцем в шапку на своей голове. — Совсем нет, — покачал головой Фёдор. Он так просто на это не купится. Дазай фыркнул, изобразив разочарование. — Тогда возвращаю! — и он содрал с головы шапку, и оттопырив губу, бросил комок меха под ноги Достоевскому. Тот молча поднял её, пытаясь стряхнуть грязь. Опять придётся стирать, хотя, он после Дазая не стирал бы её вообще! Она опять была на Нём... Это знак? Вот бы так и было. Очень трудно предугадать действия Осаму. «Любимое моё солнышко. Как же ты зол!» — с нежностью подумал Фёдор, глядя на Дазая во все глаза, вбирая взглядом каждую клеточку его лица, фигуры, и изо всех сил пытаясь повернуться так, чтобы плащ прикрывал ту его часть тела, немедленно отреагировавшую на Дазая, которую под обтягивающими брюками скрыть было невозможно. А Дазай продолжал: — Теперь и сам решил замаскироваться? — кивок на полицейскую одежду. — Контроль за тем, как отравят нашего директора? Какую отраву ты использовал против него? — Тебя только ЭТО интересует? — глаза Достоевского смотрели одновременно с мольбой и вызовом, рука продолжала машинально отряхивать неотряхиваемые частички грязи, а в мозгу нарастало отчаяние. Да что же ты такой долдон, Любимый?! И тот, словно услышав его мысли, быстро подошёл к нему и схватил за запястья. Лица их были теперь так близко, как только возможно. Глаза смотрели в другие, вычитывая в них только им известные вещи. Дазай смотрел опять в эти прозрачные фиолетово-сиреневые кристаллы, и видел, что они не мёртвые, как бывало при встречах с врагами, они были лучистые и живые. Они ЖДАЛИ, они умоляли и Дазай не мог больше сопротивляться этой немой мольбе. Он и сам хочет этого, кем бы ни был стоящий перед ним. Он резко подался вперёд и губы их сомкнулись. Весь мир завертелся перед глазами у Фёдора. План! Его план удался! Удался лучше, чем он думал, чем хотел! Его Осаму готов его простить! Он дарует ему это прощение и даже больше того, он сделает ему другой подарок. И не один. Дазай яростно целовал снова и снова эти прекрасные губы, он был бы готов бесконечно целовать их, накрывая и сминая своими губами, вот только то, что это происходило в таком месте, комфорта не добавляло. А вот то, что этот человек за несколько минут до этого серъёзно ранил своего отца, почему-то ещё больше заводило. Если б это было не на мусорке, Дазай бы схватил на руки это тощее, но сильное тело, швырнул бы наземь и взял тут же, без промедлений. Целуя Фёдора, он почувствовал, насколько соскучился, но наконец-то, не без сожаления, отстранился и сказал: — Любимый, какого дьявола ты молчал? Ты тоже ненавидишь Мори Огая, видимо есть за что. А я-то, дурак, подумал, что вы с ним хотите меня в мафию вернуть, а разговоры о возвращении в Агентство нужны только для прикрытия твоей настоящей цели! Почему ты раньше не сказал, что ты его сын? — А ты думаешь, мне не стыдно, что у меня такой папаша? — фиолетовые глаза вдруг подёрнулись влагой. — Да лучше бы он умер, я бы один раз оплакал его и отпустил, а так я плакал все эти годы! Он даже не знал, что я существую, и ему плевать было на меня, мне нечем было гордиться! Брови Дазая нахмурились: — Ты ТАК его ненавидишь, что готов убить? Ну а Фукудзаву-то за что? Чтобы под ноги не лез? Но он же ни при чём, вся его вина лишь в том, что он любит босса мафии и всё! Скажи хоть, чем его спасти, где искать противоядие? Ну пожалуйста, любимый! Достоевский покрутил головой. — Осаму, маховик запущен, и лезть туда ТЕБЕ, — он сделал ударение на последнем слове, — нет никакого смысла! Тем более, что к тебе после твоего возвращения теперь нет былого доверия, и вряд ли они прислушаются к тому, что ты им скажешь. Руки Дазая разжались. Взгляд стал тоскливым и пустым. — Неужели ничего нельзя сделать? — спросил он упавшим голосом. — Фукудзава хороший человек и не заслуживает такой смерти! С Мори можешь делать всё что хочешь, но хотя бы его спаси! — добавил он, глядя на по-прежнему отрицательно качающего головой Фёдора. — Пойми, я не спасу твоего Фукудзаву, и не убью его, и не потому что не хочу. Этот яд — вирус «Каннибализма». Это такой вирус, который является способностью... — Пушкина?! — воскликнул Дазай. — Я помню! Он побледнел, вспоминая, чем является этот вирус. Он был маленькой сверхъестественной формой жизни, которая через 48 часов пожирала своих носителей. Она проникала в организм одарённых через повреждения кожи. Любая царапина была опасна, а не то, чтобы ранение. Вирус не начинал работать, если не было заражено более одного эспера.