Влюбиться во врага

Чьё-то громкое сопение не даёт спать. Та-ак, срочно попробовать оттолкнуть то, что так сопит прямо в ухо... Ага! Не тут-то было! Сопящее нечто держало его зажатым в стальные обручи, накрепко заблокировав все попытки движения. Дазай недовольно замычал и сильно напряг плечи. С таким же успехом он мог бы попробовать вырваться из щупалец осьминога. Правда, у этого субъекта не было присосок, но от этого сами объятия не становились слабее. Да его ещё вот так задушат, чего доброго. Он открыл глаза и вскрикнул от неожиданности. Его сжимали не щупальца, а тонкие, но невероятно сильные руки, они-то и мешали пошевелиться. На его плече лежала голова юноши с тонкими чертами лица и копной огненных кудрей. Хозяином её был никто иной, как мирно спящий Накахара, который не придумал ничего получше, чем сопеть в его ухо во сне, уютно устроившись на плече у бывшего напарника, вместо подушки. Чуя сморщился и процедил, не открывая глаз: — Ну вообще уже охерели, поспать не дают! Мало того, что ночка была ни в сказке сказать, ни вслух произнести, так ещё и всякие дебилы орут над ухом. — Тут он открыл, наконец, свои красные после бессонной ночи глаза, и уставился на Дазая мутным взглядом. — Ты чего орёшь, придурок? Я только лёг, а ты меня будишь, блять! — Пусти, — просипел Дазай, пытаясь оттолкнуть его, но Накахара посмотрел ему прямо в лицо, и лишь страдальчески сморщился. — Пусти, задушишь! — натужно прохрипел он, не оставляя своих попыток. И, о чудо! Накахара пожал плечами и стальные обручи распустились. Дазай наконец смог впустить в лёгкие воздух, переворачиваясь на спину. Это ему удалось с трудом. Он, словно в кокон, был замотан в тонкое, но невероятно тёплое альпаковое одеяло, совсем не кусачее, очень мягкое и дорогое, как и всё в этом доме. Бывший нищий гопник-«янки», когда-то не имевший своего угла, старался набить свой дом вещами высшего качества, дорогими и редкими, часто неуместно помпезными, как делали многие, сумевшие по жизни выбраться из тисков нужды. Стоило лишь вспомнить его раззолоченный кабинет. Эта комната была спальней, и ни по роскоши отделки, ни по уровню комфорта не уступала знаменитому кабинету. Широченная кровать с изголовьем из чёрного дерева, с золотой инкрустацией, с тончайшим бельём, украшенным изящной золотой вышивкой, где лежали они оба, сверху имела самый настоящий полог из прозрачных светлых занавесей, кое-где прошитых золотой нитью, свисавших откуда-то сверху, с балдахина. Как в борделе, подумал Дазай, попутно отмечая и резные прикроватные тумбочки (две? Для кого вторая, если он живёт один?), и такой же резьбы платяной старинный шкаф в углу, и зеркальную стену (он что, дама, чтобы собой любоваться? Лучше бы шкаф сделал в стенной нише, больше было бы места), и большое окно со светло-бирюзовыми занавесями и высокую, изящную, несомненно дорогую вазу в другом углу, у кровати (о, косим под богатенького эстета!) и обои, бледно-голубые, все в мелких золотых букетиках. Дазай перевёл взгляд на потолок, попытавшись разглядеть сквозь чёртовы занавески, нет ли и тут случайно такой же люстры, как в кабинете, и углядел. Нет, люстра здесь безусловно была, куда ж без неё! Но какая! Большой, где-то до метра в длину, полумесяц, естественно, позолоченный, и свисавшие с него вниз, сверкавшие золотыми гранями, несколько звездочек на нитях золотых бус разной длины и размера. Как в детской. Как же он любит позолоту, этот Накахара, к какому бы миру он ни принадлежал! Лучше бы почаще вызывал сюда уборщиков, а то пылищи — дохнуть нечем... В носу засвербело, и Дазай чихнул прямо на Чую, с удовлетворением отметив, как позеленел и сжал челюсти бывший напарник. Он ожидал на свою, отчаянно кружившуюся голову, обрушения всех громов и молний грозного Повелителя Гравитации. Тем более сейчас, он, спелёнутый как гусеница, абсолютно беспомощен и никак не смог бы это остановить. Но Чуя, как ни странно, сдержался, лишь молча утеревшись, что на него было не похоже. Он лежал рядом с Дазаем на кровати, в брюках, рубашке, и даже жилете, застёгнутый чуть ли не на все пуговицы, и невероятно мятый, будто его вытащили из задницы. У Дазая аж от сердца отлегло. Значит, между ними ничего такого не произошло, поскольку на самом Дазае под тёплым коконом ничего не было. Ничего! Совсем! Он лежит в чужом доме, на чужой постели рядом с мужчиной, можно сказать, чужим, в чём мать родила. Голова кружится, в теле чувствуется слабость, но мысли абсолютно ясные. Он вспомнил, как накануне снова совершил попытку, которая была так внезапно прервана, как он пришёл в себя в чужой машине, как с бесконечным изумлением обнаружил, что окружающий привычный мир — его, его мир, хвала Всевышнему — оказался не таким, как он думал, хотя он наивно полагал, что знает о нём всё. Никогда он не думал, что слухи о старой любви между обоими его бывшими боссами окажутся самой настоящей правдой. А ещё вспомнил, как Накахара заволок его в свою ванную, с шикарной огромной ванной на золотых лапах и с золотыми кранами, и заставил его там выхлебать, наверное, целое ведро солёной воды, а потом... бр-р-р! Лучше бы он забыл, то, что было дальше. Но после промывания желудка и чашки крепкого горячего чёрного чая без сахара, насильно влитого в него, ему стало чуть получше. К тому же, отметая крайне слабое сопротивление пациента, импровизированный доктор содрал с него промокшие грязные одежды и бинты, вымыл под горячим душем, растёр его какой-то вонючей мазью и умотал вот в это одеяло. По крайней мере, Дазай тогда разобрался наконец, где находится, а разобравшись, сразу же спросил: — Где он? Ты его убил? Чуя воззрился на него со странным выражением, как бы соображая, о ком речь. Потом покрутил головой и хмыкнул: — Кого? Эту твою крысу недоделанную? Бог свидетель, хотел бы, не то слово как хотел бы! Осаму невольно напрягся, жадно ловя каждое слово Накахары, каждое движение губ или глаз, каждое движение руки. Он не замечал, что ноздри его нетерпеливо раздуваются от волнения, как у бегущей лошади, в глазах сверкает надежда, озаряя их чудесным внутренним светом, на бледном лице появился румянец. Чуя невольно залюбовался своим любимым, так непередаваемо прекрасно стало его лицо в минуты ожидания. Ожидания чуда, которого Чуе до скрежета зубовного не хотелось бы ему дарить, но придётся, поскольку приказ босса никто не отменял, а за неподчинение... — Хотел бы я лично его грохнуть, даже и скрывать не буду, — хмыкнул рыжий, — но кто ж посмеет дотронуться до сына босса! Я не самоубийца, как некоторые. Босса, подумалось Дазаю. Какого из них? Он даже пропустил шпильку по поводу суицида, вспомнив, что собственными ушами слышал, как Чуя спрашивал у Фукудзавы совета, да уважительно так. И это Чуя, мелкий надутый индюшонок, рыжая шавка, не прогибающаяся ни под кого, кроме Мори, да ещё под него, Дазая! То ещё было зрелище, прямо любо-дорого наблюдать! И у одного из этой парочки оказывается, есть сын, который... стоп! Сын?! Фёдор сын босса?! — Какого босса? Чуя, ты о каком боссе говоришь? — А у меня их несколько?! — рыжий, как всегда, мгновенно завёлся. — Мой босс это Мори Огай, был и остаётся! Другого у меня нет, а если он с твоим бывшим боссом спит, то... Здесь Чуя запнулся, поскольку и Мори, и Фукудзава были для Дазая бывшими начальниками и кто с кем спит... Он покосился на Дазая, наткнувшись на его изумлённый взгляд. — Чуя, ты что-то перепутал, наверное. Такого не может быть, — осторожно начал он. — Если бы Фёдор был сыном Мори, я бы знал. Боже, какой звериной радостью вспыхнуло лицо рыжего! Дазай даже зажмурился от неожиданности. Ему показалось, что Чуя сейчас сорвётся с места и спляшет дикий канкан на потолке, или на его тощем израненном теле, такое у него было выражение. Он приблизил лицо к лицу Дазая и с довольной миной прорычал: — А тебе он даже не сказал, кто он такой? Вот это, я понимаю, любовь! Вот это доверие! Да он сам, ты слышишь, сам сдался боссу, по-родственному! Воссоединение семьи, блин! И Чуя дико захохотал, крутанувшись на месте волчком от переизбытка эмоций. Дазай посмотрел на него, чувствуя, как по щекам стекают слёзы, а потом как-то разом провалился в спасительный сон, где никакие рыжие недомерки его потревожить не могли. А теперь он проснулся от разбудившего его чуиного сопения, с сожалением обнаружив себя полностью во власти Накахары, но не мог и не хотел поверить, что услышанное накануне было не сном. Правда, в этом сне был один положительный