Альтруизм

1999 (?) год Меня зовут Драко. Моё имя — это единственное, оставшееся от забытого и потерянного меня, константа-осколок от того, кем я был. Мне неизвестно наверняка, какой сейчас год, но они говорят, что я пробыл в коматозном состоянии все три — надеюсь, хотя бы навыки арифмантики меня сейчас не подводят. Они — то бишь, колдомедики. Пока я видел только их. Они вьются надо мной роем, водят надо мной волшебными палочками, восторженно шепчутся и недоуменно хмурят брови. Будто я самое лучшее и худшее, что с ними приключилось за рабочий день. Или за всю жизнь, я ещё не разобрался. Может, и хорошо, что только их.
 Отец бы не простил мне слабости, у матери надорвалось бы сердце.
 А друзья и враги бы одинаково радовались моей беспомощности в мире, который, судя по всему, был не готов к тому, что я однажды открою глаза. 1999 (?) год Я испытываю определенный душевный дискомфорт от того, что мне некуда и некому выплеснуть свои мысли. Не то, чтобы я был из тех магов, которые любят перекипать от своих эмоций, что котёл с зельем, оставленный на огне. Я ведь не какой-то там Поттер. Но когда у твоей Вселенной больше нет оси, тебе нужно за что-то держаться, иначе потеряешь равновесие. Я, впрочем, никогда на самом деле не жил вне турбулентности, кто бы там что ни воображал — или что бы я из себя не строил. Поэтому и привычка вести дневник у меня была всегда, и никто об этом не знал, даже мама. Тут, в стенах Мунго, я испытываю почти компульсивное желание писать. Спасибо одной из медиведьм, которая раздобыла для меня письменные принадлежности и записную книжку с обветшавшими уголками, но чистыми листами. Мне не подобало её о чём-то просить, и я изначально пытался призвать домовика из Малфой-мэнора, однако никто так и не появился. Мне любопытно, выжжен ли я уже из семейного древа, потому что отцу был ни к чему отпрыск-овощ? Родили ли они уже другого наследника? Я бы предположил, что у нас попросту больше нет домовиков, но это такой же нонсенс, как идея, что мы могли растерять всё наше состояние или что Тёмный Лорд по-настоящему мёртв. 1999 (?) год Они спрашивают: «Что Вы почувствовали или увидели в момент, когда очнулись, Драко? А до этого? Помните ли Вы, что с Вами произошло три года назад, Драко?».
 Меня это забавляет, потому что я не могу им дать никаких чётких ответов, и у них так потешно скорбно вытягиваются лица. А ещё потому, что никто меня больше не называет «мистер Малфой» в этом новом мире, и это делается словно бы напоказ, специально. А раньше ко мне все только так и обращались, даже когда я был одиннадцатилетним заносчивым снобом, — и кстати, пожалуй, так и не перерос в себе этого. Я не чувствую себя плохо от того, что я как будто и не отвечаю им. Не думаю, что, будь иначе, это сослужило бы мне лично какую-то службу. Я прекрасно себя чувствую. К тому же, они на мои вопросы тоже реагируют в довольно расплывчатых репликах, но чаще и вовсе их игнорируют. Поэтому я так и не разузнал, что конкретно со мной произошло. Ещё мне снятся сны, или, вернее, это словно один и тот же сон, после которого у меня остаётся ощущение, будто я в безопасности, это странное чувство покоя и лёгкости. Подробностей, однако, я не запоминаю. Мне кажется, что я видел этот сон раньше, но там словно чего-то не хватало, и поэтому я от него не просыпался. 1999 (?) год Прошло уже несколько дней с момента, как я очнулся, и свита колдомедиков немного подустала от меня и собственной неспособности к анализу моей ситуации. Будучи оставленным на собственный произвол, я решил выйти из палаты «в мир да в люди», — но только так, чтобы меня не вернули немедленно обратно. Это было как-то по-гриффиндорски, что смущало меня, но я успокаивал себя мыслью о том, что иначе не получил бы необходимой мне информации. Я долго бродил по этажу, где находится моя палата, и обнаружил, что тут тихо, словно в склепе. Не сказать, чтобы я часто бывал в Мунго, но у меня было совсем иное представление о происходящем здесь: колдомедики и медиведьмы, снующие туда-обратно, обеспокоенные лица посетителей, больные, уставшие томиться в четырёх стенах — вот как я.
