Альтруизм

15 ноября 1999 года Мираж спросил, раздражает ли меня, что Поттеру не интересны мои чувства — корысть меня толкает в его объятия, похоть юности или что-то настоящее. Я смотрел на него в тот момент, прямиком в стеклянную зелень его взора, и думал о том, что в нём есть от прототипа и есть ли вообще, не считая внешности. Поймав мой взгляд, он кривовато улыбнулся и подошёл ко мне вплотную. Вздёрнул мой подбородок тёплыми дрожащими пальцами и держал цепко, а я не вырывался. В тот момент мне было тяжело анализировать происходящее, мысли метались в голове от близости высившейся передо мной фигуры и от непроизвольного страха. «Ты этого хочешь?» — спокойный тон с лёгким оттенком презрения. И после этого меня шарахнуло от него, словно в меня бросили Бомбардой. Символизм его жеста в секунду стал простым и понятным: желание подчинить, желание сломать. Мне хотелось затопать ножкой, что ребёнок, и удариться в истерику. Бить по полу, крича о том, как он ошибается. Хорошо, что я проснулся до того, как позволил себе опуститься до этого уровня, пусть бы меня и никто — или почти никто — не увидел. 20 ноября 1999 года …Я смирился со многими реалиями своей новой действительности, не задавая лишних вопросов. В конце концов, ничего было уже не изменить, да и будь ситуация иной, имей я эту возможность, я бы вряд ли решился. Малфои должны всегда руководствоваться осторожностью, из раза в раз ставя своё благо в контексте сохранности рода выше всего остального. Гриффиндорцы склонны называть подобное проявлением трусости. Однако оставалось кое-что, что точило меня изнутри, выгрызая свой путь наружу, пока не выплеснулось в будто бы взявшийся из ниоткуда вопрос к Гарри: «Скажи, это ведь был ты?» Никакой реакции на это, впрочем, я не получил, если не считать вежливого недоумения на красивом смуглом лице. «Поттер, я спрошу один раз, и обещаю больше никогда не поднимать этой темы. Я не хочу, чтобы это как-то повлияло на…на происходящее между нами. Только вот мне нужно понять раз и навсегда: ты как-то приложил руку к моему спасению?» Путанно, несвязно, нелогично. Так недостойно. Но у меня никого больше нет в этом изменившемся мире, и поэтому я могу с головой погрузиться в свою страсть к этому человеку, с которым меня паутиной связывает прошлое и непрочной нитью — моё необъяснимое пробуждение и всё, последовавшее за ним. Поттер рвано кивнул и тут же стал выстукивать пальцами по дереву стола одному ему понятный нервный ритм. Я знал. «Всё в порядке, Поттер, я благодарен тебе. Оставим это позади нас». Он был явно удивлён моей реакцией, улыбаясь счастливо и растерянно одновременно. Моё сердце провалилось куда-то в желудок, и, когда он обнял меня, я и не думал противиться. 21 ноября 1999 года «Как я был слеп! Ну конечно же это был Поттер, это мог быть только он! Кто бы ещё мог снять проклятие, которое оказалось не под силу лучшим колдомедикам магической Англии! И молчал. Типичный гриффиндорец! Эта квартира, эти деньги… Всё встало на свои места, ты понимаешь?» Я был вне себя от воздушного счастья, наполнившего меня после сделанного открытия, и без всяких предубеждений весело тормошил мой ночной мираж. Теперь я был уверен наверняка, что он — лишь побочный эффект, не более. Самая малая цена, которую можно было бы заплатить за то, чтобы выйти из состояния вечного сна — и потому о нём не обязательно было никому знать (не считая Лавгуд, но она сама обо всё догадалась). Мираж, впрочем, был в настроении, прямо противоположном моему: насупленные брови, поджатые губы, скрещенные руки. «Всё встало на свои места?» — он красноречиво показал на себя. «Это могла быть родовая магия, магия Духа, да даже сексуальная магия, в конце концов. А ты, я полагаю, остался, как осколок Него. Крестраж во мне, если хочешь, только без всяких пугающих фокусов а-ля Тёмный Лорд. Ты и я не можем знать этого наверняка, а Гарри я слишком благодарен, чтобы поднимать эту тему когда-либо снова. Кто знает, чего ему стоило провернуть всё это». «Действительно, не хватало ещё беспокоить нашего Героя,» — зло пробормотал себе под нос мираж. Я не понимал отторжения им столь очевидной правды, а уж тем более — столь явной неприязни к человеку, чьим отражением он являлся. «У тебя есть другие теории?» «Представь себе, есть!» «Так поделись ими, соплохвост тебя подери!» Мираж тяжело вздохнул и обреченно вжал голову в плечи. «Не могу. Как я и говорил, ты должен сам для себя всё понять. Но, Малфой… Ответы далеко не всегда лежат на поверхности, ты умён и прозорлив, ты должен понимать это, как никто. Недостаточно прочитать все ставшие столь модными книги по крестражам и ими объяснять всё и вся. Повторюсь: в твоей ситуации не было ничего ординарного». Я мгновенно взъярился: неопределённость ситуации, её непроясненность выводили меня из состояния равновесия, и без того хрупкого. «Да?! Тогда скажи мне, кто ещё мог это сделать? Кому ещё это мог бы быть и почему они до сих пор не пришли затребовать своей благодарности? Кому ещё мог быть нужен опозоренный и обездоленный я?!» Всем известно, что ярость — самое неудачное чувство для тех, кто всячески бегает от своих истинных чувств и мыслей. «Малфой, ты правда так думаешь? Что кто-то не мог сделать этого просто так, потому что им искренне было до тебя дело?» — его лицо исказилось, словно от боли. Почему?.. «Никто ничего не делает просто так!» «А как же тогда Гарри? Ты же веришь, что это он спас тебя». «Поттер, он… Он другой, понимаешь? Он всегда всех спасает и никогда ничего не просит. Ему неизвестен концепт выгоды». Мираж прищурился: по его лицу проскользнула тень. «Ты уверен, что мы всё ещё говорим об одном и том же человеке? Ты думаешь, вся эта история с Воландемортом не оставила на нём никакого отпечатка?» «Зачем ты меня мучаешь? Почему ты здесь? Почему я не могу просто спокойно поспать без этих душеспасительных бесед?» «Так можно и всю жизнь проспать, Малфой. Причём вполне буквально». «Я не знаю, о чём ты, и не хочу знать. Я хочу выпить вина и отдохнуть». И снова, словно бы я обладал беспалочковой магией, прямо подо мной разверзся донельзя приятный плюш глубокого кресла, а в моей ладони оказался зажатым наполненный красной искристой жидкостью бокал. Мираж некоторое время стоял, воззрившись на меня, ожидая продолжения беседы. Когда его не последовало, он передернул плечами и, назойливо шаркая ногами, исчез в проходе гостиной. 