момент — Достоевский был жив, и чьим бы сыном он ни был, жизни его ничто не угрожало. Вот только, было ли это плюсом в данной ситуации, ещё был вопрос. Горло саднило, что было, как он подозревал, результатом промывания желудка. Из своего плена он самостоятельно выбраться не мог, всё тело затекло, будучи надолго обездвижено, глазам было больно натыкаться на вспыхивавшие золотом при каждом повороте головы предметы. Золотая спальня... Во сколько же обошлась Чуе эта варварски пышная безвкусица? Страшно хотелось пить. Дазай прочистил горло и прохрипел: — Дай попить, — он секунду подумал и добавил, — пожалуйста. Он понимал, что рискует нарваться на новые подколки и издевательства рыжего, но больше попросить было некого. Да и ещё, была слабая надежда на то, что удастся вылезти из этого кокона, когда гномик выйдет за водой. Но тот только покорно опустил ресницы, поднёс к его губам заранее заготовленную бутылочку с водой, и приподняв за плечи, помог напиться. Это было так странно непохоже на Чую, что Дазай даже поблагодарить его забыл. — Может, тебя распутать? Ты уже достаточно отогрелся. Голос говорившего был странно мягким и нежным, даже приятным. Дазай не верил своим ушам. Это точно тот самый Накахара, который вечно рычал и лаял на него? Рыжий пёс, на которого он сам когда-то надел ошейник. Надел ради забавы, а тот воспринял всё всерьёз. Кто ж знал, что Накахара влюбится, да ещё так прочно! Не дождавшись ответа, Чуя спрыгнул с кровати, и достав из шифоньера домашнюю юкату, помог Дазаю выбраться из одеяла, и даже не взглянув на обнажённые прелести бывшего напарника, вышел, бросив перед этим: — Оденься, замёрзнешь. Дазай сильно сомневался, что вещи Накахары на него налезут, но выбора не было, и он сел на кровати, с трудом заставив слушаться затёкшее в одеяльном коконе тело. Дрожащими непослушными руками натянул на плечи юкату, внезапно оказавшуюся ему впору. И когда Дазай понял почему, то даже задохнулся от злости. Вот же гад! Так значит, всё вот это золотое великолепие, кричащее о достатке и роскоши из каждого угла этой обители, здесь понатыкано для него?! Для Дазая?! Вот же, и домашнюю одежонку по его размеру прикупил. Заранее приготовил, в надежде на то, что когда-нибудь да пригодится. И ведь почти не ошибся, тварь мелкая! Ну, с размером точно угадал. Хочет его нежностью купить и мягким обращением, ну-ну, удачи, мелкий! Думаешь, раз сказал про Фёдора гадость, так у тебя бегом бросятся искать утешения? Фиг тебе! Надеешься, Дазай будет жить с тобой, в этом золочёном кошмаре? Не дождёшься! Ты ведь даже на шрамы его смотреть брезгуешь, он для тебя урод! Да и про сына ты наверняка нарочно ляпнул, ещё проверить надо, кто чей сын, а то тебе ведь и соврать недолго, но Дазай не дурак, чтобы вот так сходу в это поверить! И утвердившись на этих мыслях, Дазай понемногу ободрился. Дазай присел на кровать, справляясь с головокружением. В голове теперь была странная пустота, ну просто ни одной мысли. Он просидел вот так, пока не вошёл Накахара с подносом еды. Он поставил его на кровать и сказал: — Ешь, давай, а то нам ещё ехать надо. Дазай тут же мысленно ощетинился. Надо? Куда надо? Кому надо? Да и в чём он поедет, вот в этом?! Во всяком случае, он к еде не притронется, пока не получит ответы на вопросы, которые сейчас важны для него. — Так где мой Фёдор, Накахара? — Дазай просверлил рыжика злобным взглядом. И тут только заметил, что на плече у мелкого висят вещи. Его вещи, старые, времён работы в Агентстве. Он положил их на необъятную кровать (эх, жаль, у Фёдора такой нет!), и сказал, всё так же не поднимая глаз: — Онэ-сан хотела забрать его себе... Дазай побледнел и вздрогнул. Онэ-сан, старшая сестра, так называли в мафии мадам Коё. Самая жестокая после него, Дазая, пытошница организации. Если любимый попал к ней... Нет, нет, нет! От взгляда Чуи не укрылась реакция Дазая и он не сдержал ядовитой ухмылки. Ах вот откуда эта мнимая кротость и покорность! Дазай заиграл желваками. «Ну, недомерок! Ну, погоди! Этот поднос будет одет тебе на голову, рыжая ты зараза!» Но Чуя, заметив сверкнувшую во взгляде Дазая злобу, уже зажал его запястья в своих стальных тисках. Дазай ощерился и потянулся укусить одну из державших его рук, но Накахара дёрнул его на себя, подрывая с кровати и крепко сжал в объятиях. Дазай даже не успел понять как всё случилось, так стремительна была реакция его бывшего напарника. — Я не хочу тебя связывать и кормить насильно, — невыспавшиеся глаза с красными прожилками капилляров были усталыми, но смотрели твёрдо, и Дазай даже не сомневался, что угрозу он выполнит. — Не заставляй применять к тебе силу, у меня приказ. — Приказ, — нервно передёрнулся Дазай. — Чей приказ? Фукудзавы? Мори? Или может Анго? Чей? Убить меня хотите, так нечего было спасать, я бы сам... Дазай не договорил из-за внезапного спазма, сжавшего горло. Опять хлынули эти слёзы. Предатели! Да как вы можете вот так вытекать из глаз без разрешения? Да ещё перед этим... этим... Чуя был предупреждён об истериках, как о возможном последствии отравления, и поэтому не стал даже отвешивать пощёчину Дазаю. Он просто поцеловал его. Куда достал. А именно, в шрам на обнажённой груди. Юкату Дазай не смог запахнуть, так как из-за слабости не смог подняться на ноги, и теперь весь был открыт спереди, оказавшись прижатым голым телом к своему бывшему напарнику. Чуя не дал Дазаю оттолкнуть его, как и не стал продолжать поцелуи. Он прекрасно понимал, что может сейчас сделать со слабым и больным человеком всё, что захочет и даже с лихвой, но... Внутри него всё восставало против такой победы. Осаму ему никогда этого не простил бы. И Чуе такая «победа» была не нужна. Поэтому он поднял свои выцветшие от усталости голубые глаза и глядя прямо в возмущённое прекрасное лицо любимого, снисходительно процедил: — Успокойся! Фёдор твой жив, босс не отдал бы своего сына в руки онэ-сан. Он слишком чадолюбивый папаша, — Чуя горько усмехнулся углом рта, наблюдая как с губ Осаму срывается вздох облегчения. — Ты-тыт... Ты как-к-кого ц-целоват-тьс-ся п-полез?! — выдавил Дазай сквозь внезапно начавшуюся нервную дрожь. — Но ведь подействовало, — опять усмехнулся Чуя. Он хотел, чтобы улыбка была озорной, но получилась вялой и вымученной из-за усталости и бессонной ночи. — Вот я тебя сейчас отпущу, помогу поесть, а потом одеться. Извини, другой одежды не нашлось, а шмотки твои грязные. Я их в стирку бросил, так что есть только эти. Дазай попытался проглотить комок и с трудом выдавил сквозь стучащие зубы: — А-а-а ч-ч-что, д-других т-точно не н-нашлось? — Эти Акутагава принёс, — Накахара уже расцепил объятия и поддержав одной рукой падающего Дазая, другой быстро и ловко запахнул на нём юкату, хотя бы кое-как, в пределах приличий. — Из твоего бывшего жилья притащил, пока ты спал. Он усадил Дазая на кровать так, чтобы он мог сидеть, опираясь на высокое изголовье и уселся рядом, поставив поднос себе на колени. — А... — открыл рот для вопроса Дазай, но Чуя сунул в этот раскрытый рот палочки с порцией еды, и таким образом прекратил все дальнейшие расспросы, найдя челюстям Осаму другое занятие. Вообще-то, рыжий, обожавший всё европейское, палочками старался не пользоваться, но здесь они были явно удобнее европейских ложек и вилок. — Если ты хочешь спросить, при чём здесь Акутагава, — заговорил Чуя, продолжая кормить Дазая, словно маленького, и тому отчего-то не хотелось сопротивляться (ладно уж, пусть кормит, только пусть не целует), а даже с удовольствием раскрывал рот и пережёвывал пищу, — так ему босс приказал, а шмотки твои старые всё равно были с ним рядом, он же там с позавчерашнего вечера на нычку подночевал. Дазай с набитым ртом недоумённо мурлыкнул, и Чуя ухмыльнувшись пояснил: — Ну да, в твоей бывшей халупе, вместе со своим грёбаным Тигром, мать его в душу! Дазай молча потрясённо жевал. И как он забыл, они же с Фёдором нарочно их вместе свели, перед тем, как... Он поднял руку, показав жестом, что ему довольно еды, и прожевав спросил: — А где он тогда, Фёдор, если жив? — У Картёжника, — Чуя поднялся, поставил большую пиалу с остатками еды на поднос и подал Дазаю чай. Дазай отхлебнул из чашки, и уставился на Чую округлившимися глазами. — С какого вечера, ты сказал? Чуя взял в руки поднос, лицо его сохраняло каменное выражение. — С позавчерашнего. Ты здесь больше суток продрых. Допивай, давай! Дазай ошарашенно исполнил его приказ, Накахара забрал чашку и удалился.