 В итоге я нашёл лестницу и спустился на этаж. Судя по табличке, что я обнаружил на стене, я оказался в отделении отравления растениями и зельями. Впрочем, догадаться об этом мог и пуффендуец, судя по тому, как позеленел и склонился к полу какой-то парнишка, издавая утробные горловые звуки. «Чего тебе?» — спросил он, увидев, как я подошёл к нему. Я узнал его. Это был Эрик Ромни, чистокровный с Когтеврана на три года младше меня. Я, кажется, молчал какое-то время, даже бровь приподнял в эдакой эталонной малфоевской манере: ждал, что он тоже узнает меня, но получил в ответ лишь нетерпеливый и злой взгляд. «Я Малфой. Драко. — А. Ну, я Эрик. Так чего тебе надо?». Клянусь Мерлином, даже после того, как я представился, этот несчастный когтевранец не понял, с кем он разговаривает. В любой другой ситуации я бы поспешил исправить сиё досадное упущение, но мне необходимо было разговорить его. Оказалось, что он отравился чем-то из набора Всевозможных Вредилок Уизли. Им была произнесена странная фраза о том, что «без брата, то, что делает Джордж вообще не то — воображения перестало хватать, а может, тупо сил». Я спросил у него про учёбу, про Хогвартс, но он в ответ только отмахнулся и вздохнул, мол, Золотое Трио уже больше года, как выпустилось, и без Героя вокруг стало не так захватывающе. К тому же сейчас шли каникулы (вопрос: какие, да и вообще, какое сейчас время года?), начал объяснять он, и ему не хотелось вспоминать о школе… Но я его уже не слушал. В ту секунду я почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось. Мне не нужно было уточнений, в моём мире только об одном человеке могли говорить с таким восхищением. А это значило, что мордредов Избранный исполнил своё предназначение и выжил — слуги Лорда же и он сам проиграли. Но ведь я тоже был одним из них…должен был стать одним из них, во всяком случае. Я так глубоко погрузился в свои мысли, что Эрику пришлось окликнуть меня. Изумление и страх неизвестности заставили меня отбросить всякую стратегию, и я поинтересовался у него, как давно был свержен Тот-Кого-Нельзя-Называть. Вид со стороны у меня, полагаю, был совершенно безумный. «Так когда Гарри Поттер ещё шестой курс заканчивал: пока Воландеморт готовил убийство Дамблдора и нападение на Хогвартс, Гарри уже уничтожил все хоркруксы и, выманив его и его Пожирателей, сразился с ним один на один — ну и понятно, Орден Феникса был на подхвате. Об этом же столько в газетах писали! Книжки вышли! Ты где вообще был всё это время?». У меня кружилась голова. Так им тогда не удалось напасть на замок? И что такое хоркруксы? И наконец: выходит, все Пожиратели в той схватке погибли?.. Нет, этого не может быть. Мне хотелось задать ему столько вопросов, но моя сдержанность взяла верх. Кому нравится выставлять себя слабоумным или хотя бы плохо информированным? Именно поэтому я захотел побыстрее уйти подальше от Эрика. Он не стал меня останавливать, но напоследок всё же спросил: «Ты, что ли, из этих? Которых Пожиратели тогда прокляли? Мне казалось, что от этого было не излечиться». Я стрелой вбежал вверх по лестнице и вернулся в свою палату. Не уверен, что дальнейшие такие «походы» принесут мне что-то хорошее. Я даже не уверен в том, что хотел слышать и толику из того, о чём мне сегодня поведал Ромни. 1999 (?) год «Ты что ли из этих, которых Пожиратели тогда прокляли?» — эти слова бестактного (даром, что чистокровный — будто Уизли воспитывали!) мальчишки не желали выходить у меня из головы весь следующий день. Вспоминать было тяжело, что странно. Разве у меня не должно быть чувства, будто моя жизнь три года назад буквально за поворотом, что всё произошедшее — так, события прошлой недели? Но в голове словно сгустился туман. Пятый курс и вовсе казался давно позабытым сном, и это — непростительно, чудовищно, постыдно, в конце концов. После того года мой мир перевернулся с ног на голову: моя семья, блистательная и могущественная, оказалась в опале у Лорда, Мэнор кишел Пожирателями, а обезумевший Тот-Кого-Нельзя-Называть поручил мне убить Дамблдора. С оглядкой на то время нельзя не понимать, насколько я был обречён. Приказ Лорда был так — то ли издёвка, то ли объедок, очередной плевок в сторону моего рода и меня. Однако поначалу, вспоминается, мне это представлялось в совершенно ином свете. Да, отец провалился, а мать слишком привыкла прятаться за его спину, следовать за ним во всём, но мне был дан шанс всё исправить, обелить семейное имя и наконец наглядно доказать Поттеру, что его наивная вера во всеобщее равенство и в несокрушимость любви и света — бред сумасшедшего. Но приехав в Хогвартс, я понял, насколько непосильной была стоящая передо мной задача. Даже если не принимать во внимание такие «малозначимые» факторы, как невозможность подступиться к Дамблдору, его магическую мощь и то, что проклятый невозможный по надоедливости Поттер не мог оставить меня в покое и был куда подозрительнее, нежели это ему было обыкновенно присуще, выяснилось, что я упустил из виду кое-что куда более значимое. Я не хотел его — да и вообще кого-либо — убивать. Впервые я это осознал, когда из-за моих происков чуть