22 ноября 1999 года Но он не оставил своих попыток и на следующую ночь. «Скажи, почему тебе было так легко начать отношения с Гарри?» «О чём ты? Тебе прекрасно известно — с моих же собственных слов, между прочим — о моих чувствах к нему». «И что? Вспомни шестой курс. Представь себя тогда. Для тебя ведь это было не так давно, не так ли? Был ли бы ты с ним, даже представься такая возможность?» Я знал, что нет, потому что я и Гарри были слишком разными, и наше прошлое разверзлось бы перед нами пропастью. Мираж ухмыльнулся: «Молчи, это и так понятно. Тогда почему сейчас? Ладно он, ведь для него всё изменилось. Но, Малфой, давай не будем отрицать, что ты во многом не успел уйти далеко от того невозможного белобрысого 16-летнего засранца, которым был. Кто ты такой сейчас? Куда ты движешься? Или ты потому так и цепляешься за Гарри, что боишься, что без него станешь совсем никем — даже перед самим собой?» «Заткнись!» — внутри меня всё клокотало. Недолго раздумывая, я сжал руку в кулак и ударил его прямо в лицо. Из угла его рта тонкой струей прошла дорожка крови. «Что, разучился решать проблемы словами и тёмной магией? Общение с гриффиндорцем плохо на тебе сказывается». Я сам пытался понять, что меня так разозлило. Мираж и раньше говорил глупости всякого рода, и мне было легко игнорировать их. Однако в тот момент любая другая реакция казалась недостаточной. «Когда ты уже оставишь меня в покое?» — только и смог я прошипеть перед тем, как распахнуть глаза, лежа на скомканных беспокойным сном простынях. За окном еле пробивался рассвет, но снова уснуть я решил и не пытаться. Впоследствии весь мой долгий день прошёл в попытках не думать об этом разговоре — как и о предшествовавшем ему, которые проваливались раз за разом, когда я мысленно начинал гипотетическую дискуссию с миражом, стремясь повести её в другом направлении. «Какое тебе дело?» «Мне не так много лет, я разберусь, у меня на это вся жизнь». «Мне нужно время, чтобы прийти в чувство и привыкнуть к происходящему, как ты не понимаешь?» «Я с ним, потому что теперь ничто не может нам помешать». «Когда я с ним, это помогает мне помнить, откуда я пришёл». «Я с ним, потому что он олицетворяет того, кем я даже не смел мечтать стать». «Я с ним, потому что люблю его». Или всё-таки: «Я с ним, потому что это позволяет мне плыть по течению без особо самокопания. Это почти как моя подростковая грёза наяву, в которой от меня ничего не зависит. Обязанности нивелированы, а мечта воплотилась, и это же хорошо? Да?..». Мираж пугает меня тем, что заставляет меня заглядывать внутрь себя до самых тёмных и непредсказуемых глубин. 30 ноября 1999 года На днях я спросил у Поттера, знает ли он, где похоронены мои родители. Что-то из сказанного миражом, то самое пресловутое «кто ты теперь», не могло получить ответа до тех пор, пока бы я не столкнулся лицом к лицу с фактом того, что Люциус и Нарцисса Малфой действительно мертвы. Мне, ни разу не видевшему их могилы, было легко представлять, что они уехали в наше поместье на юге Франции или попросту отреклись от меня. Не знаю, почему это было так важно. Между нами никогда не было любви. Много страха и уважения с моей стороны, непомерные ожидания — с их, но немногим больше этого. Однако без финального «прощай» казалось невозможным двигаться дальше. Поттер не казался довольным моим вопросом, но всё же предложил показать мне, где это. Я настаивал, что мне будет достаточно объяснить месторасположение, но он оказался непреклонен. На тот момент я был молчаливо благодарен ему за это, поскольку, если быть полностью честным с самим собой, мне было страшно. Мне была необходима его поддержка. Впрочем, кому-то, подобному мне, не пристало говорить о своих слабостях. Когда он аппарировал нас в нужное место, я застыл, в шоке от увиденного. «Поттер,» — мой голос дрогнул, — «это что…массовая могила?» Он кивнул, избегая смотреть мне в глаза. Я тяжело сглотнул и отвернулся. Малфои, чьи тела разлагаются вне фамильного склепа. Малфои, до которых никому не было достаточно дела, чтобы хотя бы похоронить их отдельно, в соседнем овраге. Малфои, о которых все забыли и никогда не захотят и вспоминать. Только в тот момент я осознал, до какой степени отличным был мир, в котором я очнулся, от того, который был хорошо мне известен. Но ведь и даже так, они были в первую очередь просто людьми. Злыми, повернутыми на своём превосходстве, преклоняющимися перед бесчеловечным и охочим до власти монстром, но людьми. Думая об этом, я и не заметил, как обронил вслух: «Они не заслужили такого». Поттер вскинулся, будто всё его нутро восстало против сказанного мной. Я ожидал разгоряченной речи, но в ответ получил лишь сухое: «Они были Пожирателями». Слова эмоционального Поттера часто можно было списывать со счетов, ведь его чувства мешали ему хладнокровно оценивать ситуацию или хотя бы быть тактичным. Однако он утратил эту свою особенность, и я не был готов промолчать при всём том возмущении от его слов, что кипело внутри меня. «Я тоже мог быть тут, среди этих безымянных тел, ты знаешь? Не будь проклятия, я бы принял метку и стал одним из тех нелюдей, о которых ты отзываешься с таким презрением. Тебе было бы всё равно? Ты бы не стал приходить на мою могилу?» Выражение его лица оставалось нейтральным. Я не мог уловить, зол он был или ему было жаль меня, да и ответил он уклончиво: «Но ты им не стал. Ты здесь и у тебя нет метки, а все эти «если бы да кабы» ни к чему не ведут. Не будем ссориться, Малфой». Мне бы хотелось, чтобы он кричал, плакал, злился, рассказывая мне о том, сколько душ погубили Пожиратели, как они недостойны были того, чтобы о них кто-то помнил. Потому что я и сам об этом знал. Но Поттер лишь спокойно заявил мне о том, что надо принять статус-кво. Ничего, что не относилось к настоящему и будущему, не имело значения. Вся эта история, полная крови, грязи, слёз, была слишком некрасивой, недостойной, чтобы выносить её на поверхность. …имей эта фамилия теперь хоть какое-то значение, нынешний Поттер мог бы составить достойную партию любому из рода Малфоев. «Я готов аппарировать домой,» — вот и всё, что я смог в итоге выдавить из себя спустя минуту оглушающей тишины. 