***

Они сидели в чуином джипе, притаившемся в одном из самых задрызганных портовых закоулков. Местные слишком хорошо знали это авто, и потому уносились сломя голову, едва завидев его, так что назойливых попрошаек, гопников-«янки», проституток и прочей шушеры, из-за которой автомобили подобного класса никогда не рискуют заезжать в такие районы, можно было не опасаться. Да-а... Опять вместе, в одной машине, как в старые добрые.Только одежда на Осаму теперь другая. И сам он другой. Старше, и не в смысле возраста, а просто серьёзнее. Ещё красивее стал, но теперь недосягаем, похлеще любого небесного светила, хотя вот же он, только руку протяни, ан нет! Оттяпает и не поморщится. В лучших традициях Дазая. О былых временах напоминало ещё и длинное чёрное пальто на Дазае. Не оставлять же его было трястись полуголым на ноябрьском холоде. И Акутагава принёс то, что смог откопать в бывшем жилье Осаму, а именно, то самое пальтишко, которое когда-то подарил ему Мори, а Дазай потом объявил, что сжёг. Объявил, потому что возненавидел и босса и его подарок за то, что босс был виноват в гибели Оды. Из-за этого Дазай ушёл из Портовой мафии и сменил одежду, поменяв мафию на Агентство. И надеть опять это пальто на себя, означало бы простить Мори и дать понять, что наконец принимает его постоянно повторяющиеся призывы вернуться. И почему он не выбросил эту проклятую шмотку? Ну, или правда бы сжёг. Так нет, забросил в дальний угол, да и забыл о ней. А она взяла и вернулась. Ода не вернётся... Можно представить, как он психанул, когда увидел, что ему предлагается нацепить на себя, но... Нежелание мёрзнуть оказалось сильнее, а нищие, как известно, не выбирают. Чуя вынужден был выжидать, пока Хироцу даст отмашку, что можно проникнуть на катер, не опасаясь посторонних глаз. Ещё до обеда Накахара засёк сигнал от телефона Эйса, и огорошил Дазая, да и сам был огорошен тем, откуда он исходил. Нет, ну капец какой-то! Выходило, что этот мудак скрысил у мафии денег на целый корабль, да притом, немаленький и прекрасно оборудованный. Нет, ну какая ж мразь, а?! Рыжий кипел от возмущения, выливая его Дазаю в уши, и Дазай здесь даже был внутренне с ним согласен, ибо с точки зрения мафиозной организации, поведение Эйса было большой провинностью. Хотя, казалось бы, ему должно было быть всё равно, что там в мафии творится, но видимо, сказались прежние принципы, когда-то усвоенные буквально на уровне рефлексов. Да уж, бывших мафиози не бывает. Уже давно стемнело, поздняя осень, темнеет рано, а они всё были вынуждены сидеть в машине без света в салоне и с выключенными фарами. Чуя курил свои пижонские «Сенатор», сплёвывая в форточку, Дазай сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, и казалось, дремал. На самом деле, оба напряжённо вглядывались и вслушивались в ту сторону, где должна была замаячить щегольская белая манишка Хироцу с галстуком-бабочкой и блеснуть его монокль. Восемь вечера. Девять. Десять. Полночь. Только в четверть первого неожиданно в боковое стекло легонько постучали. За окошком блеснул монокль. Чуя опустил стекло. — Ты чего подкрадываешься? Мы тебя совсем с другой стороны ждём! — недовольно гаркнул Чуя, разблокировав дверцу, чтобы впустить старика внутрь и включая в салоне свет. — Главное, что дождался, — хмыкнул пожилой мафиози, тускло блеснув немедленно запотевшим в салоне моноклем и потирая озябшие пальцы. — Ну и погодка, скажу я вам! Ветра нет, но похоже, серьёзно подмораживает. — Подмораживает, подмораживает! Подморозило уже, я тут чуть не обоссался весь, пока ждал! — возмущённо бросил Чуя, выскакивая из машины. Дазай с Хироцу остались его ждать. Причём, Дазай только хмыкнул скептически на последнюю фразу Чуи. Да! Что с него возьмёшь — дитя улицы, таким и помрёт. — Ну, как вы себя чувствуете, Дазай? — деликатно прошелестел Хироцу, не перестававший все годы после ухода Дазая из мафии, тайком общаться с ним. Хироцу раньше негласно присматривал за Дазаем по приказу босса, чтобы тот не делал новых попыток суицида. Это было до прихода Накахары, с которым Дазай стал членом мафии в одно время. Тогда же он и был поставлен напарником новообращённого мелкого бандюжки, Чуи. До того Осаму был воспитанником Мори, но официально в организацию не вступал и делами её не занимался. И даже категоричное предложение стать, наконец, членом организации он воспринял нехотя, и в отличие от Чуи, присяги на верность не давал. Рангом Дазай был повыше старика, и фактически тот был в подчинении у парня, несмотря на его юный возраст. Однако, Дазай никогда этим не злоупотреблял и после того, как покинул организацию, они с Хироцу сохраняли дружеские отношения. Дазай поморщился и вяло махнул рукой. — Скорее жив, чем мёртв, — обронил он. — Если вы об этом, Хироцу-сан. Хироцу заметил, что во внешности бывшего командира-подопечного произошла странная перемена, из-под одежды не выглядывали его неизменные бинты и правый глаз был без повязки. А ведь раньше он без них никуда не выходил. Неужели совсем перестал носить? Конечно, он не мог знать, что это Чуя категорически отрезал на робкую просьбу Дазая, что «нету у него бинтов для всяких там грёбаных суицидников. И вообще, на хрена на эту поебень тратить время, чего он там не видел, а высохнут его бесценные тряпки, так он их с бинтами вместе и отдаст, себе не зажилит, они ему ни к чему, потому что у него хватает бабла, чтобы в чужом шмотье не ходить, тем более, такого здоровенного размера!» Просто непривычно было видеть его не в бинтах. Хироцу исподтишка оглядывал Дазая, отмечая насколько он возмужал с той поры, как они работали вместе. Выглядел Дазай сейчас, мягко говоря, неважно, но взгляд его был странно умиротворённым, без давнишней вечной тоски по неизведанному. Да и это старое пальто... Оно опять на нём, а это могло говорить о многом. Неужели он передумал и вернётся к ним? И Хироцу решился: — Ходили слухи, что вы ушли из Агентства, Дазай, это правда? Пальто на вас знакомое, а говорили, что сожгли. Неужто вернуться к нам хотите? Дазай усмехнулся, взгляд его был устремлён на потолок, на обивку салона машины. — Правда, Хироцу-сан, я ушёл от них. Но лучше вы такого никому не подтверждайте. Пускай все думают, что я до сих пор там, так надо, поверьте мне. Ради нашей дружбы, сделайте вид, что ничего не знаете и даже не видели меня,— ответил он, проигнорировав вопрос о возвращении в мафию. Возвращение туда для него навсегда было похоронено под могильным камнем Оды, его верного друга и наставника. Ему Дазай при жизни доверял больше чем самому себе, и без него членство в мафии было пустым звуком. Хироцу собрал свой лоб в складки, а потом сказал: — Тогда, лично для меня Дазай, скажите по дружбе, правда ли, что вы и место жительства сменили и... — старик замялся, а Дазай ухмыльнулся во весь рот, повернулся к Хироцу и сказал: — Ориентацию, Хироцу-сан, это так называется. И если вам интересно, то да, я полюбил человека, от звука имени которого у всех вас дрожат поджилки и это чувство у нас с ним взаимно, если вас это интересует. И, да, ещё одно — ваш босс не просто в курсе, он кровно заинтересован в том, чтобы мы с ним были вместе. Он замолчал, глядя в изумлённый глаз Хироцу, не изуродованный стеклом монокля, и добавил: — Вы извините меня за тон, пожалуйста. Я сильно переволновался о дорогом для меня человеке, он сейчас у вас, и я думал... В общем, неважно что. Главное, что с ним всё хорошо, и он у вас в безопасности. Хироцу выслушал эти странные речи, и собрался было спросить, в чём же кровный интерес их босса, но не успел. Дверца открылась, впустив порцию ноябрьской стужи и владельца машины вместе с ней. — Фух, блядь, капец! Аж в глазах просветлело! Ну что, мы двигаем, что ли? — повернулся он к Хироцу, скромно блестевшему моноклем на заднем сидении. — Да, пора, — тот запахнул на белой фрачной груди чёрное, тонкого сукна пальто с висевшим поверху длинным бежевым шарфом и полез наружу. Он наклонился, дав знак рукой, что можно отъезжать и машина, шурша колёсами, тронулась, оставляя его позади, в этих трущобах, в которых даже не обладай он своей способностью, оставаться бы мог без страха. Он же член Портовой мафии. Но всё население этих мест отлично знало, кто рискнёт напасть на невысокого сухощавого странно одетого старичка, словно вылезшего из конца девятнадцатого столетия, умрёт на месте раньше, чем поймёт что с ним случилось. Все его кости и внутренности будут раздроблены тайной силой и превратятся в фарш, запакованный в оставшуюся целой кожу. И это была ещё одна причина, по которой желающих трогать его не находилось.