не погибла Кэти Белл. Какое она имела отношение ко всему этому? Почему ей пришлось отвечать за то, что я и Лорд верили в то, что магглам не место в мире магии? Не то, чтобы я не умел или не любил манипулировать людьми. Но это — одно, а вот игра их жизнями — совсем иное. Малфоям можно всё, так меня учили, но рано или поздно любым истинам положено быть поставленными под вопрос. Где-то в глубине души мне тогда хотелось, чтобы шрамоголовый раскусил меня. Он же сверкал на меня исполненным негодования взглядом, ходил за мной тенью, скрипел зубами — и только. Я пытался выбраться из своей мышеловки самостоятельно. Спасибо Монтегю, он как-то рассказал мне про Исчезательный шкаф, и меня осенило. Я мог починить его и рассказать об этом Лорду, и тогда он сам мог бы проникнуть в Хогвартс со своей свитой и расправиться, с кем душе будет угодно. Я несколько раз порывался начать с ним разговор об этом во время своих поездок в Мэнор на выходные, однако после наслаждения «шоу» в виде пыток очередного маггла у меня словно кость в горле вставала. Они же могли всех…вот так. И в первую очередь — шрамоголового. Постепенно во мне росла злоба. Кто он такой, чтобы отдавать нам такого рода приказы? Кто мы такие, чтобы лишать жизни так бесчестно? Кто дал нам право решать? Близился Самайн. Мне пришло письмо от матери: она сказала, что Лорд показательно пытает отца Круцио — в пример другим, что его не устраивали мои «результаты». А ещё — что в следующие выходные меня ждала Метка. Она на тот момент перестала быть для меня знаком почёта, превратившись в моём сознании в символ конца и хуже — в клеймо. Я был бы частью послушного скота, помеченного хозяином. Было страшно, хотелось выть от отчаяния. В ночь на 31 октября Пожиратели напали на Хогсмид. Я был среди них, скрытый тенью, падающей на лицо от капюшона мантии, и пытался вообще не принимать участия в происходящем, раствориться в гуще паникующей толпы. В какой-то момент, впрочем, с моей головы слетел капюшон — последним, что я помню, было перекошенное лицо тёти Беллактрикс. Потом наступил покой. 1999 (?) год Этой ночью мне приснился Мэнор моего детства. Поначалу я даже не сразу понял, что это был сон. Открыл глаза — и вот она, моя комната, отделенная в лазурных тонах. Вдали была слышны звуки рояля: мама частенько этим грешила, когда я был маленьким, и я, честно говоря, наслаждался её игрой. А однажды инструмент просто пропал. Отец не любит, чтобы кто-то праздно развлекался вне рамок светских приёмов. Я поднялся с кровати и направился в малую гостиную, и обнаружил там тот самый рояль. Клавиши на нём двигались будто сами собой, но за ним никто не сидел. У меня внезапно пересохло в горле, и в руке сам собой появился изящный бокал. Я отпил: это было моё любимое Chateau-Margaux. Я обошёл всё западное крыло и понял, что дом выглядел ровно так, как это было ещё до моего поступления в Хогвартс, в самое беззаботное и по-своему счастливое — если только к членам нашей семьи вообще можно подобрать такой эпитет — время моей жизни. Иначе, как маггловским словом «чертовщина», я это назвать не мог. И потом, как будто из ниоткуда, возник он, странная бесплотная фигура без лица. «Малфой, ты мне карту нарисуй, что ли, я тут уже сколько времени, а теряюсь просто постоянно», — пробасили мне. Я, признаться, впал в ступор, не понимая, кто обратился ко мне, да ещё и с таким апломбом. «Ой, да брось. Не признал? Так ты меня каждый раз так не признаешь. Смирись уже как-то на подсознательном уровне, что я постоянная часть твоих снов, и всё тут». «Я сплю?» «Ну да. Но не так, как в последние три года. Теперь ты можешь наслаждаться лучшим от обоих миров». «Теперь?» «Малфой, ну не занудствуй! Просто запомни, что всё, чего ты не пожелаешь, здесь сбывается. Если только это не касается людей, конечно». «Да кому они нужны,» — я, кажется, даже позволил себе горькую усмешку. «Ага, конечно,» — недоверчиво протянула фигура и на какое-то время замолчала. — «Ты всё ещё в Мунго, кстати?». Я молча кивнул. «Достали тебя они все уже, наверное? Ты это тогда… Скажи им, чтобы оставили тебя в покое, что твой лечащий колдомедик — доктор Луна Лавгуд. А ей потом наедине передай, что с тобой поселился очень странный мозгошмыг и он передаёт привет». «Ты что, серьёзно? Лавгуд?!» «Серьёзнее некуда. Ты, главное, запомнил?» Я только отмахнулся. Что за бредовый сон, Мерлин! «Вот ты зря. Последние пять ночей ты предпочитаешь всё забывать, я уже подустал всё это тебе проговаривать каждый раз. Ты что, не хочешь побыстрее разобраться в происходящем?» «А не можешь ты мне просто рассказать?» «Ишь, губу раскатал!» — я поморщился от его жаргона. — «Нет уж, слизеринец, ты сам должен во всём разобраться. Иначе этому не будет конца». Естественно, наутро распахнув глаза, я был убеждён, что бредил. Однако когда в комнату вновь вошли колдомедики, медиведьмы, начались непонятные нашептывания и косые взгляды, а мои вопросы из раза в раз игнорировались, я не выдержал: «Немедленно позовите доктора Луну Лавгуд! Это мой лечащий колдомедик, а вы удерживаете меня от консультации с ней. Вам кажется это гуманным или хотя бы законным?». 