1 декабря 1999 года «Эй,» — мираж плюхнулся рядом со мной на роскошную мягкость кровати в моей комнате в Мэноре. Я не отозвался. Пожалуй, впервые я был не рад, что полностью осознавал себя в своих снах: события ушедшего дня не желали оставлять меня даже в них. Раньше, чем я успел понять, что происходит, мираж навис надо мной жизнерадостной тенью, ловко опираясь на ладони, расставленные по обе стороны от моей головы. «Эй,» — сказал он уже тише, вглядываясь в моё напряженное лицо серьёзно и даже как-то озабоченно. « — Всё в порядке?» «Уйди, смотреть на тебя не могу,» — бесцветно отозвался я и отвернулся от него. У меня не было сил бороться с Поттером и в своих снах тоже, особенно учитывая, что борьба эта была безмолвной и односторонней. Но я забывал, что здесь он был совсем другим. «Нет, Малфой, ты мне скажешь, какого соплохвоста успело произойти!» — запальчиво заявил он и обвил горячими пальцами мои запястья, заставляя меня обратить глаза на него. В знакомой изумрудной прозрачности было столько сопереживания, там была, казалось, столь чётко отражена боль за меня, что я не смог устоять. «Моё наследие, весь мой род покрыты позором. У меня нет никакой почвы под ногами, нет опыта поколений, кодекса, на который я раньше всегда полагался. Я должен был стать Пожирателем, понимаешь? Я не хотел, но таков был мой долг. А что я теперь? Не лорд, не Пожиратель, не сын. По каким правилам мне теперь играть?» Я вздрогнул, когда он нежным движением тыльной стороны ладони провёл по моей щеке. «Но ты ведь всё тот же Драко, только свободнее, без обязательств. У тебя теперь есть всё время в мире, чтобы познакомиться с этим парнем без того, чтобы отвлекаться на чужие игры». «Но что, если этот Драко не очень-то и хороший парень? Что, если он и без чужих указаний станет волшебником, достойным того, чтобы закопать его среди других отбросов общества и забыть о нём?» Мираж недоуменно нахмурился и замолчал на короткое мгновение, задумчиво поглаживая меня по волосам. Мы — не я и Поттер, а именно я и мираж — ещё никогда не были так близко друг к другу, но его жесты казались правильными и вместо дискомфорта приносили мне странное чувство покоя. «Драко», — в какой-то момент заговорил он снова, — «я верю в то, что ты можешь быть по-настоящему потрясающим человеком, если действительно хочешь этого. Но даже если ты в итоге вернешься к тому, с чего чуть ли не начал… Каждого человека, пусть даже совершающего неслыханные поступки, можно любить. Ты помнишь такую Андромеду Блэк?» Я кивнул: в наш дом её никогда не приглашали, но я не мог не знать о существовании своей тёти по материнской линии. «Неважно, откуда мне это известно, но я просто хочу, чтобы ты знал, что она очень сильно оплакивала судьбу твоей семьи, пусть она и обошлась с ней не лучшим образом. Даже Беллатрикс, хотя казалось бы — там и от человека мало что оставалось. И я убеждён, что это не единственный пример. У почти всех Пожирателей были близкие люди, которые не имели отношения к делам с Воландемортом. Думаешь, они просто так взяли и забыли тех, кто был им дорог, несмотря ни на что?» Его слова поразили меня в самое нутро, заставив самое моё существо трепетать и биться в сладких конвульсиях. Я не уверен, что когда-либо встречал кого-то, кто мог быть настолько великодушен хотя бы на словах. Он смотрел на мир просто, но не в чёрно-белых тонах, а как-то…сердцем, что ли? Мораль и правила уходили с ним на задний план, и ничто не имело большего значения, чем собственные чувства. Я мог сколько угодно на него жаловаться, но в ту секунду, как никогда, я был счастлив, что встретил его. Хотя как можно «встретить» кого-то, если он даже не особо реальный? Эта мысль хлыстом прошлась по моим нервам, но я отмёл её на время, желая сохранить то ощущение внутренней гармонии, которым он со мной ненадолго поделился. Сам плохо осознавая свои действия, я уткнулся куда-то ему в ключицу и по-детски всхлипнул. Проснувшись, я обнаружил, что моя подушка была мокрой от слёз. 3 декабря 1999 года 

На фоне всего происходящего я понял, насколько мне были необходимы истинно слизеринская хладнокровность и трезвый взгляд на вещи, и я отправил Алану филина с просьбой о встрече.
Около восьми вечера мы уже сидели друг напротив друга в каком-то пабе на окраине. Рейнмен начал беседу без обиняков: 
«Я долго думал, принимать ли твоё приглашение, но в конечном итоге сделал ставку на то, что выгода от общения с тобой куда более значительна — если рассуждать об этом в долгосрочной перспективе, конечно».
 «Конечно,» — эхом отозвался я на это. «Ты не спросишь, что вызвало мои опасения?» — деланно удивленно поинтересовался парень, деланно беззаботно накручивая медную прядь на тонкие нервные пальцы. «На твоём месте я бы поступил точно так же,» — заверил я его. — «Впрочем, нет же никаких гарантий того, что вся эта история с Поттером выльется во что-то долгоиграющее». Алан, для дополнительного театрального эффекта цокая языком, помотал головой из стороны в сторону. «Драко-Драко-Драко… Ты три года провёл, как во сне, так что некоторая замедленность реакций, безусловно, тебе простительна, однако мы же тут с тобой говорим об элементарных вещах! Он в открытую появляется с тобой на публике — это раз. Он не отрицает вашей взаимной, хм, как бы это выразить, симпатии в прессе — это два. Он пресекает на корню ухаживания прекраснейших и влиятельнейших девушек и юношей Великобритании, да и всей Европы, говоря, что занят — это три. И, наконец, вспомним, как он растерял всю свою светскость, когда искал тебя тогда в Мунго. Хотя, если подумать, когда он тебя навещал там раньше, он вообще бывал довольно безутешен…» — на устах у Рейнмена змеилась довольная улыбка.