Только для одарённых он был опасен, только их мог убить, и для того, чтобы один из одарённых выжил, надо было, чтобы умер второй носитель вируса, до истечения двух суток, таков был механизм действия вируса. После смерти носителя вирус пропадал совсем, и второй эспер выздоравливал, но... Как же Мори и директор теперь будут решать, кому умирать? Они же... О, Боже! Дазай содрогнулся, невольно представив себя на их месте. И тут же успокоил себя тем, что к счастью, Пушкин подчинённый Фёдора и вряд ли его босс отдаст ему такой приказ. Он посмотрел в глаза любимому. Фиолетово-красные камни полыхали потусторонним светом. Он слишком хорошо знал этот свет, и почему он появлялся. Чёртов русский! Почему он поднял руку с шапкой? Тело внезапно пронзило болью насквозь, так, что стало невозможно дышать из-за... крови? Он должен теперь дышать кровью? Откуда она? Толчок прошедшей навылет пули в спину был так силён, что Дазай свалился наземь, харкая кровью. Так вот каково твоё прощение! Двойной суицид, то чего Дазай всю жизнь так желал, а теперь больше всего боится и не хочет. Нет!!! Щека его прижалась к грязному асфальту. Встать! Скорее встать из этой грязи! Взгляд зацепился за яблоко. Надкушенный плод выроненный при падении, покатился прямо к пурпурным сапогам Достоевского. Тот не стал его подбирать, а лишь обошёл, как и Осаму, распластанного на земле, как мусор. Дазай ещё только упав, зацепил краем взгляда сверкнувшую точку на крыше. Снайпер! Неужели же... Дазай, зажимая выходное отверстие на животе, с трудом, но всё же поднялся на ноги и шатаясь прохрипел: — Зачем?! Я же не люблю боль... Фёдор быстро шагнул к нему, вглядываясь в его лицо, погладил по щеке и быстро пробормотал: — Молчи, это твоё алиби! Жизненно важные органы не задеты, всё будет в порядке, милый! Я обязательно прийду к тебе, но попозже, и всё объясню, а сейчас прости, сюда идут! Он быстро клюнул Дазая в щёку, одновременно помогая ему мягко улечься на землю. Сознание Осаму уже начало путаться от боли и потери крови, и он упустил момент, когда Фёдор ушёл. Он лишь успел услышать угасающим слухом топот ног и надрывный, резанувший по ушам, вопль Ацуши: — Дазай-са-а-ан!!!! И мир перестал существовать для него.

***

Боль, какая надоедливая боль. Да что ж такое? Когда она прекратится? Во рту сухо как в пустыне, язык огромный и неповоротливый. Это уже с ним было, причём недавно. Или давно? Там ещё жутко воняло и был этот... ну как его? Маленький, рыженький, по стенам бегает, кто такой? Как в детской загадке, прям. Офигеть можно. Загадку он знает, а как насекомое называется, забыл. Таракан, что ли? Да нет, как-то не так. У него ещё одёжки чёрные. Ну, мордашка смазливая такая, глазёнки голубенькие, ещё матерится постоянно. Блин, да как же его?.. Вот голова! Как у старого деда стала — ничего не помнит. И эта боль, и свинцовая тяжесть на веках. Он что, ослеп? Нет, ну чтобы не видеть этого таракашку, так пускай, он какой-то злой. А вот как насчёт всех остальных? Он застонал и попытался поднять руку, чтобы протереть глаза. Что за?.. На руке что-то болталось и мешало. Он сделал усилие, и всё же открыл глаза. Так. Белый потолок, белые больничные стены, а на руке мешает капельница. Ну, слава Всевышнему, он понял, где находится! А таракашку зовут Чуя. Чуя Накахара. А его зовут Дазай Осаму. И на улице ночь, потому что в палате горит ночник, и окно тёмное. Так черно за окном, что даже силуэт человека в чёрном за стеклом кажется светлым. Или это от ночника? Стоп, какой на хрен силуэт? Опять, что ли, Чуя припёрся