Мои ожидания были невысоки. В лучшем случае на меня бы не обратили внимания, в худшем — отправили бы в отделение для душевнобольных. Но нет, наступила звенящая тишина, и один из присутствовавших процедил: «Хорошо, мистер Малфой. Дайте нам буквально пару минут». До сих пор удивляюсь, что это сработало. На радостях я у них ещё и палочку назад потребовал, и теперь моя прелесть из боярышника с волосом единорога в сердцевине надёжно спрятана у меня под подушкой. Но предварительно я, конечно же, зачаровал страницы в дневнике, подальше от любопытных глаз. Лавгуд не особо сильно изменилась, хотя не сказать, что я прямо-таки отчётливо её помню со школьной поры. Она напоминает мне тётушку Беллатрикс, благодаря которой, судя по всему, я тут и оказался: такая же, «с сумасшедшинкой», как говаривал Регулус. Только вот Луна не одержима, просто живёт в своём мире, что считывается с неё с первых минут разговора. Изначальной её фразой мне было:
«Драко, наконец-то! Я всё думала, когда же ты меня позовёшь». То есть, она была где-то в Мунго, вполне себе в курсе моего состояния, и выбирала оставаться в стороне. Очень, надо отметить, обнадеживающее знание, особенно учитывая, что медицинский халат на ней смотрится, будто бы это костюм на Ночь Всех Святых. Но я решил ей подыграть (к тому же, загадочный персонаж из моего сна уже доказал, что был в чём-то прав): «Меня просили тебе сказать, что…хм, как бы это сказать. Что со мной поселился мозгошмыг и он передаёт тебе привет». «Ой», — всплеснула руками блондинка, — «как же здорово, Драко! Значит, ты с ним виделся? И разговаривал? Это же чудесно, просто чудесно». — Она мечтательно закатила глаза, а я окончательно сдался, отказываясь что-либо понимать в происходящем. Была, конечно, вероятность, что как раз-таки то, что я наблюдал в тот момент, и было сном, однако я сомневаюсь в том, что моё воображение настолько бурно. У меня оно вообще по большей части атрофировано: Малфои — прагматики, нам свойственно жить в реальности. Лавгуд вскоре покинула мою палату, бросив напоследок, что, мол, уж теперь всё точно пойдёт на лад. 10 октября 1999 года Ассистент Лавгуд, на вид старше её лет на пять по меньшей мере, принёс мне сегодня стопку газет, среди которых были последние выпуски «Придиры» и «Ежедневного пророка», но единственной пользой, которую я из них извлёк, была дата.