Любопытство терзало меня, но у этой чисто слизеринской манеры вести беседу были свои правила. «А ты казался таким испуганным за меня в тот раз, когда так любезно предупредил меня об опасности». «Ну кто же знал — вдруг он задушил бы тебя в объятиях страсти». «Это всё имеет смысл, я не стану отрицать. Однако, мой добрый друг, коль ты видишь картину куда более обширную, нежели я, скажи-ка мне вот что: зачем нашему Герою и, как ты не так давно утверждал, столь влиятельной личности незначительный и даже школу не закончивший я с прошлым, висящим надо мной мрачной тучей?» «Ох, приятель,» — в тон мне отвечал Алан, — «и что же ты так неразумен? Ты сам только что ответил на свой вопрос. Политика у нас ныне какая? Вкусов много, мы одни, вот какая. Поэтому выгодно занимать центристскую позицию, немного и вашим, и нашим. Не уверен, как именно это будет оформлено в поттеровской подаче, но я бы сказал: «Давайте не отрицать наше прошлое! Надо с ним жить — и извлекать из него уроки». Чувствуешь, как сразу повеяло всепрощением, толерантностью и согласием между всеми слоями населения? Ну, а то, что он, судя по всему, всегда тебя хотел, очень помогает делу». Я был готов вцепиться ему в горло, заставить забрать свои слова назад, признать свою неправоту, потому что Поттер — мой Поттер — если действительно любил меня, то бескорыстно, ибо он был выше всех этих политических дрязг. Но я моментально вспомнил, как разительно его поведение отличалось от поведения того Поттера, что я знал в школе; какое положение он занимал сейчас — простодушный рубаха-парень бы его не получил или бы не удержал, несмотря на все свои подвиги. Правда в том, что я ничего не знаю о нём теперешнем, и поэтому ничего не могу утверждать с полной уверенностью. Мне не на что полагаться, кроме своего разума — или своего сердца, я ещё не решил. Впрочем, судя по реакции Поттера на могиле моих родителей (и не только моих родителей, спешу добавить), он не так уж и стремился прощать ошибки прошлого и принимать его — прошлое — и людей со всеми их недостатками. Хотя на днях меня это ранило, теперь принципиальность Гарри внушала мне надежду: при таком подходе я не мог быть ему чем бы то ни было полезен в карьерном плане, скорее, наоборот. Сам плохо понимаю, почему мне так важно, чтобы его чувства были кристально чисты, без примесей. Ведь в мире, в котором я вырос, учили, что так не бывает. Мерлина ради, если бы не всё это, мне бы и невесту выбирали, и это был бы брак по расчёту! Так чего я хочу? Почему Гарри не может испытывать любви ко мне и при этом желать извлечь из этого и какую-то стороннюю выгоду? Отец — в смысле, Люциус — только бы его похвалил. Наверное, будь это кто угодно другой, мне было бы всё равно. Но тот Поттер, которого я любил, всегда немного отличался от всех остальных. 6 декабря 1999 года «Ты встречался с Рейнменом на этой неделе?» — как ни в чём ни бывало поинтересовался Гарри, аккуратно разрезая свой стейк на кусочки. Мы были у него дома и домовики по его приказу приготовили нам роскошный ужин. У меня по спине прошёл холодок от его тона, хотя мне ничего не предъявлялось и сама подача была скорее совершена в духе чистого любопытства. «Да, он передавал привет,» — нашёлся я наконец. «Не сомневаюсь,» — лёгкая усмешка. — «Знаешь, у него не самая приятная история». «У меня тоже». «Прости, я не хотел задеть тебя, Драко. Я просто волнуюсь за тебя: вполне в духе Рейнманов использовать людей для своей выгоды. В любом случае, я бы на твоём месте был осторожнее — но это, конечно, твоё дело». Я думал, что страстный гриффиндорец будет отчаянно ревновать, пусть и силясь не показывать этого во всей мере в своём новом образе. Последствий этого, собственно, опасался и Алан, как он сам довольно непрозрачно намекнул мне. Но здесь…это была не ревность, а что-то совсем другое и слишком хорошо мне знакомое. «Конечно,» — как болванчик кивнул ему я, а внутри у меня словно что-то оборвалось от опустошающего гулкого чувства. Я даже придумал ему имя. Разочарование. 7 декабря 1999 года «Он заносчивый, расчётливый и ироничный. В общем, просто невыносимый, но с фантазией,» — описывал я Алана миражу. «То есть, как ты, но ещё и красивый?» — невинно уточнил у меня тот. Я буквально онемел от удивления, а затем безудержно засмеялся. Сказанное миражом было не таким уж и смешным, но я так давно не отпускал ситуацию, не делал чего-то просто так, не особо анализируя свои действия — может, что и никогда. И с ним это неожиданно стало возможным. «Он скорее напоминает мне Блейза», — продолжил я, отсмеявшись. — «Ублюдок, зато свой». Я никогда не скажу этого вслух, но я скучал по некоторым из своих бывших однокурсников, и Забини был первым в этом списке.