***

Оба бывших напарника под покровом ночи незаметно пробрались на какой-то катер. Чуя выбрал концы, прошёл в рубку, где встал к штурвалу, завёл мотор и они отплыли туда, где согласно расчётам приборов, находилось судно с Достоевским на борту. Добираться им пришлось довольно долго, несмотря на то, что катер был быстроходным и большим, и имел удобную и даже уютную ходовую рубку, защищённую от морского ветра. Прямо почти яхта, отметил Дазай и спросил, перекрикивая шум мотора: — Это твой босс выделил такую посудину для спасения своего родственника? — Нет! — Чуя помотал головой, не отрываясь от экрана на приборной панели.— Это лично мой! Дазай задрал брови. Ничего себе! Ну, конечно, покупать, так самое лучшее, и главное, большое! Чахлик, как и все они, конечно же страдает гигантоманией! Дазай хмыкнул. Похоже на то, что он сам тоже относится, по меркам этого долбанного гнома, к таким предметам. Только он не вещь, и Накахара его не купил, как этот неприлично шикарный дом, дорогую машину, катер этот... Ну прям невеста на выданье приданым хвастается. Пропади оно пропадом, это приданое с его хозяином вместе! Им пришлось войти в нейтральные воды, прежде чем они обнаружили дымящееся судно. Они подплыли поближе и Дазай замер, удивлённо разглядывая охваченный огнём шикарный круизный лайнер. Похоже, тягой к дорогим вещам страдал здесь не только Накахара. Чуя достал пистолет и сдвинул дулом на затылок свою шляпу. Лицо его было мрачным и злым. — Нет, ну ты видел, какая мразина?! — махнул он пистолетом в сторону корабля. — Корабль? — Дазай впервые слышал, чтобы круизное судно так величали, и подумал, что это потому, что всё это пафосное великолепие, принадлежало не Чуе, а теперь ещё и так бездарно погибнет в волнах, не успев попасть в жадненькие лапки бывшего гопника. — Да какой на хрен корабль?! Эта сука, которая притырила такую кучу бабла, а мы и не знали! Дазай в душе с этим согласился, глазами обшаривая борт, в поисках чего-нибудь, что помогло бы попасть на судно. И вдруг почувствовал, что сердце, ритм которого он обычно контролировал, бесконтрольно забилось чаще. Наверху, опираясь на фальшборт, маячила знакомая фигура в пальто с воротником из белого меха и с такой же шапкой в руке. Черноволосая голова была непокрыта, и освещалась пламенем горевшего лайнера, а рядом свисал с борта верёвочный трап. Чуя ухватился за него своей нечеловечески сильной рукой, притянул и пришвартовал трап к лееру, идущему поверх фальшборта катера. Достоевский немедленно спустился на палубу, где был принят Дазаем, который помог ему встать на настил палубы, а рыжий оттолкнул их и полез с оружием наверх. — Что он там хочет найти? — пожал плечами Фёдор, провожая его глазами.— Кроме трупов там ничего нет. Да, и кстати, — повернулся он к Дазаю, — почему вы так поздно? Я ждал что ты раньше прибудешь. Долго пришлось Накахару уговаривать? Дазай почувствовал внезапно вспыхнувшее внутри себя глухое раздражение. Он, значит, места себе не находил, переживал, успел его мысленно похоронить и воскресить, чуть сам не угодив на тот свет, а этот тут преспокойно стоит себе, ещё и претензии предъявляет. Глазками своими фиолетовыми смотрит недовольно, будто ему были обязаны. Принцесса крови, блин! Такой же самовлюблённый мудак, как и его папаша. Вот теперь-то как раз в это верится без труда. И как только он раньше не заметил сходства, это же очевидно! Крыса. Портовая крыса, больше ничего. Он-то думал, что бедный Федя был похищен Портовой мафией, что он в смертельной опасности, а он получается всё распланировал, тайком от него папаше сдался, а теперь ещё и недоволен, что ему поздно карету подали! Ни ласкового слова, ни жеста, как с чужим. А он, дурак, с собой надумал кончать... Ради кого? Дазай ощутил, как его всего заполняет изнутри едкая горечь обиды и чувство огромной пустоты. Его будто обокрали, обманув при этом, как малое дитя. Он надеялся, что его любят и доверяют, и таким образом, хотя бы посвятят в свои планы, но похоже, его просто использовали, как постоянно использовали слугу Достоевского, Ивана. Только Дазай не Иван, и в слуги ни к кому не нанимался. А Достоевский продолжал, даже не подозревая о том, какие мысли сейчас поселились в голове у Дазая: — Почему на тебе это всё надето? Что-то случилось с твоей одеждой? Дазай даже глаза закрыл, сдерживая себя, чтобы не взорваться. Даже не спросил, как Дазаю пришлось без него всё это время. Да он сам едва не сдох, а этого только тряпки интересуют! С трудом сдержавшись, он постарался ответить как можно мягче, но голос всё равно зазвенел от напряжения: — Да, они намокли и испачкались, и Чуя любезно согласился их привести в порядок, а потом возвратить мне. Пока же, мне пришлось надеть то, что мне дали, хорошо хоть не выбросили на помойку все эти тряпки, — здесь красивое лицо Дазая болезненно исказилось. Он подумал, что его самого теперь этот человек фактически выбросил на помойку. Да и человек ли он? Но, может быть, всё-таки... — Почему пропал сигнал от твоей шапки? — спросил он, внутренне надеясь,что объяснение Фёдора сгладит возникшую натянутость, — я думал, что-то произошло с... Фёдор перебил его, быстро сказав: — Ты не поверишь. Представь себе, её облили вином, а потом выстирали! Выстирали! Маячок намок и перестал работать, но ты же и так меня отыскал, сумел ведь. Дазай упёрся взглядом в Фёдора. В лице Достоевского всё так же не было и капельки тёплого чувства. Только одно тупое превосходство и какая-то верблюжья спесь. Ну да, как же, драгоценный сынок драгоценного папаши! Все вокруг него дерьмо, один он высшее существо. Дазай уже просто себя накручивал. Не было у Фёдора никакой спеси по отношению к нему. А превосходство он не смог скрыть потому, что в нелёгком противостоянии с Картёжником добыл предельно важную информацию, смертельно устал и теперь хотел только одного — в душ, и спать, спать наконец-то рядышком со своим Осаму. Он не сказал, что шапка была не просто облита вином, бутылка этого вина была разбита о его голову, и она, кстати, болела и кружилась. Он не хотел пугать любимого. Но он расскажет об этом потом, не сейчас, а то ещё Накахара может услышать и посмеяться, он знал, что у рыжего был звериный слух. Фёдор был собой доволен, папка с информацией приятно грела грудь под одеждой. Осаму жив, его просьбу Мори исполнил в точности как он просил, а одежда испортилась, скорее всего, при попытке, которая всё-таки, видимо, была. Не зря он всё предвидел. Ну ничего, вот они сейчас доберутся до берега, а там поедут домой... — Ты нашёл машину? — спросил он, спохватившись, что не на чем будет ехать, а ногами добираться он не был в состоянии. Дазай скрипнул зубами. Да твою ж мать! О чём он думает? О машине, о тряпках, ещё имеет наглость рассказывать о какой-то попойке, после которой он теперь весь в кисло воняющих бражкой тёмных потёках, как бомжара помоечный. Шапка кстати, да, чистая и даже сухая, но что же там и его заодно не постирали?! Хотя да, такую лживую душонку не отстираешь и не вычистишь. Оболочка красивая, а нутро гнилое. Шапку ему облили. Что же можно было вытворять на том корабле? Сначала пили, потом передрались? Результат — один ноль в пользу Достоевского... Да и один ли? Эти трупы...Что ещё за трупы? Небось, Картёжник и его банда. Неплохо, однако, деньжат накрысили, нехилый такой кораблик. Был. А дорогого Федечку папашка послал просто наказать вороватого шулера. Хорошего исполнителя выбрал. Ему, Дазаю, на замену. А как же трындёж о своей божественности? Хотя да, это же Папа. Ему о таком лапши не навешаешь, он лучше тебя знает, откуда ты взялся, мерзкий псих. Мерзкий и самовлюблённый, который ни в ком не нуждается по-настоящему, а все окружающие для него только инструменты. Инструменты для достижения только одному ему нужной и важной цели, которые потом, после её достижения, можно и уничтожить. Как Шибусаву в Цитадели Мертвеца. Дазай потемнел лицом, вспомнив Ночь Мёртвого Яблока. Тогда его тоже спас Чуя. Он ещё подумал, какого... В самом деле, зачем ему было спасать бывшего напарника, а теперь врага, пусть даже и такого важного для чего-то там. Или для кого-то. Сверху, приближаясь, застучали о борт лайнера носки лакированных туфель, Чуя спускался по верёвочной лестнице. Самая подходящая обувь для прогулки по морю, к горящему кораблю! Хоть бы переобулся, придурок. Смешно ведь выглядит, да и обувь испортит. Ну, да у него таких наверное, много. Богатая невеста. А он, Дазай, получается, женишок нарасхват. Чего доброго, ещё передерутся, с Чуи станется... Как же они бесили его сейчас, оба! Чуя ступил на палубу, лицо его было ошарашеным. Он с опаской покосился на Фёдора, посопел, а затем спросил, махнув стволом в сторону корабля: — Это ты их всех? Они до сих пор были знакомы лишь заочно и теперь Чуя откровенно разглядывал своего соперника, с сожалением отмечая, что сравнение идёт отнюдь не в его пользу. Во-первых, тот был высоким, очень высоким. Гораздо выше Чуи, и даже чуть выше Дазая. Черты лица были тонкими, точёными, аристократичными. Ну да, Мори же не простой левый человечишка, он тоже принадлежал к древнему роду, как и Фукудзава. Не то что безродный пёс Чуя, будь он хоть трижды бог! Одежда, или даже, скорее, одеяние на этом полукровке было странным, но тёплым и богатым. Неброско, ненавязчиво богатым и по-своему элегантным. Под ним довольно трудно было угадать контуры тела Достоевского, но было видно, что у него были широкие плечи, узкий таз и длинные ноги, прямые и сильные, неприлично красивые для мужчины. Они были обтянуты белыми штанинами и обуты в сапоги для верховой езды с отворотами. Жокей, блин! Ну, ничего! Думаешь, оседлал такую лошадку, как Дазай, и будешь вечно ездить? Хрен в нос, она тебя скоро сбросит! Достоевский также молча изучал Накахару, с которым лицом к лицу встретился впервые. Дурацкий вопрос он задал, этот рыжик, ведь ответ очевиден. Он смотрел на это лабораторное существо, искусственно созданное и запрограммированное создателями убивать и разрушать, как на живое воплощение греха. Зародыш Апокалипсиса, страшный своей непредсказуемостью и неконтролируемыми вспышками ярости. Гнев. Гнев в чистом виде, очеловеченный и выставленный на обозрение для всего человечества. Ну, ничего, скоро мир будет от этого избавлен. И будет себе бегать по земле не бог огня, а просто мелкий худой рыжий таракашка, каких много на его родине. Родине, отвергшей его, выплюнувшей, как подсолнечную лузгу, поэтому он здесь, в этой чужой стране. Язык не поворачивался назвать её родиной, хотя она была родиной его отца. Отца, которому он никогда не был нужен, и которого он ненавидел всем сердцем. Если бы не деловой интерес, его бы и духу здесь не было. Хотя, может оно и к лучшему, иначе он никогда бы не встретил Осаму. Ну, ничего, он добудет Книгу, и тогда... Тогда никто больше не будет изгоем просто потому, что он имеет то, что есть не у всех и его боятся и считают монстром. — Сколько их там? — спросил Чуя, которому надоело ждать ответа. Фёдор усмехнулся: — Вообще, я не считал. Примерно, около пятидесяти. Ну, а пожар, — он слегка пожал плечами, — пожар я устроил случайно, я не хотел. И всё это сказано так небрежно, так скучающе, словно речь идёт о раздавленных насекомых. Дазай посмотрел на него с ужасом. Пять десятков трупов?! И он один их всех убил и так спокойно об этом говорит? Дазай вспомнил, как они с Чуей убивали в один присест и побольше пяти десятков, и тогда это казалось нормой. После смерти Оды он стал иначе смотреть на смерть, на мафию, на Мори, сознательно пославшего Сакуноскэ на верную гибель, да и на весь мир, в конце концов... Чуя опустив взгляд, прошмыгнул мимо них в рубку, и Дазай проследовал за ним, не желая оставаться наедине с этим существом, спокойно отправившим на тот свет полсотни человек за здорово живёшь, да и ради чего? Мог же просто запереть их где-нибудь. И зачем было такой шикарный корабль поджигать? Можно же было и... Хотя какое ему дело? Его это никак не касается, и сожги он хоть с десяток кораблей, ему это ничем не поможет. И он вот ЭТО ещё и любил! Ослеп, что ли?