 Значит, мне уже девятнадцать. Ни образования, ни славы/статуса, ни навестивших бы меня хотя бы раз родителей-друзей, ни хотя бы понимания того, что представляет собой реальность. Замечательный старт новой жизни выходит, просто прелестный. 12 октября 1999 года Ассистент Лавгуд заходил проверить моё состояние, и я решил его разговорить. Оказалось, что зовут его Алан Рейнмен, он выпустился из Хогвартса восемь лет назад, учился на Слизерине. Но мне это, конечно же, было известно, потому что он был салазаровым Рейнменом, а следовательно — представителем самой громкой магической фамилии всей Северной Ирландии. Про них ходили слухи, что сила их тёмной магии — дар удачи самих лепреконов, и я мог с легкостью в это поверить, судя по его бутылочно-зелёным огромным глазам и изысканной рыжей гриве, распущенной по плечам. Другим вопросом было то, как при всём своём фамильном могуществе он оказался на той должности, в которой пребывал сейчас. Спросить это, конечно же, было бы верхом бестактности, и меньше всего мне хотелось испортить его впечатление о себе, но и особого выбора у меня не было. Он в ответ неожиданно мягко улыбнулся мне, впрочем, тем самым обнажив свой белоснежный оскал. «Молодое поколение Малфоев вконец растеряло свои манеры. Хотя, Драко, должен тебе заметить: в новую эпоху ты всё равно ничего утонченностью и знанием норм этикета не добьешься. Аристократия магической Англии ушла в небытие». И он рассказал мне всё, или почти всё. О том, что выступавшие на стороне Тёмного Лорда либо погибли, как мои родители, либо были посажены в Азкабан, а родственники, которые не прямо поддерживали их и их лидера, были лишены титулов, поместий и средств. О том, что были отдельные представители «старых порядков», которые избежали этой участи путём эмиграции из страны, щедрых пожертвований либо удачных браков, а ещё были «перебежчики» и «двойные агенты» наподобие — к моему вящему удивлению — Северуса Снейпа. О том, что министерство магии в новом составе под руководством Кингсли проводило политику интеграции, пытаясь привить всем представителям магического сообщества терпимость к различиям окружающих, дабы избежать повторения эксцессов. О том, что герои битвы против Воландеморта, а теперь его называют так и только так, легко пробились в высшие эшелоны самых различных сфер общества, обходя препятствия играючи, невзирая на свой юный возраст. Напротив, последний скорее помогал им. Взять хотя бы Лавгуд. Или Невилла Лонгботтома, которому пророчили пост главы Аврората через пару лет. «Грейнджер», — с усмешкой бросил Алан, — «и вовсе бы могла сразу возглавить Хогвартс, по крайней мере, ходили такие слухи. Макгоннагал слишком стара, что идёт вразрез с бьющей через край энергией нового времени, необходимой для эпохальной перестройки нашего общества. Но умница-разумница сбежала куда-то с Блейзом Забини: помогла своему Поттеру — и только её и видели». Мой собеседник, вероятно, ожидал, что произведёт на меня особый эффект последней новостью, но на фоне всего остального она, положа руку на сердце, казалась довольно блеклой. К тому же, я всегда догадывался, что Блейзу нравится гриффиндорка: у нас с ним всегда было какое-то негласное понимание… «А что же Поттер?» — вырвалось у меня. «А про Поттера только ленивый не говорит, это скучно». — Алан пожал плечами. Я сразу поник и он это заметил, испытующе вглядываясь мне в лицо. «Ладно. Вы же, кажется, враждовали? Неудивительно, что тебе не терпится узнать, чего добился твой недруг». Да-да, Алан, именно так, подыграй мне. «Поттер храбрый, но всё же — всего лишь человек. Он же умер тогда, знаешь? А всё потому, что был крестражем, то бишь хранилищем осколка души Воландеморта. В общем, там сложный механизм», — добавил Алан, ловя мой непонимающий взгляд. — «Я тебе потом принесу что-нибудь почитать об этом, если тебе любопытно. Сейчас об этом все пишут, столько всего изучается, а до битвы говорили ох, тёмная магия, опасно! Никто про эти крестражи ничего не знал, никто даже не дотрагивался до темномагических трудов. Но факт в том, что, чтобы вконец ослабить противника, Поттеру пришлось сыграть в поддавки. А потом он ожил. И поверь мне на слово: даже в нашем мире никто не станет противоречить человеку, которому удалось восстать из мёртвых. Поэтому краткий ответ на твой вопрос: у нашего победителя в ногах валяется вся Англия, от министра до зарубежных послов и представителей бизнеса — он не занимает никаких постов, ему это не нужно». То есть, если раньше Поттер, ребёнок-герой, был и без того недосягаем, то теперь он вошёл в ряды небожителей. Отличные новости. Видимо, у меня был столь расстроенный вид, что Алан, уходя, по-своему попытался подбодрить меня: «Знаешь, Драко, это проклятие вполне может стать твоим пропуском в счастливую жизнь. Ты не имел ничего общего с делами Малфоев, даже более того — ты сам пострадал от Пожирателей. Никто не будет смотреть на тебя сверху-вниз, даже напротив. Ты, в отличие от многих из нас, можешь начать сызнова. Подумай об этом». Что ж, ему виднее. Другой положительный момент: по крайней мере, моя семья не отреклась от меня. 15 октября 1999 года Мне снова снился этот мираж с поместьем и странным человеком без лица и имени. Я рассказал ему о паре последних дней после нашей встречи и, кажется, даже выразил свою благодарность. Всё, на самом деле, как в дымке: вина я, вроде бы, перепил во сне, а как будто то бы и наяву. Мы с ним танцевали фокстрот и он путался в своих ногах. Помню, что не мог перестать смеяться, до того он мне показался занимательным. С ним мне было безмерно спокойно, просыпаться не хотелось совершенно. Но реальность ударяет обухом по голове, рано или поздно. 