в любви объясняться? Нет, ну это же кошмар какой-то, снова пришёл в сознание и первый, кого увидел, это опять Чуя?! Нет-нет-нет, он этого не выдержит! Окно отворилось, впустив в палату свежий весенний воздух и гибкого человека в чёрном, и чёрной маске-наголовнике. Ниндзя, что ли? Добить пришёл? Да-а, били-били не добили, убивали не убили. Прекрасно! Он идеальная мишень. Только-только после операции, слабый, беспомощный. Что ж, убивайте, господа-неприятели, ему давно на тот свет пора! Ну хоть эта русская хрень двухсуточная в нём не сидит, он же Нейтрализатор, Обнулитель, но скоро ему всё равно конец и ноль без палочки. И Фёдор будет объяснять ему всё уже на том свете. Попозже он прийдёт! Когда попозже? Сюда уже, вон, шиноби заявился, некогда ему приходить. Убийца в чёрном притворил окно, и подошёл к больничной кровати. Дазай молча смотрел на высокую стройную фигуру в чёрном; на глаза в прорези чёрной маски. Даже в этом неярком свете видно, как они красивы, эти фиолетовые глаза... Стоп! Что?! Человек в костюме Невидимого Убийцы, увидев по глазам Дазая, что узнан, содрал маску с головы, быстро наклонился и припал к его губам горячим поцелуем. Любимый! Пришёл, не обманул! А костюм шиноби, это правильно, ведь ночь всё-таки, его хотя бы в темноте не видно. Защёлкала дверная ручка и Фёдор, мигом оторвавшись от губ Дазая, тенью, как настоящий ниндзя, нырнул под кровать. Вошла медсестра, вынула из вены иглу капельницы, справилась о самочувствии, подозрительно покосившись на лихорадочно блестевшие глаза и губы, горевшие после недавнего поцелуя. Осаму ей широко и радостно улыбнулся, заверил, что всё в порядке, и он идёт на поправку, и она, пожелав ему спокойной ночи, и поправив подушку, наконец ушла. Чёрная тень немедленно вылезла из-под кровати и скользнула под одеяло. Прохладная рука легла на плечо Дазая. Фиолетовые глаза были совсем рядом, так близко, что дух захватывало, только руку протяни. И он, превозмогая боль, протянул и погладил Фёдора по волосам. Достоевский закрыв глаза, потёрся о его ладонь, как кот, нашедший хозяина, затем поцеловал её, и опять их открыл. Они горели в полумраке таким огнём, как бывало только в самые лучшие незабываемые минуты их совместного прошлого. — Ну что, Дазаюшка, — выдохнул он едва слышно, — я обещал, и вот я здесь. Ты как? — Больно! — скривился Дазай. Бледная тонкая рука с такими красивыми музыкальными пальцами легонько коснулась под одеялом забинтованного места. Бинты теперь были только там, все остальные сняты за ненадобностью. Кого он тут напугает своими шрамами, от кого ему их скрывать? Фёдор увидел это, и в нём всё поднялось, и внутри и снаружи, как и каждый раз, когда он видел увечья Осаму. Он так соскучился, что сил нет. А Осаму восстановится быстро, как и всякий эспер. Пара-тройка дней, и он уже бегать будет! — Ничего, — сказал он Дазаю, — через пару дней всё пройдёт. Будешь как новенький. Тем более, что, — он хихикнул, — все сейчас заняты спасением Фукудзавы и оставят тебя в покое. Ну и ладно, подумал Дазай. А вот что они, двое, будут делать дальше? Этот вопрос он задал Фёдору. Но тот, с улыбкой погрозив ему пальцем, сначала запер дверь, а потом снова нырнул под одеяло и опять прильнул губами к горячим губам своего возлюбленного. А тот даже не сопротивлялся, с удивлением обнаружив, что боль почему-то уходит, сменяясь... желанием? Да он же только после операции! Нет, ну он, конечно, эспер, но вот так вот сразу? А вдруг откроется рана?! — Не волнуйся, она не откроется, — сказал ему Фёдор, касаясь его бинтов, — и потом, ты забыл, что ли, каким был я в наш первый раз? Дазаю стало стыдно. В самом деле, он тогда взял и отымел подстреленного Фёдора, соблазнив больного, раненого человека. Ну ладно, эспера. Но это чем тогда закончилось? А, любимый? Но тот мягко, но властно закрыл его рот своей ладонью и провёл языком по кадыку Дазая. Осаму еле сдержал стон. Здесь же больница, а они как блудница и маньяк вздумали развлекаться здесь! Да что ж за места он такие выбирает — то больница, то мусорник? Вот же блин! И сил нет сопротивляться, и не хочется. Другого хочется. Его, несмотря на боль. А то, что их могут застукать, только подстёгивало. Чё-ё-ё-ёрт! Как же он целуется! Дазай попробовал что-то сказать, но Фёдор опять зажал ему рот рукой, прошептав на ушко, что он всё сделает сам, только пусть Дазай не дёргается, ему нельзя. И вот уже от поцелуев главы «Крыс» горит всё тело, и боль ушла, её нет. Федя, Федечка, родной, ты как наркотик! Успокаиваешь, убиваешь боль. Любимый, прости, прости, что я опять не поверил тебе, что я бросил тебя из-за твоего отца, прости! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! Только не уходи! Не уходи, целуй, ласкай меня, я сегодня на всё готов! Достоевского не надо было просить дважды. Он продолжал целовать всё тело Дазая, там где мог достать между бинтов, уже спускаясь ниже пояса. Хорошо, что в реанимации не надевают пижам, по крайней мере первые сутки. Ничего снимать не надо, быстрее будет готов. А Дазаю казалось, что он уже готов, что больше он уже не выдержит. Он с трудом сдерживал стоны, кусая подушку, руки комкали простыню от каждого прикосновения Фёдора к его телу. Он попробовал было сам погладить его, но ему не дали, бросив укоризненный взгляд, покачав головой, и разве что только пальчиком не погрозив, как маленькому. А затем просто достали из сумочки на поясе скотч и самым наглым образом прикрутили к больничной койке, пригрозив, что заклеят и рот, если Осаму будет пытаться что-то сделать. Фёдор всё сделает сам! Понимает ли Дазаюшка значение слова «сам»? Или Фёдор недостаточно хорошо изъясняется по-японски? Прекрасно! Приятно иметь дело с умным человеком! И пусть скажет спасибо, что его ещё жалеют! Уши Дазая опять заполыхали от стыда. Да уж! Он-то понаставил ненаглядному Федечке тогда таких засосов, несмотря на его рану в плече! Можно было конечно оправдываться сколько угодно тем, что хотел, дорвался, и так далее, но ведь Фёдору же было больно! Наверное. По крайней мере, тогда так не казалось. Осаму видел, что Достоевский тогда чуть не вырубился от удовольствия, о боли совсем не желая говорить, но это не значит, что больно не было. И об этой боли благополучно забыли бы навсегда, если бы не этот их нелепый разрыв. Так значит, это месть? Что ж, заслужил, сам виноват. Зачем он не остался тогда с Фёдором, зачем не выслушал? Лелеял свои обиды, как глупый ребёнок, и ему было плевать на мотивы и резоны любимого человека, он почти ненавидел его тогда. А сейчас... Мягким воском растекалось и плавилось тело от жадных, но всё ещё нежных поцелуев. Таких нежных и таких чувственных, что тело выгибало от желания, и вот тогда его пронзала боль, не давая двинуться, сводя на нет всё только что полученное наслаждение, и заставляя стояк снова опасть увядшим цветком. Чёртова рана! Сказал бы просто, что хочет наказать, и никаким алиби здесь и близко не пахнет. А ещё обещал научить его ценить боль! Это что, такой урок? Что-то ни хрена он пока не оценил. Разве что, изысканный садизм своего избранника. Но ведь он же прав! Не надо было вестись на слова Накахары, а надо было хотя бы выслушать другую сторону, но не выслушать же было легче! Накрутить себя, раздуть обиду, напридумывать. Это всегда легче. Другое дело, что эта сиюминутная лёгкость утяжеляет потом всё последующее существование. Но, Боже, что же он делает?! А тот уже, наконец, дошёл туда, куда раньше касаться намеренно избегал. Рот Фёдора вобрал в себя член Дазая, в очередной раз полуопавший от новой порции боли, полученной им. Его губы, то сжимающиеся, то ослабляющие хватку, словно пульсировали на нём, заставляя тело опять зайтись в новом приступе наслаждения и боли, и не давая на этот раз его возбужденному члену увянуть, как раньше. И эта боль, пополам с наслаждением, была такая, что слёзы выступали на глазах. А его язык! Его прекрасный острый кончик, от которого словно током пронзало, когда он прикасался к расщелинке по центру головки, продолжал эту болезненно-сладкую пытку, да так, что Дазай уже не