 «Он тебе и правда нравится,» — с удивлением протянули мне в ответ. — «Неужели неприступный Драко Малфой нашёл себе друга под стать?» «Он не нравится Гарри», — с грустным вздохом ответил я на это. «И что? С каких это пор ты выбираешь друзей по рекомендациям Гарри Поттера?» «Но ведь он прав: у Алана свой расчёт, и он продаст меня с потрохами при первой удачной возможности». «Скажи мне вот что. Когда этот Алан приходил к тебе в палату в Мунго, как ты рассказывал, и пытался объяснить, как всё устроено в этом новом для тебя мире, мог ли он знать наверняка, что его вклад окупится?» «Нет, наверное, нет». «Тебя делает счастливым то, что у тебя есть возможность общения с ним?» Я вспомнил театральные жесты, лисий блеск глаз и схожее прошлое. «Определенно». «Тогда это всё, что тебе нужно знать. Никогда не думал, что такие самоуверенные задницы, как ты, могут быть так трогательно нерешительны». Я думал было возмутиться его словам, но заметив, как он с любопытством меня изучает, промолчал. Под его внимательным взглядом я чувствовал себя неловко. Чуть ли не краснея, и сам злясь на себя за столь иррациональное поведение, я посмотрел на него, стремясь сделать это с вызовом. Мираж, казалось, только этого и ждал — он ласково щелкнул меня по носу. Не думаю, что кто-либо делал так раньше. Не уверен, что когда-либо на меня в ответ смотрели с такой открытостью. У меня перехватило дыхание и чуть кружилась голова от ощущения полёта, что он мне дарил. Я даже придумал ему имя. Влюбленность. На утро я пытался себя убедить, что это обычный психологический перенос, не больше и не меньше. Они ведь чуть ли не один и тот же человек. …если бы я ещё в это и поверил. 13 декабря 1999 года Неделю пытаюсь себя убедить в том, что лишь то, что Алан чего-то там мне наговорил, а Поттер реагирует как-то не так, как мне представлялось в фантазиях, не должно влиять на мои чувства, особенно к тому, кого и в помине не существует. Тем временем Поттер наяву и мираж в равной мере прочувствовали на себе, каким бывает отстраненный Драко Малфой, не желающий выдавать своих переживаний. Будем надеяться, что они не превратятся в скульптуры изо льда к моменту, когда я в себе разберусь. 19 декабря 1999 года Сдержанность Героя вскоре дала трещину, и он попытался вызвать меня на разговор о происходящем. «Драко, я знаю, что тебе нелегко приходится, что столько всего на тебя навалилось одномоментно, но из-за твоего поведения мне тяжело понять, делаю ли я что-то не так или же ты не в духе». Лучшая защита — это нападение, а к разговорам «начистоту» я уж точно ещё готов не был. «Поттер, а скажи мне, пожалуйста, как по твоему, почему я с тобой?» «Я не понимаю», — нахмурил Поттер свои идеальные тёмные брови. «Ты рассказал мне о своих чувствах, попросил дать шанс, бла-бла-бла, в общем, историю мы оба знаем. Ты так уверенно рассказываешь в газетах о том, как мы вместе, как у нас всё серьёзно. И вместе с тем, ты ни разу не поинтересовался тем, как я вижу происходящее. Невольно возникает вопрос: тебе это вообще интересно?» «Малфой, если ты подозреваешь меня в наличии каких-то скрытых мотивов, то позволь тебе напомнить…» — начал было он и немедленно осёкся. Но мы оба понимали, что он собрался сказать. «Ну? Продолжай!» — я был вне себя. Такого я, к моему стыду, не ожидал, а ведь человеку моего круга надо бы всё просчитывать. Поттер, невыразимо бледный, молчал. Я хмыкнул: — «Думаю, так было что-то наподобие «кто ты и кто я». Впрочем, я могу и ошибаться», — добавил я с абсолютной уверенностью в своей правоте. — «Великий и могучий Поттер может бросить весь мир к моим ногам, а маленький неблагодарный я ещё требует иметь ввиду его чувства, ай-яй-яй!». Последовала пауза, ещё длиннее предыдущей. Я круто развернулся на каблуках, намереваясь уйти — мы в очередной раз были на площади Гриммо, дома у Поттера. У меня ему не очень нравилось, пусть он и никогда не заявлял об этом напрямик. Возможно, ему внушал отвращение вид его собственной подачки, я никогда не уточнял. «Драко, если дело в том интервью в сегодняшнем «Пророке», то ты должен понять: это — политика, здесь не играют по-честному. Я растерялся и схватился за единственный козырь, что у меня имелся. Мерлин, да что я объясняю, ты должен понимать такие вещи, как никто!» — в отчаянии бросил он мне напоследок. В тот момент я был так переполнен яростью, что даже не попытался понять, о чём он говорил. К ночи, остыв и будучи не в состоянии уснуть — да мне и засыпать было страшно, я не мог доверять себе наедине с миражом в таком состоянии (Мерлин, да о чём я!..) — я вспомнил о тех словах Поттера и таки взял в руки свежий выпуск «Пророка». Я получал его регулярно, и, лишь выйдя из Мунго, прочитывал его вдоль и поперёк, стремясь лучше понять новую магическую Англию. В последнее время, будучи затянутым в пучину внутренних противоречий, я позволял себе игнорировать последние события. На первой полосе пестрела колдография Поттера, улыбающегося широко и уверенно. На передовице значилось: «Победитель Воландеморта объявляет о создании новой партии: блистательное будущее или туманные перспективы?» Это было в интервью, в котором Поттер рассказывал о том, что магическому обществу необходимо новое видение, проведение реформ для приведения реалий в соответствие с потребностями населения и как ныне находящееся у власти правительство, пусть и «делает всё в своих силах», не может справиться со стоящими задачами по причине однобокого подхода и устаревших кадров. А Поттер, бесспорно, мог лучше, что он и планировал доказать, возглавив новую партию, чьи члены выдвигались бы наравне с другими представителями английской магической элиты на ведущие посты в правительстве. Так, Лонгботтом предлагался в качестве главы Аврората (Алан прямо-таки новая Трелони!), Билл Уизли — министра финансов, ну и далее по списку. Но главное: когда Поттера спросили о том, что такого революционно нового будет в подходе его партии к политике, Мальчик-который-выжил ответил, что они будут стоять за переоценку последствий «пожирательского террора», за то, что «людей необходимо образовывать, а не честить за их прошлое». 
 Далее последовал вопрос: «Действительно ли Вы верите в то, что можно научить старую собаку новым трюкам, то бишь то, что чистокровные, выросшие на россказнях о своём превосходстве по отношению ко всем другим магам, могут изменить своё поведение?». И Поттер сказал: «Конечно, мне хочется верить в лучшее в людях. Однако это не то, чтобы я слепо верил в чудо. Возьмём для примера Драко Малфоя — вот уж кто ни за что бы не отринул свои аристократические чистокровные принципы! Поверьте, я учился вместе с ним в школе, уж я-то знаю. И всё же, он лучше многих адаптировался к жизни в новом мире, где нет места дискриминации и невежеству, а я, полукровка, могу с гордостью называть его своим преданным другом и любящим партнёром». Моё Инсендио превратило это интервью в пепел в считанные секунды. 29 декабря 1999 года Поттер слал сов, подчиненных и портключи. Я отсылал всё и каждого обратно, так прошли и сочельник, и само Рождество. 
Старался спать поменьше, а заснув, стремился избегать мираж, закрываясь то в своей комнате, то в библиотеке Мэнора. По сути, как осознал я во время своего вынужденного затворничества, этот мир был бы раем для всякого любителя уединения и роскоши. Всё материальное, чего бы я ни возжелал, появлялось передо мной мгновенно. Однако без компании миража и его широкой залихватской улыбки даже мой любимый лазурный стал казаться выцветшим, а Chateau-Margaux — утратившим вкус.