***

Фёдор проводил Осаму недоумённым взглядом, но внутрь рубки не пошёл. Что это значит? Он надеялся поговорить с ним здесь, вне пределов слышимости Накахары, а от него просто сбежали. Почему? Что произошло? Неужели его напугало количество убитых? Так ведь в былые времена Дазай убивал и побольше. Грешники не заслуживают пощады, лишь воздаяния. И это пальто... Откуда оно у него? Он что, в мафию решил вернуться? Но они же о другом говорили, об Агентстве, он должен будет вернуться туда. Конечно, Фёдору будет очень его не хватать, но... Таков план. План небесной красоты. Достойное название для плана очищения мира от греха и скверны. Дорастить этот мир до неба в плане безгрешности, чистоты, любви и законопослушания, нет и не может быть цели достойнее. И в этом мире их с Осаму любовь была бы чиста и безгрешна, как у детей. Да, Дазай прекрасен в постели, да, Фёдор постоянно хочет его, как только увидит, но... Это грешная любовь. Он испытал это, прошёл, и осознал, что жить просто рядом с этим человеком он хочет и будет, но абсолютно платонически. И всё это будет потом, после, когда осуществится его План. А сейчас... Ну что ж, прийдётся потерпеть, пожить без него. Надо попробовать. Только с ним переговорить, объяснить, а то как-то непонятно, что он делать собрался. Странно он как-то себя ведёт. И Чуя этот какой-то странный. Или не странный? Головная боль мешает понять, мешает сосредоточиться и вертится всё кругом, вертится, словно он попал на гигантскую карусель. Да остановись же ты! Перестань вертеться, тебе говорят! Но непослушный мир закружился в глазах Фёдора, потом потемнел и совсем пропал. Дазай заметил, что Достоевский упал, и недовольно поморщился. Вот алкаш! Допился до такого, что без памяти свалился. Теперь ещё возись с ним. Чуя же, бросив короткий взгляд на упавшего, мгновенно перевёл управление катера на автоматику, и бегом кинулся к лежащему Фёдору. Соперник он там, или кто, но приказ есть приказ, и сын босса мафии должен быть доставлен на берег в целости и сохранности и обсуждению это не подлежало. Но только он склонился, чтобы пощупать пульс лежащего, как услышал: — Не трогай его. Чуя раздражённо обернулся к Дазаю: — Какого хрена? У меня приказ, я должен посмотреть что с ним и не думай, что мне это нравится! Осаму подошёл к Накахаре и быстро отвёл его руку, уже готовую коснуться бесчувственного тела. — Дурак. Это может быть опасно для тебя. Он без сознания, способность не контролирует. Ты думаешь, просто так появились на корабле все эти трупы? У Чуи мороз по коже прошёл. Неужели в мире есть способность, настолько сильная, что до её обладателя нельзя даже дотрагиваться? Только Дазай с его Аннигиляцией может безопасно касаться любого эспера, какой бы способностью тот ни обладал, это бесспорно, но... Дазай сам осмотрел Достоевского, отметив свежую шишку у него на голове и подумал, что она была набита только что, при падении, вернее, впадении в пьяный сон. Он не был медиком, и будь на его месте Мори, то сразу бы определил шишку не как свежую, а как суточную, и никогда бы не спутал обморок с пьяным сном. Чуя посветил телефоном, бросив Дазаю: — Зрачки у него посмотри. — Сам смотри, — огрызнулся Дазай, — мне никто приказов не давал, я не обязан всяких алкашей облапывать. Сердце у рыжего ёкнуло. Неужели действует? О чём же они переговорили, пока он лазил на корабль и снимал видеоотчёт для Мори, мать его в душу?! — Ладно, — легко согласился он, — ну ты тогда хоть под навес его затащи, а то мне перед боссом отчитываться, вдруг что... Дазай сжал челюсти, но просьбу рыжего выполнил. Мори, конечно, для него был теперь никто, но вид лежащего с закрытыми глазами Достоевского пробудил в мозгу воспоминания о похожей картине, которую он наблюдал у себя дома, недавно. Когда тот спал. И месяца не прошло... Чуя вернулся к штурвалу, а Дазай остался сидеть на корточках около Фёдора. Лицо его было усеяно солёными брызгами, но глаза были сухими. Душа плакала. На берегу встал вопрос о том, что теперь делать с Достоевским. Чуя быстренько сбегал к машине за нашатырём, и привёл его в сознание. Один бы Дазай его не дотащил, а Чуя просто так его касаться не мог, пока он был в обмороке. Он не подумал о том, что дотрагиваться до Фёдора можно вполне себе безопасно, когда параллельно это делает Дазай, обнуляя способность Достоевского, да и вряд ли у русского в обморочном состоянии было столько сил, чтобы поддерживать свою способность. Слишком уж Чуя был измотан, а Дазай, поглощённый своими переживаниями, тоже об этом не подумал. Как бы там ни было, они взяли его, Дазай за ноги, Чуя за плечи и таким образом погрузили в машину. Чуя отметил, когда нёс Фёдора, что из его рта не было запаха спиртного, но Дазаю об этом ничего не сказал. Алкаш? Ну конечно, алкаш! Все эти русские одна сплошная алкашня, и ничего больше, даже и спорить нечего! Тебе противно его трогать лишний раз, любимый? О'кей, пусть так и будет. Этот красавчик, пусть он и молодая копия босса, недостоин того, чтобы его касались твои прекрасные руки, такие сильные и изящные одновременно. И говорить вам тоже не о чем. Они ещё на катере заспорили, куда его везти на берегу. Чуя артачился, доказывая, что у него приказ только доставить Фёдора на берег живым и здоровым, а куда дальше его девать, Чую не волнует. Но теперь было очевидным, что Дазаю одному не справиться. Достоевский, несмотря на свою худобу, всё же был не столько тощим, сколько жилистым и вес обмякшего тела был велик для одного Дазая, который никогда особо не выделялся физической силой. Дазай махнул рукой, и решил, что ему плевать, будет ли раскрыто местоположение штаб-квартиры «Крыс», но Достоевского надо доставить туда, где ему хотя бы окажут помощь. Только пусть это происходит без него. Больше использовать себя он не даст. Чуя, конечно же, дал себя уговорить подбросить Достоевского к штабу «Крыс». Фёдор, бывший на грани сознания, не мог возразить, а только молча мешком лежал на заднем сидении. Осаму с ним, здесь, наконец-то. Знакомые звуки родного голоса убаюкивали его и он не разбирал слов, воспринимая их как прерывистое гудение. Машина остановилась, дверца хлопнула, и опять голоса. Ещё чей-то, другой, тоже знакомый, но чей? Дверца открылась на этот раз уже с его стороны, и над ним склонились. Светловолосая голова с бинтами на макушке. Длинные светлые пряди из-под них спадают на плечи. Иван... Фёдор попытался что-то сказать, но из горла вырвалось лишь нечленораздельное мычание. И он услышал голос Дазая, какой-то странно безжизненный, произнёсший: — Забирай его и приведи в норму, а я поеду, у меня ещё в городе дела. Дела? Какие дела? Какие могут у Осаму быть дела без него, Фёдора? Но он же вернётся потом, после? Уладит свои дела и вернётся. Ему так много нужно сказать Дазаю, так много объяснить. Он не знал, что Дазаю уже и так очень много сказали. Вот только объяснения Достоевского он выслушивать не захотел.