знал, как дальше сдерживать звуки, чтобы не услышала дежурная медсестра. Он заскрипел зубами, и плачущим шёпотом стал умолять Достоевского прекратить это издевательство, или он сейчас не выдержит и заорёт от удовольствия на всю больницу. Фёдор только усмехнулся на эту униженную просьбу. Костюм шиноби всё ещё был на нём, но послушный трикотаж прекрасно обрисовывал, насколько трудно было сдерживаться его обладателю. Внушительный бугор в паху с мокрым пятном вокруг отлично демонстрировал, что Фёдор наказывал не только партнёра, но заодно и себя. Он стащил, наконец, эти чёртовы штаны, или как там они у этих ниндзя называются, и глазам Дазая наконец открылось то, чего он так давно уже не видел, и от увиденного у него из горла вырвался громкий счастливый всхлип. Ему всегда нравилось, как выглядит член Фёдора, когда тот полностью возбуждён. Он раньше всегда целовал его туда, проделывая примерно то, что Достоевский сейчас творил с ним, но теперь они поменялись ролями, и в постели с Дазаем словно был какой-то незнакомец. Что же он сделает с ним сейчас? Руки Фёдора опять потянулись к этой его поясной сумчонке. Что ещё там у него, склад, что ли? Достоевский достал оттуда свой знаменитый нож с ощеренной мультяшной крысой на рукоятке. Лезвие тускло блеснуло в свете ночника. Сердце Дазая невольно заколотилось быстрее. Что ты собираешься сделать, Федя? Если хочешь убить — убей! Только не надо резать, в Дазае и так уже сквозная рана, и она достаточно велика, да впридачу, и очень болезненна! Два взмаха ножа, и Дазай почувствовал, что его руки свободны. О, спасибо, любимый! А то они уже начинали затекать. Не надо было вырываться? Правильно, не надо. От тебя всё равно не вырвешься. Да и не хочется, откровенно говоря. Да что он там делает ещё с этой своей сумкой? Правильно, на хрен её, только мешает. А, он ещё и достал кое-что! Ну, так пусть мажет поскорее, и на член Дазая тоже резиновую одежонку надевает, а то Дазай уже не может. Да и Достоевский тоже. ...Нет! Что он делает? Куда так быстро забирается?! А если Дазай его поранит... Головка члена Осаму скользнула промеж ягодиц Достоевского, нащупывая вход. Хм... Да этот прекрасный ниндзя ещё и очень хорошо подготовлен! Ну что ж... О-о-о, да! Дазай, не против, насаживайся, только осторожнее, вот так, стой! Не спеши ты так, Дазай поможет. Вот так, ещё, ещё... Ну вот и всё! Нет, кажется он никому ничего не повредил. Боже, какое же это счастье, чувствовать себя снова в нём! Фёдору не больно? Нет? Ну да, он же сам захотел, сам готовился, влез на Дазая и сам теперь на нём скакать собирается. Руки Дазая поднялись от бёдер Фёдора, ухватив через кофту его напряжённые от желания соски, и чуть покрутили их. От этого член Достоевского дрогнул и на нём выступила капля предэякулята, а сам Фёдор молча заскрежетал зубами, и запрокинул голову, закатывая глаза. Руки Достоевского зарылись в волосы Дазая, ероша их и нежно лаская ему уши, а сам он слегка приподнялся на его члене, привыкая заново к тому, от чего успел уже отвыкнуть, но окончательно отвыкать не хотели ни мозг, ни тело. К ебеням собачьим все идеи, когда есть то, мимо чего он всю сознательную жизнь проходил, загораживаясь, как от чумы. Просто любить и быть любимым. Просто заниматься любовью, когда этого хочется, и не выстраивать себе никаких башен, и не прятаться в них! Он счастливо вздохнул, насадившись на член Дазая на всю длину, и начал свою скачку. Он уже не думал, услышат или нет, чем они тут занимаются. Плевать! Они снова вместе, и план сработает как надо. И то, что в этот план вкралась такая ма-аленькая... ладно, огромная поправка, как Осаму, ничего не меняет. Руки Осаму опять на его бёдрах, они пытаются помогать движению, регулируя темп. Не больно, нет? Тогда не мешай, любимый! Руки Фёдора сняли со своих бёдер руки Дазая, сплетая пальцы, так что локти Осаму упёрлись в кровать, и не отпуская. В такой позе Достоевский продолжил двигаться, наращивая темп. А Дазай, уже понявший, что ни боль, ни кровь, выступившая на повязке, не