 Втайне я ждал, что мираж не выдержит первым и попытается выяснить, чем вызвано моё поведение: в конце концов, как демонстрировал опыт, его терпение было куда более ограниченным по сравнению с поттеровским. Но со временем он оставил всякую попытку заговорить со мной, будто смирившись с происходящим, и лишь мелькал в дверных проёмах, коротко кивал мне и самоустранялся. Предыдущей ночью я сам начал с ним разговор, только чтобы обнаружить, что ситуация приобрела, как об этом пишут в вульгарных детективных романчиках, неожиданный поворот. Я процитировал ему то самое интервью с Поттером, чуть ли не слово в слово. Пожалуй, я ожидал поддержки или душещипательной беседы, того, что мираж, как обычно, станет по косточкам перебирать мои чувства, копаться в самых недрах моей души. Однако он даже не поднял головы от книги, которую читал. Кажется, это был Цвейг, «Письмо незнакомки».* Заметив, что я как-то неловко стою перед ним, надеясь на диалог, он таки оторвал от сердца и по-царски бросил мне скупое:
«Ну ты же его любящий партнер, скажешь, нет? У него спросили — он ответил. Ни слова неправды не сказал, молодец. Чего ты от парня хочешь, не понимаю, хоть убей». Я открыл было рот, намереваясь удариться в детальное описание того, что именно было не так. Но от миража веяло таким нарочитым равнодушием, что я понял: ему это просто не нужно. Теперь уже он избегал общения со мной. А что я успел натворить? Мерлин помилуй, почему, даже когда я молчу, я ненароком кого-то задеваю? Мастерство истинного слизеринца, не иначе. Как он меня раздражает. 2 января 2000 года Я тут подумал. Мираж — это, как ни крути, всего лишь мираж, имя говорит само за себя. А Поттер, он же из плоти и крови и хочет всё наладить между нами. А ещё я любил его всю свою жизнь без надежды на взаимность, — теперь же он обивает мои пороги. И правда, что ещё мне вообще-то нужно? 3 января 2000 года Выяснили всё с Гарри. То есть как — «выяснили»? Я попросту напомнил себе, что его умение ловко лавировать на политической арене не делает его менее самоотверженным. Я до сих пор остаюсь единственным, с кого было снято то проклятие, и он ни разу не приткнул меня ни этим фактом, ни счётом, открытым на моё имя в Гринготтсе, ни моим очаровательным жильём, хотя и я не рассыпался в благодарностях, конечно же. Поэтому я попросту сказал ему правду: да, я люблю его, любил давно, но меня тяготит ощущение, что Гарри даже не задумывался этим поинтересоваться. Он что, считает, я своей выгоды ищу? Это, бесспорно, логично, но несправедливо по отношению и ко мне, и к нему. Он заверил меня в том, что ничего подобного и думать не смел — ему было по-глупому страшно потерять меня, начни он давить на меня со взаимностью. Я честно заявил ему, что он, пусть и герой героем, а дурак. И не был бы собой, если бы не поставил ряд условий: я ему доверяю, чтобы там журналисты не писали. Но и он доверяет мне — это к вопросу о моём прошлом в целом и об Алане в частности. К тому же, я отказываюсь быть его придатком: я буду заниматься, сдам ТРИТОНы и стану зельеваром, как когда-то мечтал. Когда-то до возрождения Воландеморта. Поттер на это ничего не ответил. Только посмотрел на меня как-то странно, словно его переполняло столько чувств сразу…и набросился на меня с поцелуями.
 16 января 2000 года Наступила пора расцвета наших с Гарри отношений.
Он оттаял: теперь, вне зоркого общественного ока, он стал совсем собой прежним.
 Почти. А мираж как молчал, так и молчит. Я объедаюсь Мерлин знает чем и утопаю в звуках маминого пианино.
 Стал просыпать — с трудом удаётся сосредоточиться на учебниках седьмого курса. 28 января 2000 года Когда Поттер позвал меня на этот приём в Министерстве, признаться, я был на седьмом небе. Наконец я, Малфой, вновь оказался на своём месте в социуме, в привычном мне окружении светскости и роскоши. Более того, несмотря на головокружительное падение статуса моего родового имени, я всё равно мог позволить себе войти в тот бальный зал с высоко поднятой головой, ибо я был в сопровождении Героя, Спасителя, Легенды, если хотите. И он хотел быть со мной, он нехотя отходил от меня хотя бы на минуту, он всячески демонстрировал, что уважение к нему должно распространяться и на меня. Когда я мечтал о партнёре, о спутнике жизни, именно таким я его себе и представлял: надёжным, статусным, любящим (да, таким как я не пристало быть сентиментальными, но, как я осознал не так давно, счастливыми хотят быть все). Но когда я мечтал о Поттере, я представлял его совсем другим. Нет, точнее будет сказать так: я знал его совсем другим. Мой бывший сокурсник не умел изящно попивать игристое шампанское из бокалов и сверкать белозубой улыбкой в ответ на грубую лесть, как и ничего не смыслил в тонком искусстве светских разговоров и комплиментов с двойным дном. Стыдно и писать о таком, но Гарри, сотканный из тонкой фабрики моего сознания, неуклюже скользил новоприобретенными лаковыми ботинками по отполированному паркету и, еле протискиваясь в поисках друзей через толпу, обливал газовое платье какой-нибудь старой ведьмы пуншем, а затем, краснея, беспрестанно извинялся, и ему прощалась любая бестактность за эту мальчишескую широкую улыбку. Хотя, если подводить итоги, то я в выигрыше, коль уж заполучил мечту без всяких недостатков, не так ли? Да и сам вечер, в общем и целом, прошёл замечательно. Единственное, что несколько сбило меня с толку, было то, что уже потом, стоя на пороге моего скромного жилища и целуя меня прохладными губами в щёку на прощание, Поттер мягко укорил меня в том, что на приёме я был очень молчалив. «Не теряйся на моём фоне,» — дразняще добавил он, отстраняясь, и подмигнул мне чарующим изумрудным глазом. И я знаю, что, учитывая динамику наших отношений, он рассчитывал на то, что этот комментарий меня раззадорит, и к следующему разу моя робость трехлетней мумии рассыпется в прах. Но я почему-то просто думаю сейчас о том, что наши ожидания не всегда должны оправдываться. 4 февраля 2000 года Когда берёшь в руки всякие жёлтые издания, наподобие «Придиры» (да простит меня Лавгуд) или «Ведьмополитена», то должен знать, что вероятность наткнуться на графические описания сексуальной жизни Героя и его бойфренда практически стопроцентна. Я не задумывался об этом до недавней поры, но до секса у нас с ним до сих пор не дошло, и никто из нас двоих не поднимал этой темы. Вообще-то, согласно большинству аристократических кодексов, наследники рода не должны ложиться в постель «с кем попало», ибо, когда дело касается волшебства, то одной Моргане известно, что может произойти с вашими магическими полями в результате такого рода связи. Поэтому рекомендуется связывать себя такими узами лишь с супругом или супругой. Возможно, Поттер знал об этом. Но ведь мне, во многом, было всё равно: рода нет, а магическое поле Героя уж точно не ослабит моё — даже, вероятнее всего, напротив. И всё же, мне некуда было торопиться.