***

Комната, где жил теперь Ацуши, имела вид намного лучше, уютнее, чем в то время, когда Дазай её занимал. Осаму не подозревал в Накаджиме таких талантов создателя уютного гнёздышка, и теперь в душе поражался, как можно было до неузнаваемости преобразить эту запущенную холостяцкую конуру в такое милое жилище. Он не знал, что это вовсе не Ацуши постарался над этим. Вся Портовая мафия легла бы от хохота, вкупе с Агентством, узнай они, что этот уют и прелесть были делом рук Акутагавы. Это он, переселив сюда возлюбленного, привёл помещение в такой милый вид. Ему очень хотелось компенсировать приютскому питомцу его неуютное детство. Да и сестра его, Гин, тайком помогла советами. Только даже Ацуши не знал об этом, надо было держать в секрете само существование у Рюноскэ сестры, так было нужно, она ведь была киллером Портовой мафии. Как и её брат. Их личности старались держать в секрете, как и в принципе личности всех членов Портовой мафии. И потому Накаджима не понял, отчего Акутагава так покраснел и смутился, когда Дазай вошёл, огляделся и плюхнувшись на подушку без приглашения, заявил: — А миленько у вас тут! Я так не умею. Мне чаю кто-нибудь даст? А то я устал, как собака. Да, и пожрать чего-нибудь есть? Он понимал, что ведёт себя слишком беспардонно, но настолько устал, что решил отбросить правила приличия. Он чувствовал, что вернулся домой. Может, он где-то в чём-то и помешал людям, пившим чай в этой комнате, но ему было настолько наплевать, и он чувствовал, что так устал, что ему было уже всё равно, что о нём подумают и кому он мешает. Ацуши его не выгонит, а Рюноскэ и сам в гостях. Так что, пусть принимают, кормят, поят, он УСТАЛ! Он вернулся. Домой. На день, на ночь, насовсем. Акутагава пил свой утренний чай перед уходом, это входило уже в привычку. Им с Ацуши очень не хотелось расставаться, но... Его любимый Рю вынужден был появляться здесь только под покровом ночи. Фукудзава Фукудзавой, но Куникиду, живущего по соседству, с его недреманными очами, коих было целых четыре, никуда не подеваешь. И хоть Куникида и поспособствовал Ацуши с этим жильём, нельзя было исключать, что он мог бы сделать то, чего им обоим не хотелось. Навести на Акутагаву полицию, например. Ориентировки на него в каждом участке висят. Его, конечно, даже схватить бы не смогли, как уже не раз пытались, но о походах к любимому можно было бы забыть. А дома сестра, вести Ацуши некуда. Вот и приходилось прятаться, как шпионам. Хотя, после такого демарша, устроенного в агентстве Акутагавой, пожалуй, никто из его сотрудников не сомневался, что происходит между этими двоими. Но пока все дружно соблюдали приличия, делая вид, что ни о чём не догадываются. Даже Куникида молчал, пока его не дразнили, не попадаясь на глаза, несмотря на то, что он догадывался как раз обо всём. Шторы на окнах были плотно задвинуты, и с улицы никто бы не разглядел, что за странная компания пьёт чай в этой комнате в предутренний час. Говорить приходилось негромко, толщина стен не позволяла большего. Дазай пил, ел, и удивлялся про себя, как же соседи, они же и коллеги, терпят все те звуки, которыми сопровождаются любовные сцены? Или парням приходится заниматься этим молча? Но ведь не всё же можно контролировать, в такие моменты далеко не все действия поддаются контролю. Боже, о чём он думает? У него вся жизнь под откос полетела, а он о чужой постели печётся. Вот правду говорят, что те, у кого своя постель пуста, норовят залезть в чужую. Тем более, что теперь надо что-то решать с этим. Дазай вернулся жить сюда, и уходить был не намерен, и те двое подозревали это и заметно нервничали. Разговор всё равно должен был состояться, но Дазай придумал решение, так что... Но они ещё не знают, потому и переживают. — Ну что, ребятки, — начал Дазай, жуя печенье (ну надо же, засранцы, купили его любимое), — я так понимаю, что испортил вам всю малину тем, что я вернулся. Уходить я отсюда не намерен, буду здесь жить, но вы не думайте ничего такого. Я не буду мешать вам, и в то время, когда у тебя, — кивок в сторону Рюноскэ, — нарисуется свободная минутка, обещаю испаряться, как туман, чтобы ты, Ацуши, меня не возненавидел. Сделав это заявление, он молча продолжил пить чай, очень довольный собой. На лице буквально было написано: «Я же красавчик, правда? Я классно придумал, можете меня не благодарить!» Но он не подумал, что Ацуши и Рюноскэ были не просто парочкой, которую сосватал друг другу добрый дядя Дазай. Они оба когда-то были его учениками и искренне переживали за своего учителя. Ацуши посидел пару минут с озадаченным лицом, затем прочистил горло и спросил: — Вы что, с Фёдором-сенсэем поссорились? Дазай опустил глаза в чашку и продолжал пить чай, будто не слыша. Тогда заговорил Акутагава. — Что, Дазай-сан, вы в Агентство теперь, или как? Под «или как» подразумевалось то, что его как и многих сбивало с толку это пальто. Вообще, одежда была для них всегда не просто одеждой. Для любого японца его одежда всегда являлась символом и атрибутом положения. Как говорится, по одёжке встречают, потому и не надевалось никогда что попало. И члены различных организаций имели что-то вроде униформы, дающей понять, кто они, и где состоят. И хоть Акутагава и знал, отчего Дазай вынужден был носить именно это, как никто другой, он втайне надеялся на возвращение Дазая. Как и Мори, Хироцу, Чуя, он считал, что уход из мафии Дазая был ошибкой, временным капризом. Тем более теперь, после того, как между мафией и Агентством был заключён официальный альянс о перемирии. — У нас с Агентством теперь договор. Мы сейчас не воюем, — сообщил Акутагава Дазаю, обнимая за плечи Ацуши. Дазай хмыкнул: — Ну да, ведь у Фукудзавы и Мори сейчас другие, — он подчеркнул интонацией последнее слово, — войны, им теперь не до всех нас. — В смысле, другие? Акутагава переменился в лице. Он не жил в общежитии Агентства, и что Фукудзава оттуда съехал, он не знал. А Ацуши не говорил ему, потому что думал — тот знает. Но у Акутагавы было столько других проблем, с той же Гильдией, например, да и не только, что он даже не прислушивался, какие ходят разговоры. Кроме того, он ещё был занят обустройством гнёздышка для своего Тигра, и насчёт всего остального мира решительно ослеп и оглох. Щёки Ацуши порозовели, он смущённо кашлянул и покосившись на Акутагаву тихо пробормотал: — Ну ты же знаешь, Рю-чан, директор здесь не живёт больше, и твой босс Мори... — Ничего я не знаю! — запротестовал Акутагава. — А почему он не живёт? Не к Мори же он перебрался? Ацуши кивнул, ещё больше заливаясь краской. — Именно, Рю-чан. Он теперь живёт у Мори и у нас поэтому и перемирие. Вчера объявили, Дазай-сан, — сообщил он, повернувшись в сторону Дазая. Акутагава посмотрел на Ацуши с пришибленным видом, Дазай язвительно покачал головой: — М-м-м! Акутагава-кун, куда ж ты смотришь, если такое пропустил? Ну ладно меня дома не было, но ты-то, я думал, знаешь! Акутагава уже открыл рот, чтобы возмутиться, но тут Ацуши ладошкой, словно лапкой, быстро и ловко прикрыл ему рот: — Прости меня, Рю-чан. Я думал, ты знаешь, ну и не говорил. Дазай сардонически ухмыльнулся. Ну конечно, им небось вообще было не до разговоров. Ацуши сидел рядом со своим Рю в домашнем каком-то халатишке, открывавшем трогательно голые коленки, такой непривычно уютный, и до неприличия счастливый, что Дазаю стало не по себе за то, что нарушает их идиллию. Он почувствовал себя монстром, вломившимся в тихое местечко и посеявшим там хаос. Точно такой же, как царил сейчас в его душе. Он налил себе ещё чаю и задал наконец свой вопрос: — Правда, что Фёдор сын Мори? И увидев, как набычился и отвёл глаза Акутагава, он потребовал: — Говори, Акутагава. Я вижу, что тебе есть что сказать. Акутагава посмотрел на Дазая. В его душе поднялась волна возмущения. Какого чёрта? Этот предатель, никак не нагреющий себе места, его ещё и допрашивает! То, что он помог им с Тигрёнком сойтись, ещё не даёт ему права на такие вопросы. Да что он хочет от него? У него приказ. Он не имеет права трепать языком направо и налево. Это личные дела босса. А он тут пришёл, всё им с Тигром нарушает, ставя их в зависимость от себя и своих капризов, да ещё и... Он возмущённо вытаращил глаза и набрал в грудь воздуха, чтобы дать резкую отповедь, но мягкая лапка снова успокаивающе легла на его губы. — Не надо, Рю-чан, Дазай-сану можно. Если вы об этом, Дазай-сан, — двухцветные глаза мягко посмотрели на Дазая, — то да, это правда, они поговорили об этом друг с другом. Рю-чан, ну забудь ты о своих дурацких приказах, ты не на работе! А для Дазай-сана это важно, ну скажи ты ему, пусть он не думает ничего такого. Ну ради меня... Пожалуйста. Акутагава отрицательно помотал головой, по-прежнему имея на своих губах очаровательное смирительное средство. Двухцветные глаза не отрываясь просяще смотрели на него, и Рюноскэ не мог выносить спокойно этого взгляда. Он плавился под бархатным взглядом этих глаз, перед которыми он забывал кто он такой и что он может. Его губы чмокнули изнутри ладонь, лежащую на них ковшиком, затем он взял эту руку, отнимая её со своего рта и поцеловал ещё раз, но не отпустил. — Ладно, сдаюсь, — он колко посмотрел на Дазая, — но это только между нами. Я не собираюсь покидать организацию, как вы, Дазай-сан. Но на лице вечного паяца Дазая он увидел лишь гротескную гримаску внимания — круглые глаза и сжатый гузкой рот. Он осуждающе покачал головой, но, что ж. Дазай как Дазай, его не переделаешь. Потом немного