мешают чувствовать, как же ему хорошо, только сжимал зубы, впиваясь ими в подушку, чтобы не заорать на всю больницу одновременно от боли и наслаждения. Как же он хорош, его Фёдор-кун, Фёдор-тан, Фёдор-сама! Как он мог отказываться от этого счастья, когда тот так классно оседлал его член, и двигается на нём теперь, раскрасневшийся, с разметавшимися волосами, соблазнительно выгнутой спиной, невозможно, просто дьявольски привлекательный! А тот продолжал своё дело, полностью управляя всем процессом. Вот и сбылась, наконец, его мечта, взобраться на Осаму сверху и проделать акт любви на нём, и Фёдор может поклясться чем угодно, что оно того стоило. Они так недолго были тогда вместе, что даже всех возможных поз не успели перепробовать, да и его раненое плечо мешало этому. Осаму, как мог, берёг его тогда, и не всегда подчинялся его постельным капризам, стараясь шуткой свести на нет его глупые, как Фёдор теперь понимал, угрозы. Как дети... Они и были тогда как дети. Такие юные, счастливые и прекрасные, они любили друг друга, а он всё испортил. Не надо было ждать, надо было рассказать сразу всё, а то о будущем они поговорили, а о прошлом нет. И эта его глупая ревность ко всем окружающим, даже к Оде! Какой вообще смысл ревновать к мёртвому, если они оба ещё живы и живут здесь и сейчас, и могут дарить друг другу свою любовь и доверие? Тем более, что с Одой они и не собирались переходить тот барьер, который с ним Осаму сломал так решительно, что Фёдору не оставалось ничего другого, как подчиниться ему, растворяясь в нём, как туманная взвесь в воздухе, оседая каплями, однако же не смешиваясь полностью... Боже, какой же он классный, ну прямо до невозможности, этот Федя! И где он только такому научился, когда успел? У него же точно никого не было, пока они были не вместе, и как раз понятно почему. Как Дазай мог подумать, что сможет прожить без всего этого, без этих тонких, но сильных рук, без фиолетовых глаз, без стройных ног, так неутомимо и прекрасно пружинящих по бокам, обнимая его бёдра! Тот двигался быстро и сильно, как заведённый, без устали, хотя кажется, уже слегка запыхался. «Ты не устал, Федь?.. Я? Капец, как устал! Без тебя устал!» Фёдор, услышав это, широко и счастливо улыбнулся и быстро наклонившись к нему, поцеловал так жадно, словно хотел выпить его всего до капли. Осаму чуть не задохнулся от такого напора. Он вдруг почувствовал, что его член внутри любимого дрогнул, переполнившись сладким напряжением, и оттуда хлынуло, как дождь из грозовой тучи. Но в это же время он ощутил, как то же самое произошло и с его партнёром, и тот изливается ему на живот, пачкая свою чёрную кофту и белые бинты Осаму. Оторвавшись от губ Дазая, Фёдор осторожно слез с него, стараясь не задевать, чтобы не причинить лишнюю боль, стянул с Осаму использованный презерватив, аккуратно завязал, и подобрав с пола свою сумку, выудил оттуда пачку влажных салфеток. Он оттёр, насколько возможно, следы их любви с себя и Осаму, и натянув обратно штаны, снова улёгся рядом. Он гладил Дазая по волосам, глядя на его бледное лицо с закрытыми от усталости глазами. По лицу детектива блуждала улыбка, будто и не он лежит тут, насквозь продырявленный, как чек на кассе, когда его вместе с другими надевают на стерженёк. Счёт оплачен. Эхо минувшей осени наконец-то отразилось от стены непонимания, вернувшись к источнику любви, усиленное многократно. Дазай почувствовал, как нежные губы поцеловали его ухо, а затем прошептали в него: — А теперь я расскажу тебе, что будет твориться дальше, родной мой, во избежание всяких разногласий. Я буду краток, ведь времени у нас мало. Скажу только, что завтра ты должен будешь выйти из больницы и помочь всем поймать Пушкина, а ещё заставить его отменить действие вируса. А потом ты захватишь меня, и передашь Анго, — и в ответ на недоумённый взгляд Дазая, Фёдор издал короткий смешок, и сказал, пуская хитрые фиолетовые искры из глаз: — Даю тебе клятвенное обещание изобразить самое удивлённое лицо, когда ты будешь меня арестовывать.