 Я так долго его ждал и был уверен, что не дождусь, но я никогда не фантазировал о том, как мы занимаемся…этим.
 Вот и получается, что он распаляет меня своими короткими поцелуями, а я потом во сне готов наброситься на мираж, от одного присутствия которого меня бросает в жар. Ничего необычного, абсолютно нормальная физиологическая реакция. 8 февраля 2000 года Поттер, когда читает, сгибает уголки особо запомнившихся страниц. Мираж всегда бережно разглаживает помятые страницы старинных талмудов. Когда ему случится выронить какой-то томик — а это не такое и редкое явление, настолько он неуклюж, — он обычно извиняется вслух, пусть и не особо ясно, перед кем (или чем). 
 10 февраля 2000 года 
Поттера можно обыграть в волшебные шахматы на раз-два.
 В шашки — тоже. Он с откровенным восхищением смотрит на меня сквозь свои аккуратно сидящие на носу очки, а я с тоской вспоминаю, как неизменно проигрывал миражу. 
Он никогда не скрывал своего ликования и торжествующе улыбался мне, раскрасневшийся и с очками, почему-то с дужками чуть набекрень, будто это ему ничуть не мешало. 11 февраля 2000 года Я готов на стенку лезть. Поттер думает, что это я так переживаю из-за экзаменов. Чудак, до них ещё более трёх месяцев. 15 февраля 2000 года Алан говорит, что на мне лица нет. Убеждён, что я поссорился с Поттером. Я спросил у него: «А что, если Поттера в моей жизни не будет?» Он, паясничая, толкнул пятиминутную речь о том, как мои акции стремительно поползли вниз. Затем добавил, уже без улыбки: «Но это же биржа. Я, на твоё счастье, умею играть на понижение курса».** Я в нём не ошибся. 18 февраля 2000 года Мираж сегодня ходил за мной по замку тенью, попеременно тяжело вздыхая и прочищая горло. Тут бы и (бездушный) дементор дрогнул. «Ну?» — поинтересовался я, обернувшись и сложив руки перед собой. «Я…это…ну это», — проблеял он и курьёзно почесал затылок. Я еле сдерживал улыбку. — «В общем, Малфой! Извини, если портил тебе настроение своим дурным настроением. Я просто…» — его щёки приобрели чуть ли не бурый оттенок, — «не особо хочу Гарри-то обсуждать. Вот». Я знал, что ему тяжело дались эти слова. «Это в случае, если предполагать, что твоё настроение вообще как-то на меня влияло», — надменно выдал ему я. «Я не стану себя переоценивать». «Мудрое решение». Мираж лучезарно мне улыбался, и больше всего на свете мне хотелось выпалить, что я прекрасно понимаю, что он пошел на примирение только потому, что видел, как его молчание влияло на меня. Но я уже позволил себе достаточно слабостей рядом с ним. Поэтому я был просто тихо рад. 5 марта 2000 года Всё рассыпалось в один момент, стоило лишь сказать: «Я не могу представить жизни без тебя». А я в жизни так не пугался: меня словно остаточным от Редукто вышибло на порог его дома. Я забыл надеть свою зимнюю мантию. Было морозно, но холода я не ощущал и без всяких согревающих. …и вот он стоял передо мной, и я слышал, как судорожно он глотает воздух, переводя дыхание, словно бы после длительной пробежки; в его кристальных глазах испуганно метались отблески уходящего дня, губы были сжаты в одну сплошную белую полосу отчаяния — казалось, он так жалел о сказанном, что был готов дать обет молчания прямо здесь и сейчас.
 Мне было тяжело видеть его таким беспомощным. Я мимолетно вспомнил о том, как сам, наверное, столько раз выглядел совсем как он сейчас: видя его с рыжей малолеткой, с его ненаглядной кликой, да даже с нелепым неотесанным Хагридом, я испытывал боль, которой, как мне тогда казалось, нет аналогов. Боль от того, что мне никогда не быть на их месте, что на меня не найдётся и щепки от сердца Героя, сколь бы большим и великодушным оно не было. Но вот теперь — слава Мерлину и Моргане! — мне воздалось за все мои мучения, только вот осчастливленным я себя не ощущал. И именно поэтому понимал, что было бы нечестным начать успокаивать Поттера и заверять в положительном ответе. Я коснулся его локтя в каком-то рвано-неловком успокаивающем жесте — вот он я, здесь, — шепнул, что мне нужно время всё обдумать, и аппарировал домой. С моей стороны всё это были, конечно, пустые, малозначительные заверения. Правда в том, что я понятия не имею, как разобраться в своих чувствах. На данный момент мне наверняка известны только две вещи.