17 октября 1999 года Приходила Луна, вернее, доктор Лавгуд (смех обязателен). Сказала, что по собранным ею показателям моё состояние стабильно и я смогу вернуться «в мир» уже через пару дней. Для меня эта новость была сравнима с боггартом, вылезшим из-под кровати. Я был абсолютно не готов к этому. Она меня заверила, что мне «не стоит волноваться», что «мозгошмыг меня не оставит». Вот уж не знаю, меня лично это не подбодрило, даже, скорее, обеспокоило. Алан говорит, что я стал рано ложиться и просыпаю порой до обеда. При этом я практически ничего не делаю и невозможно утверждать, что я трачу много энергии и таким образом её восстанавливаю. Проблема в том, что мне очень хорошо в мире снов. Там всегда всё идеально, за исключением, разве что, того загадочного персонажа — хотя он кажется мне тоже вполне себе терпимым. Вчера ночью, к примеру, мы играли в теннис: он очень смешно размахивал ракеткой и растягивался на поверхности корта, требуя пощады. 18 октября 1999 года Алан неожиданно предложил мне временно остановиться у него. Оказалось, что он сохранил своё имущество в обмен на работу на общественных началах, что объясняет его настоящее положение. Я сконфузился, поблагодарил его и сказал, что подумаю. Малфои не нуждаются в чьей-то помощи. 19 октября 1999 года Мой знакомый из снов (во сне?..) отреагировал на мою дилемму довольно рассудочно, предложив сходить сначала в Гринготтс и попросить выписку о наличии моих счетов и состояния Малфоев в целом. Мне стало досадно, что я сам об этом не подумал, и я, как-то огрызнувшись на него, засел в библиотеке и листал мои любимые иллюстрированные труды по зельеварению. Он больше не появлялся. 20 октября 1999 года Луна утверждает, что с завтрашнего утра я — абсолютно здоровый маг и полноценный член общества. Другой бы порадовался, а мне хочется ныть, что маленькому ребёнку. Но не Полоумной Лавгуд же! Да и вообще: я пока ещё не дошёл до такого состояния, чтобы публично растерять остатки своего достоинства. Попытался подойти к вопросу с другой стороны, спросив у Лавгуд про то, почему она не хочет исследовать мой случай более подробно для того, чтобы вылечить остальных пациентов, подобных мне. Я-то знаю, что их таких целое крыло набирается, это ещё не считая тех, за кем сердобольные родственники предпочли ухаживать дома. Она что-то рассеянно пробормотала про то, что заслуги колдомедицины в моём случае точно нет, это всё мозгошмыг, поэтому и помочь я в Мунго ничем не смогу, чтобы там её коллеги, роем жужжащие надо мной в первые дни выздоровления, не думали себе. 21 октября 1999 года В очередной раз встретился со своим так называемым «мозгошмыгом» во сне и потребовал объяснений: что, где, как, почему. Или хотя бы: насколько он реален? Он лишь пожал своими бесформенными плечами и вышел из гостиной Мэнора, сконструированного моим сознанием, посвистывая. Как же он раздражает! Испоганил всё спокойствие моего замечательного мирка. 22 октября 1999 года Итак, мне не пришлось селиться у Алана, потому что несуществующий (я так решил, ибо мне так спокойнее, и вообще, эскапизм — дело молодое) недопризрак оказался прав: в Гринготтс было полезно сходить. От состояния моей семьи, к моему огромному сожалению, ничего не осталось. Мэнор был отобран и приобрел статус государственной собственности. Зато мне самому какой-то самаритянин, пожелавший остаться анонимным, оставил дарственную на квартиру на Чаринг-Кросс-Роуд, то есть прямиком под боком у министерства магии. Район крайне престижный, я должен отметить. А к квартире прилагалось четыре тысячи галлеонов на моём личном счету. Это, конечно, не Мерлин весть какие средства, но всё же куда лучше, чем ничего. В любых других обстоятельствах мне было бы хотя бы самую малость интересно, кто решился на подобный аттракцион невиданной щедрости по отношению к отпрыску Малфоев, но я, как ни старался, не мог подобрать ни одной более-менее подходящей кандидатуры на эту роль. Да и анонимный статус дарителя вызывал определенные подозрения. Однако когда я увидел квартиру, всю отделанную в лазурно-белоснежных тонах и обустроенной пусть и не с безукоризненным вкусом, но с явным принятием во внимание моих предпочтений (всегда мечтал о кровати с балдахином!), я решил оставить все вопросы в стороне и уважать решение неизвестного благодетеля. Мне, наконец, было приятно представлять, что кто-то позаботился обо мне. Кто-то был уверен, что однажды я очнусь от проклятия, на нахождение избавления от которого до сих пор мало надежды. Только вот мама и отец никогда не выказывали интереса хотя бы в моём любимом цвете. 30 октября 1999 года Выводы по прошествии недели самостоятельной жизни в новой реальности без домовиков в моём услужении: я не умею готовить. Мой призрак-сон как-то язвительно заметил мне, что многие магглы с этим справляются без всякого применения магии. Я спросил у него, случались ли ему хотя бы раз самому использовать хотя бы кухонную магию (уже не говоря о своих собственных руках), и он подозрительно замолчал, громко сопя. Иногда он совершенно как ребёнок, конечно. Да и постоянно жалуется на мамино пианино, что-то бормоча про мой незакрытый гештальт. Знать бы ещё, что это значит, но мне что, демонстрировать этому увальню свою неосведомленность? 