помолчал, собираясь с мыслями и начал свой рассказ. Они заехали тогда на какую-то заброшку. Полуразвалившееся строение, ставшее приютом для бомжей, имело ночью жуткий вид, но никого из сидящих в машине это не волновало. Мори сидел на заднем сидении, и пока они ехали, неотрывно смотрел на сидящего рядом Фёдора. Но не прямо на него, как было бы удобнее, а почему-то в зеркало заднего вида. Даже видавшему виды Акутагаве было не по себе от жуткого скрещения этих взглядов. Горящего и взволнованного взгляда босса и кинжально-холодного, его врага. До дрожи похожие лица, лишь одно помоложе. Абсолютно одинаковые глаза, пронзительно-фиолетовые, как камень аметист. Но одни были влажные, горячо и немо молящие о чём-то, а другие пронзали ненавистью и презрением. Они, наконец, остановились. Мори не давал приказа выйти и потому Акутагава стал свидетелем того, что там произошло. Мори развернулся к Фёдору всем корпусом и глаза его смотрели так, как до того не смотрели ни на кого, во всяком случае, при Акутагаве. Впервые за то время, что он знал босса, Акутагава видел у него такой взгляд. Он был растерянным и виноватым. Рука босса протянулась к волосам Достоевского, но замерла на полдороге, поскольку тот отшатнулся от неё. — Фёдор, не бойся меня, — произнёс Мори, и Акутагава поразился, насколько изменился его голос, его взгляд и вообще он сам. Голос Мори, босса Портовой мафии, без колебаний посылавшего десятки людей на смерть и недрогнувшей рукой лично отправившего когда-то на тот свет своего предшественника, дрожал и срывался. В глазах, обычно сухих и холодных, теперь стояли слёзы. Лицо его, всегда такое холёное, молодое и прекрасное, сейчас казалось резко постаревшим, хотя возможно всё дело было в освещении. Русский скривил губы. — С чего такая убеждённость, что я кого-то боюсь? Тем более, какого-то мафиози? Да если б я боялся, меня бы здесь не было. Мори стушевался. Его мальчик уже взрослый молодой мужчина. С чего он взял, что его боятся, потому не хотят терпеть поглаживания по голове? Его сын уже давно не ребёнок, но весь фокус в том, что ребёнком-то он его и не видел. Да и волосок для анализа не помешал бы, хотя какие уж тут анализы, и без анализа всё видно, разве что слепой не заметит. — Прости пожалуйста, я не хотел тебя оскорбить, — пробормотал Мори и Акутагава с ужасом уставился на него в зеркало. Босс! Босс?! Что он делает, ради всего святого? Мори Огай просит прощения?! И у кого? Ну да, они до жути похожи, но это ещё доказать надо, кто чей сын, а босс уже и лапки складывает! Но, понятное дело, Акутагава промолчал, поскольку кто он такой, чтобы судить самого босса. Русский сидел с каменным лицом, продолжая смотреть вперёд, разглядывая Мори через зеркало, и лишь в глазах плескалась такая ненависть, что Акутагаве стало неуютно. Мори тоже это заметил, и лицо его стало таким жалким, что Акутагаве захотелось крикнуть: «Да перестаньте же, босс! Он не стоит таких унижений!» Но он продолжал сидеть как в ступоре, превратившись в неодушевленный предмет. Он и сам не понимал, что с ним происходит, но чувствовал, что почему-то не может пошевелиться. Только смотреть и дышать у него и получалось. Из машины его никто не гнал, а без приказа он уже и так колесо пробил. Больше самовольничать не будет. — Прости меня, сынок, я понимаю, ты... — вырвалось у Мори, — ты не можешь меня любить, я ничем не заслужил. У Огая перехватило горло и он замолчал. Русский жёстко усмехнулся. Ненависти в глазах стало столько, что казалось, она затопит всю машину изнутри и они все просто захлебнутся в ней, как в грязной луже. Он повернул к Мори лицо и прошипел: — Не называйте меня так, Мори Огай. Я не ваш сын, у меня нет родителей. Я сирота, сирота с рождения, и не нужно выдумывать мне прошлое, это ни к чему. Но Мори не так легко было сбить с толку. Мальчик злится, и это понятно, всю свою жизнь копить обиду на отца, который его не растил. Но Мори всё равно вымолит у него прощение, он должен, иначе не может быть. — Я понимаю, ты сердит на меня, — Мори смотрел умоляюще, — я не знал до сегодняшнего дня о том, что ты существуешь. Русский засмеялся этим словам, словно весёлой шутке, но смех его был злым и невесёлым. — Вы не знали, что я существую? Нет, как раз, наоборот. Вы знали, что я есть, что я ваш враг, вы знали моё имя и знали какую организацию я представляю в этом городе, знали что я сделал и боролись со мной, так чего же вы не знали, Мори Огай? Мори заломил руки, судорожно сцепив пальцы до побеления костяшек на них. — Прошу тебя, мальчик мой, не будь таким жестоким! Я не знал кто ты такой, я никогда тебя не видел! Я не думал, что ты так похож! Из-под белоснежного меха и чёрной чёлки полыхнуло фиолетовое пламя: — Не видели? Да что вы говорите? А разве ваши знаменитые агенты вам не донесли? Разве не делали они тайных фотографий? Я знаю, что делали. Однажды я им это позволил, и что же? Фиолетовые молнии пронзали Мори насквозь, прожигали кожу, сжирали его мозг. Мори было почти физически больно от давления этого взгляда, его всего затрясло, на лице выступил пот. Он теперь понимал, каким образом этот человек может свести с ума. Поразительный дар! — Сынок, я прошу тебя, поверь мне, у меня украли твоё фото, я даже не успел его посмотреть! — взмолился он сквозь зубы, глядя на Фёдора страдающим взглядом. Выражение лица русского не изменилось. Он процедил, глядя Мори в лицо странно надтреснутым голосом: — Эти оправдания выглядят жалкими. Мори Огай, вы словно ребёнок, у которого отобрали конфетку, — тут голос русского вдруг осёкся, кулаки его сжались, он сглотнул и заговорил свистящим шёпотом: — И не смейте называть меня так, вы не имеете права. Вы, человек, который меня бросил. Я никогда, никогда не был вам нужен, никогда вы не хотели знать ни где моя мать, ни что с ней случилось, как она живёт, или не живёт вообще, вы просто прожевали и выплюнули её из своей жизни, вынудив родить ребёнка, который её убил. Да вы сами не имеете права на жизнь, вы!.. Этот шёпот в машине казался сильнее и громче крика. Он эхом отдавался в мозгу Рюноскэ, от него волосы вставали дыбом и хотелось зажать руками уши, но руки не слушались, словно парализованные. Акутагава даже мышцы не смог напрячь, ни единым мускулом тела пошевелить. Почему? Что это с ним такое? Фёдор запнулся. У него перехватило горло, губы задрожали, он не смог больше выдавить ни слова. Слёзы жгли его изнутри и он нечеловеческими усилиями сдерживал их, чтобы не разрыдаться прямо здесь, перед своим врагом, с которым был похож даже больше чем две капли. Не плакать! Не сметь! Боги не плачут! Не плачут... Так учила его Мария. Мария Достоевская, последний потомок угасающего дворянского рода, бездетная воспитательница из детского дома. Она заменила Фёдору мать, и именно она разглядела и раскрыла в нём его способность. Она помогла ему справиться с ней, научила контролю, а потом усыновила маленького метиса, дав полуяпонцу свою фамилию. Когда у неё обнаружили неоперабельный рак, он выказал ей наивысшую степень сыновнего признания — помог быстро и безболезненно отойти. В это самое время его родной отец, который, как оказалось, жив-здоров и великолепно себя чувствует, знать не желал о его «наличии». Это было одной из причин, по которой Фёдор ни за что не хотел рассказывать Мори о том, что у него была приёмная мать. Мори, великий и ужасный босс Портовой мафии, наводивший ужас на весь город, съёжился на заднем сидении автомобиля, закрыв руками голову, словно его только что по ней ударили. Акутагава всё это видел, но не мог пошевелить и пальцем. В рот ему словно клею налили. Обездвиженный и немой, он сидел как статуя, весь скованный ужасом и каким-то странным параличом. Он не понимал, что он здесь делает, но чувствовал, что ничего сделать не может. Никогда раньше с ним такого не было. Он видел в зеркало заднего вида, как русский наслаждался, сверкая ненавидящими глазами, видом поверженного Мори, скрюченного как улитка. Мори чувствовал себя так, будто его отхлестали, хотя русский не притронулся к нему даже кончиком пальца. Мать? Умерла? Он убил свою мать? Как? Зачем? Он расцепил пальцы и поднял взгляд, полный недоумения и боли на того, кого породил, и кто фактически только что признался в том, что он является его сыном. От слов, которые он услышал, от всепоглощающей боли, вырвавшейся из груди Фёдора, Мори буквально оглох, словно от крика, удивляясь, как ещё машина не была взорвана силой ненависти этого человека. Взгляды опять скрестились, и Мори отшатнулся, сражённый волной ледяной ненависти, ударившей его из глаз русского. Не такой он представлял себе их встречу. — Как умерла твоя мать? — голос Мори задрожал. Фёдор сцепил зубы. Ну конечно, он даже имени её не запомнил! Она для него просто юная русская дурочка, клюнувшая на красавчика-японца, который переспал с ней, и думать забыл. — А вы уверены, что хотите знать это, Мори Огай? В его голосе было что-то такое, от чего рот Мори наполнился вязкой слюной. Он проглотил её и кивнул. Лицо русского прорезала кривая ухмылка. — Она умерла, рождая меня на свет, слышите вы, Мори Огай. Я с рождения не знал не просто материнской, а и ничьей любви. Ко мне боялись прикоснуться, и я не знаю, как я выжил. Видимо, всё же храбрецы находились, как-то ослабляя мою способность. А может я так ослабевал, что она слабела сама, кто знает? Но я выжил, и теперь знаю зачем. Чтобы отомстить вам, Мори Огай. Вы должны расплатиться за то, что бросили мою мать. Как в трансе, Мори смотрел на руку