4 ноября 1999 года Пришло письмо с совой от Алана, он предложил встретиться в небольшом ресторанчике недалеко от Косого переулка. Я уже выходил туда за покупками (филина купил, опять же — предмет первой необходимости в мире, где мне толком не с кем общаться, кроме диковатых персонажей своих снов), но обычно это происходило в глубоких сумерках и я был надёжно укутан в мантию. Пусть Алан и тот мальчишка, Ромни (и невыносимый ночной мираж, к слову, тоже, но кого вообще волнует его мнение), и говорили мне о том, что новая магическая Англия едва узнает меня — или даже мою фамилию — но мне всё равно было тревожно. Понимаю, что логика «убили моих родителей, убьют и меня» довольно примитивна, но я не могу не руководствоваться ею. Инстинкт самосохранения, Моргана его возьми. Сегодня же днём мне пришлось отбросить свои страхи и «выйти в мир», как однажды окрестила это Лавгуд. И ничего не произошло. Никто не смотрел на меня с разинутым ртом, не задержал взгляда, не подошёл заговорить. Я даже расстроился. Так что в общем и целом встреча с Аланом прошла довольно неплохо: он узнал, как я поживаю, я — как он. Очень непринужденно, должен отметить. Разве что меня несколько смутило, что на прощание мой обычно довольно сдержанный знакомый притянул меня к себе в дружеском объятии и задержал в нём ровно на столько, чтобы успеть прошептать мне на ухо: «Тебя ищет Гарри Поттер. Сегодня настоящий шум в Мунго поднял». 5 ноября 1999 года «Почему он ищет меня? Какое ему вообще дело, жив я или мёртв? Три года до этого он явно не был обеспокоен». — Я ходил туда-сюда по мраморному полу гостиной Мэнора, а мой неизменный собеседник наблюдал за этим действом, распластавшись на роскошном кожаном диване. «Ты же не знаешь его намерений», — резонно заметил он мне. — «Он может считать, что ты, едва очнувшись, пойдёшь собирать новых кандидатов в Пожиратели. Но ты не знаешь и того, что происходило всё это время. Может, он навещал тебя каждый день». «Твои слова противоречат друг другу!» — вспылил я, в ярости размахивая руками. — «Он ведь всё равно рано или поздно разыщет меня, это не так трудно сделать. Мне необходимо понимать, чего ожидать, чтобы продумать стратегию поведения!». «Тебя действительно это волнует, да?» — как-то глухо раздалось с дивана. «Понятное дело!» «Только мне кажется, что это не совсем по тем причинам, которые ты осмеливаешься называть — себе или вслух». Я вздрогнул. Момент житейской мудрости от производного моего подсознания. Как раз то, что мне нужно, как же. Последний, впрочем, и не ждал от меня ответа, и просто продолжил говорить: «С каких это пор ты боишься какого-то там гриффиндорца, а, Малфой? Для вас двоих ничего не изменилось, так что не давай себя запугать. Найди его сам, будь на шаг впереди противника». Иногда мне даже начинает казаться, что он не так уж и плох. С ним можно разговаривать. Только что он имел ввиду под «для вас двоих ничего не изменилось», я всё-таки решил не уточнять. Проснувшись, первым делом отправил Поттеру наконец почувствовавшего себя нужным филина. Написал ему, что, мол, давай устроим мини-реюнион. Я был не уверен, что до него теперь доходят письма от простых смертных, но всё равно решил попытаться (салазаров мираж с его советами). Мой пернатый Гермес вернулся обратно с портключом стандартного образца, зажатым в когтях. 6 ноября 1999 года Я еле сдержался от того, чтобы не отправиться на встречу с Поттером прямо вчера вечером, но решил проявить терпение, а заодно и продемонстрировать шрамоголовому, что у меня в расписании есть вещи приоритетнее, нежели тет-а-тет с Героем-всех-и-вся. Еле дождался сегодняшнего дня. Дом у него, надо заметить, потрясающий: от самих стен так и веет величием прошлого, эдакая мрачность, исполненная достоинства. Но, полагаю, ничего меньшего и не стоило ожидать от некогда родового гнезда Блэков. Любопытно, в курсе ли Поттер, что я, наполовину Блэк, имею на его жилище куда больше прав, нежели он сам? Впрочем, это неважно. «Всё быльём поросло», — как сказал гриффиндорец, предложив мне сесть в кресле у камина и протянув мне гранёный стакан с огневиски. Я кивнул в ответ на ту его реплику, но согласен с его словами не был. Любое знание, что имелось у нас друг о друге, базировалось на нашем прошлом. На взаимных оскорблениях, драках и моих подлостях. На моих проявлениях трусости и его — благородства. И на том, что бурлило за поверхностью, заставляя истлевать изнутри, по крайней мере, меня: том, что, как я напрасно надеялся, прошло и о чём я никогда не заговорю вслух. На мой вопрос о том, почему он искал меня, Поттер спокойно встретил мой взгляд и сказал, что впечатлён. «Ты не знал о моих намерениях и добровольно заявился у меня на пороге». Повторюсь: да в жизни я бы этого не сделал, если бы не тот придурок с его странной логикой. А потом весь мой мир поплыл — из-за переизбытка огневиски в системе, понятное дело. Разве мог шрамоголовый, взявший меня за руку (словно это было привычным явлением) и обыденно заявивший, что просто беспокоился обо мне, как-то повлиять на меня? Поэтому я только промолчал, исполненный достоинства, но и руку отнимать не стал. А на «встречу где-нибудь», предложенную им, когда я уже засобирался домой, я ответил, что смогу освободить пару часов как-нибудь на неделе. 