Достоевского, поднимающуюся к его лбу. Пальцы странно сложенные щепотью, словно голова змеи. Он уже видел этот жест, вот только не помнит где и что этот жест означает, но почувствовал инстинктивно исходящую от руки Фёдора угрозу. Всё его естество воспротивились этому и в неимоверном усилии он произнёс: — Да не бросал я её, она сбежала от меня и я до сих пор не знаю почему, поверь мне, сынок, я никогда её больше не видел и ничего о ней не знал, хотя и хотел бы! Не совсем отдавая отчёт в своих действиях, Мори медленно взял своей рукой за запястье тонкую руку сына, а другой рукой погладил его по волосам. Наконец он смог прикоснуться к тому, к кому хотел прикоснуться последние полсуток. Он всегда хотел, чтобы у него был сын, но чтоб такой... Лицо русского стало растерянным. Он вдруг почувствовал, что не может, а главное, и не хочет сопротивляться этим прикосновениям. С ужасом обнаружил он, что всегда в душе хотел, чтобы его касались вот так. И не кто-нибудь, а именно человек, похожий на Мори Огая. Похожий не внешне, а именно внутри, своей природой, своим характером, ещё чем-то необъяснимым, и он уже одному подобному человеку это как раз позволил. — Что вы делаете, Мори Огай? — внезапно охрипшим голосом спросил Достоевский. Тот продолжал гладить его по волосам так, будто важнее в мире занятия нет. Ему мешала шапка, он стянул её с головы Достоевского и продолжил проводить рукой по волосам своего сына, приговаривая: — Какие же они у тебя тонкие, мягкие, совсем как у твоей матери. Только в этом ты и похож на неё, сынок, — он отпустил запястье парня, взяв его голову обеими руками, и посмотрел русскому в глаза абсолютно без страха, жадно вглядываясь в родные черты, словно в зеркало смотрелся. Тот почувствовал, что отчего-то не может этому сопротивляться и понял, откуда у него этот дар гипноза, и почему на Мори он не действует. В душе вздыбилась паника. Нет! Ни в коем случае нельзя поддаваться этому гипнотическому воздействию, а тем более, показать врагу, что тебе страшно оттого, что не можешь сопротивляться ему, да и... не хочешь этого. Он попытался окрыситься: — А вы разве помните, какие у неё были волосы? Вот только не надо вранья, у вас небось было столько баб, что нужды не было ещё каждую запоминать! Мори улыбнулся, улыбка вышла печальной: — Она не каждая, и кучи баб у меня не было, она была одна. Волосы у неё были светлее твоих, и звали её Анной. После того, как она так внезапно исчезла безо всяких объяснений, я вообще не мог поладить с женщинами. Они все сторонились меня, словно боялись отношений со мной. — Ну да, конечно, ваш драгоценный Фукудзава вмешался, — ухмыльнулся русский, ядовито блеснув глазами. Он уже овладел собой, и взгляд его стал опять ледяным. Он взял изумлённого Мори за руки и отнял их от своей головы. — Вот видите, я знаю о вас и это. Мама от вас ушла, ваш телохранитель ушёл от вас, тот, кого вы прочили на ваше место, тоже вас покинул, и даже знать не хочет. Даже та девушка, доктор Ёсано, и та ушла. Все вас бросают, Мори Огай, никому вы не нужны в этом мире. Вот вы ходите, говорите, дышите, а зачем? Чтобы все бросали вас, те кто были дороги вам. С вами остаются лишь те, кому вы по большому счёту безразличны. Вас боятся, но не любят. Вас ненавидят, хотя пытаются выказать внешнее уважение. Все чувствуют в вас грех, Мори Огай. Вы грешны до мозга костей. Вы только и можете, что руководить такой насквозь погрязшей в грехе шайкой, как ваша мафия... Вам такие слова неприятны, но от кого ещё вы их услышите, а, Мори Огай? Мори слушал всё это, ничего не ощущая внутри, словно из ванны вынули затычку и выпустили воду. Да, никогда он ещё в жизни такого не слышал. Только прочитал однажды в прощальной записке, что его оставляют наедине с собой, поскольку ему-де и с собой самим хорошо. А спросил его хоть кто, насколько ему плохо? Достоевский продолжал, как бы не замечая его состояния: — Я теперь хотя бы знаю, в кого я такой уродился — в вас, Мори Огай. От этих слов Мори точно очнулся. — В меня? Что ты имеешь в виду? Фёдор ухмыльнулся. — Его, мой дражайший родитель, моего возлюбленного, которого вы так опрометчиво выпустили из своих рук, а теперь никак не вернёте. Как долго вы намерены удерживать меня у себя? — безо всякого перехода спросил он. — Ну... — Мори задумался, собираясь с мыслями, но ничего не придумав, признался, — может и совсем не отпущу. Я не хочу тебя отпускать. Я же тебя только что нашёл! Фёдор нахмурился. Нашёл он, как же! Хрен с редькой он бы нашёл, если бы Достоевский сам не захотел найтись. — Нет, так не пойдёт. У меня к вам будет одна просьба, Мори Огай, я попросил бы вас её выполнить. Два фиолетовых взгляда опять скрестились, но не было в них былой кинжальной злости. — Я слушаю тебя, — кивнул Мори, — проси, я всё сделаю, что в моих силах. Достоевский какое-то время вглядывался в лицо Мори, будто запоминая, а потом сказал: — Он не знает, где я и с кем я. Если меня долго не будет, он с ума сойдёт, и побежит опять резать себе руки, либо вешаться, либо ещё что-нибудь сделает. Гильдия сейчас разгромлена, так что подумает он только на вас, Портовую мафию, больше не на кого думать. — Мори внимал каждому слову сына, и поразился, что тот думал не о себе, а о своём Дазае. А русский продолжал:— Я хочу, чтобы вы проследили за тем, чтобы он себе ничего не сделал, а если сделает, то спасли его. И поручите это дело Накахаре. Сказать, что Мори удивился, это ничего не сказать. — Почему именно ему? — Потому, что он причинил зло Осаму, и он должен это исправить. — Что же он такого сделал, что Осаму теперь плачет и кричит по ночам, и что ему такое снится? — если Мори и рассчитывал удивить Фёдора своей осведомлённостью, то он просчитался. Тот совсем не удивился, только дёрнул головой так, будто воротник мешал ему, а потом тихо сказал: — Он хотел изнасиловать Осаму. Я вовремя успел, помешал ему. — Что?! — Мори сначала не поверил своим ушам. — Что ты такое говоришь? Не может быть, Накахара не такой, он бы... Нет! Да зачем ему это? — запротестовал он, в душе уже начиная понимать правоту слов Фёдора. Тот лишь криво усмехнулся: — А вы самого его спросите, Накахару. Пусть он вам и расскажет, зачем у него возникло такое желание. Русский подался вперёд, к Акутагаве, и слегка постучал пальцами по спинке сидения, находящегося рядом с водительским. — Ну что, поехали. А то мы и так тут сильно засиделись, — он бросил убийственный взгляд на Мори и фыркнул:— Папочка. И надел свою неизменную шапку. Странным образом, Акутагава, до сих пор не бывший в состоянии пошевелиться, тут словно проснулся. Он протянул руку к ключу зажигания и поймал в зеркале взгляд босса. Тот кивнул и велел: — Трогай, Акутагава, ты знаешь куда.

***

Акутагава замолчал. Он вообще не любил много разговаривать, а тут пришлось столько рассказывать сразу. Слушатели сидели под впечатлением. Затем Ацуши, прильнувший к нему во время рассказа, немного отстранился и произнёс с лёгкой обидой: — А мне ты столького не рассказал! Мне из тебя каждое слово клещами приходилось вытаскивать, — он нажал кулачком на голову Акутагавы и слегка прокрутил его туда-сюда, — вот же бессовестный! — Так я теперь вот всё рассказал, зачем же два раза одно и то же повторять, — смущённо оправдывался Рюноскэ, потупив свой взгляд. Дазай молчал. Он переваривал услышанное. Затем задумчиво произнёс: — Память у тебя хорошая. И наблюдательности не отнять. Так, говоришь, твой босс меня приказал Чуе искать и спасать, потому что его попросили? — он с нажимом произнёс последнее слово. Акутагава кивнул с серьёзным видом, а лапка Ацуши опять прикрыла рот, но на этот раз свой. Глаза Накаджимы округлились в испуге. — Вы опять свою попытку делали, Дазай-сан?! Но зачем? Он же вас любит! Дазай невесело усмехнулся: — Да какое там любит, если даже об отце не признался... Не доверяет. Не любит он вообще никого, и не нужен ему никто. Это я, дурак, всё размечтался... Дазай осёкся и махнул рукой. Ацуши смущённо кашлянул, а затем сказал: — Ошибаетесь вы, Дазай-сан. Мы столько всякого разного переговорили с ним, пока он меня лечил. Если бы вы знали, что он о вас думает, как беспокоится, не хочет волновать лишний раз! А насчёт того, что он сын Мори, — тут Ацуши повернулся к Рюноскэ, — так про такого отца и я б не сказал! Уж прости, хоть он и твой босс. Акутагава посмотрел на Ацуши обиженно, потом его взгляд стал виноватым, но он промолчал, и только пожал плечами. Накаджима улыбнулся, обнял его и поцеловал в уголок губ, от чего тот залился краской, покосившись на Дазая, лицо которого ошарашенно вытянулось. Нет, ну и раскрепостился же этот Тигрёнок! Никаких приличий! Ластится к своему ненаглядному Рю-чану, будто они в комнате одни, а Дазая вовсе здесь нет. И не скажешь, что ещё с полгода назад они протыкали друг друга насквозь и рвали в клочья, а теперь чуть ли не совокупляются на глазах у него! Мда, любовь зла, полюбишь и... Он вздохнул, невольно вспоминая себя в таком же состоянии и вздох получился похожим на всхлип. Свежая рана болела и кровоточила. Будь он проклят, этот Достоевский с его фиолетовыми глазами, как у пресловутого отца, с его точёным профилем, сильными ногами и руками, нежными, как перо голубки. Даже женские никогда такими не были с ним. Любимый... Нет! Нет! Мерзкая портовая крыса, похожая на своего отца, и никто больше! Он не бог, не демон, он просто отражение Мори Огая, отражение в кривом зеркале, которое он должен разбить. Должен... Уже разбил. Но, чёрт, как же больно ранят эти осколки!