У себя я, понятное дело, позволил себе залезть в кровать и отходить весь вечер. Представил, что это — часть сна, и почувствовал себя спокойнее. Потому что в реальности такого просто не могло произойти. Хотя, в этой реальности уже произошло слишком много вещей, которые до сих пор не укладываются у меня в голове. 7 ноября 1999 года Отлично, я окончательно сошёл с ума. Мой мираж приобрёл черты, и они идентичны поттеровским. Он недоумевал всю ночь от моего нетипичного молчания, а я был даже не в состоянии реагировать на его подколы. Смеяться мне или плакать оттого, что моё подсознание способно на подобные фокусы? И что бы это значило? Ясно одно: он не должен узнать, что является копией Поттера. Почему-то мне кажется, что ему такой мой (а мой ли?) трюк будет неприятен. 8 ноября 1999 года Мираж спрашивает, почему я неожиданно стал смотреть на него иначе. Меня удивляет его наблюдательность: казалось, что он принадлежит к крайне приземлённым типам, да и дела ему до меня мало — иногда представляется, словно бы это я вторгаюсь в ход его снов, а не наоборот. Я не дал ему внятного ответа, вместо этого предложив сыграть в шахматы. Перед нами немедленно появилась доска с изумительными, наверняка точеными из слоновой кости фигурами. Мой собеседник молча взялся за игру, лишь изредка кидая на меня странный немигающий взгляд исподлобья. Полный решимости, убежденный, что он и играть-то не умеет, я был небрежен и в конечном итоге был вынужден признать поражение. Не-Поттер только усмехнулся и сказал: «А знаешь, реальный так не смог бы». И тогда я понял, что всё это время он знал ответ на свой изначальный вопрос наверняка. Мне ничего не оставалось, как позорно сбежать от объяснений, проснувшись. Наутро у меня в голове проскочила мысль о том, насколько нелепо моё поведение: почему я испытываю перед ним чувство вины за происходящее? Он ведь нереальный. Да даже если бы и был, что с того?.. 10 ноября 1999 года Мальчик-Который-Выжил. Мальчик-Который-Победил. Мальчик-Который-Выпил-Всю-Мою-Жалкую-Душу. Он — мой личный дементор. Я не имел права его любить, и причины на то я мог перечислить по пальцам: 1. он нечистокровный; 2. мы заведомо оказались бы по разные стороны баррикад; 3. мы слишком непохожи; 4. он украл нашего домовика, да и вообще — отец ненавидит его; 5. он ненавидит меня; 6. ему нравятся девушки; 7. я недостоин его. И я перечислял: ночами, крепко зажмурив глаза, впившись ногтями в мякоть ладоней до боли, я мысленно приводил их все, в нелогичной, слепой надежде на то, что на следующий день перестану чувствовать к нему эту колкую нежность, вспарывающую меня изнутри, выпускающую моих демонов наружу. А сегодня он сказал мне, что чувствовал то же самое. Вернее, прозвучало это так: «Мне было хорошо известно, что это абсолютно невозможно, и всё же, Малфой, я никогда не переставал мечтать, что и ты мог бы чувствовать ко мне то же, что я — к тебе». Никаких «я люблю тебя» напрямик, ни хронологических рамок, ни причин, ни вообще каких бы то ни было пояснений. Только зелень глаз, заполонившая весь мой день — и моя полная неспособность быть внятным как итог. Пожалуй, так себя ощущаешь, когда воплощается мечта, не так ли?