 Первое: отец бы убил меня, узнай он, что я, наследник извечно хладнокровных и расчётливых Малфоев, вообще даже раздумываю о том, как мне реагировать. Благо, он сам уже мёртв. Второе: если воспринимать это решение как выбор, то он — не между Поттером и миражом. Он — между Драко Малфоем и просто Драко. 6 марта 2000 года Я, наконец, осознал, что со мной в корне не так: с того самого момента, как тётушка поразила меня тем заклятием, вплоть до сегодняшнего дня всё в моей жизни пошло вразрез с моими ожиданиями. Не скажу, что мне было легко смириться с отдельными вещами, да и вряд ли мой транзитный период можно назвать завершённым, но почему-то именно реакция миража была сравни удару поддых. Вернее, отсутствие оной. Я ожидал истерики, нотаций, обморока, да чего угодно! А вместо этого он странно усмехнулся и уставился на свои ладони. Возможно, мой мираж просто вырос из эмоциональности. Они же тут все повзрослели, что вы — и в реальности, и в подсознании. Один я остался позади, эдакий шестнадцатилетний юнец с ворохом внутренних дилемм, которые я должен был решить давным-давно. А быть может, он был в курсе. Может, я когда-то уже выявил это для себя на подсознательном уровне — то, что с Поттером всё было настолько серьёзно. Поэтому, в то время как для меня это и стало новостью столетия, для него — было принятым и переваренным фактом, нормой бытия. Но я не мог потерять лица, начав спрашивать о том, что является истинной причиной его спокойствия, и просто стоял, сохраняя ореол холодной отстраненности, в этой тесной душной комнатке, что являлась моим сознанием, толком не зная, куда смотреть и о чём теперь говорить. В какое-то мгновение он, наконец, поднял на меня глаза, а потом в привычной ему манере вот так взял и предложил сыграть в шахматы. Вот так просто. И пока мы играли, я и сам будто бы уверовал в то, что всё в этом мире несложно: есть только этот странный сон, звук перемещающихся по доске фигур и периодическое задумчивое хмыкание не-Поттера, а несбывшиеся надежды и путаные чувства — где-то вне, или позади, но уже наверняка меня не беспокоят. Только вот в момент пробуждения я услышал хриплое: «Малфой, ты же в курсе, что никому ничего не должен, да?». 7 марта 2000 года Все газеты трубят о нашей с Поттером помолвке. На улицах все начали снова меня узнавать: поздравления сыпались отовсюду, как из рога изобилия. Моё нутро словно бы скребли когтями. Изо всех сил готов прокричать о том, что никому не давал согласия. И не дам. 1 апреля 2000 года Поттер до сих пор не поднял темы с помолвкой сам. С момента, когда он сделал предложение, мы и виделись-то всего пару раз. У него были бесконечные поездки, встречи, конференции, тут уж не до жениховства. 13 апреля 2000 года Мираж, я помню, что ты не желаешь и слышать о Поттере и тот раз — он был исключением, потому что я был так растерян. Почему ты его так не любишь? Почему я так хочу знать твой ответ? …потому что я влюбился в образ, чтобы разлюбить его ради другого образа, вот почему. Типичный глупый подросток!.. Надо пить меньше огневиски. 20 апреля 2000 года Оказывается, можно любить, но недостаточно. То есть ровно настолько, чтобы суметь представить жизнь с человеком, если он всегда будет оставаться в своём зародышевом состоянии как возлюбленного — именно тем, кого ты когда-то возжелал. Таким возлюбленным не положено меняться, расти, капризничать, совершать ошибки. Хорошо, если твои фантазия о таком человеке никогда не воплотится в жизнь. А если да? Что ж, больно будет вам обоим. Наверное. Неизвестно, как там Поттер отреагировал на возвращенное ему филином кольцо, которое он мне на днях молчаливо положил передо мной на стол, буквально поставив перед фактом. «Ты же любишь меня». Я, безусловно, трус. Но и он не герой. 22 апреля 2000 года Он думает, что я оставил его ради Алана! Мерлин и Моргана, вот смеху-то. Не оставил я тебя ради славного наследника рода тёмных Рейнменов, Поттер. И даже не ради мужика с твоим лицом, которого я сам навоображал, хотя это ещё забавнее. Просто я тут подумал, что не хочу потерять себя — а, будь я с тобой, это было бы неизбежно. 25 апреля 2000 года Поттер извинился. Я сказал, что это, конечно, всё замечательно, но извиняться ему особо не за что — как ни банально это звучит, но это моя вина. «Ты хотел, чтобы я стал лучше рядом с тобой. Я думал, что мне не за чем меняться, если любовь настоящая, а ты при этом остаёшься образчиком совести и чести, вознесённым куда-то на пьедестал. Только вот образы нельзя любить как живых людей, Поттер, а я постоянно про это забываю». 30 апреля 2000 года Поттер попросил, чтобы я никак не комментировал статус наших отношений. Он меня тогда понял, да, но можно ли, чтобы разбитое сердце не шло ещё и по цене политического провала? Учитывая, сколько всего он для меня сделал, и как много эмоций мне подарил, я не смог ему отказать. Пусть все думают, что я с ним, что я — его жених, друг, его болонка, да пусть думают, что угодно! Это малая цена, правда. Жаль только, что даже миражу я не могу рассказать о том, как всё есть на самом деле. Но здесь причина другая — он и знать не хочет. 13 мая 2000 года 
У меня нет слов, чтобы описать это.
Но я и не могу не написать об этом — слишком больно, странно, щемяще. Впервые я переживаю подобное с той поры, как очнулся в Мунго: словно у меня c глаз спала пелена, или, скорее, словно сначала я тонул, захлебываясь, а потом у меня открылось второе дыхание. Правда — и освобождение, которого я не желал — пришли ко мне во сне, как и многое в последнее время. Прошлой ночью я пошёл спать в нервном ожидании. Я хотел вновь увидеть его, услышать его, ощутить его присутствие в моей жизни, пусть и столь условное, как бы эфемерное. Его, моего не-Поттера. На тот момент я как будто бы мысленно смирился с тем, что человек, которого я…полюбил (какое тягучее, странное слово) — не более чем мираж, продукт моего обессиленного проклятием воображения. Однако отказаться от него, казалось, было выше моих сил. И вот я закрыл глаза, переполненный болезненным предвкушением встречи и презрением к себе, а очнулся на Астрономической башне Хогвартса. Это была теплая ночь, небо было чистое как слеза, и над моей головой лукаво сверкали мириады звёзд. Идеально, как и всегда. «Наконец-то ты решил вылезти из четырёх стен, Малфой, а то всё дома да дома», — насмешливо сказали у меня за спиной. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что это был мой мираж. Салазар его подери. «Я не был осведомлён о том, что могу менять антураж. В конце концов, это же твой мир». — Обернувшись, я бросил на него пристальный взгляд — за что он подвергает меня таким мукам? Впрочем, в качестве реакции я не ожидал от него ничего, кроме разве что нарочитого недоумения или неуклюжей смены темы. В конце концов, он избегал разговоров о себе и своём мире — пространстве грёз — всё это время, так с чего бы ему начинать теперь? Поэтому для меня стало неожиданностью то, что после моих слов его как будто передёрнуло от негодования, и, наконец, он заговорил, отрывисто рубя фразы: «Ты, несчастный хорёк!.. Как ты смеешь! «Мой мир». Да ты что? Я живу в мире, из которого мне нет выхода. Мире, где не жрут ничего, кроме креветок — или это устрицы? Знаешь, что — я никогда не пойму разницы! Это. Твоя. Салазарова. Мечта. Читать дни напролёт французскую поэзию пера всех этих Рембо, Верлена, Бодлера. Тьфу, аж сам не замечаешь, как начинаешь растягивать слова! А ведь в какой-то момент становится так невыносимо здесь, что волей-неволей читать начнешь. Или слушать это невыносимое бряцание по клавишам. Или пить эту красную бурду — где, спрашивается, тыквенный сок, а, Малфой? Ну хоть бы раз его ты захотел! Ан нет, будто и не потчевали тебя обедами-ужинами как всех остальных смертных в Большом Зале. Сколько можно упиваться своим уединением? И летать на метле и ловить снитч из раза в раз? Или пялиться на эти стены цвета съеденного солнцем изумруда? И главное, чтобы никто не лез в твою рутину. Тебя действительно устраивает, что здесь больше никого нет. Гробовой покой. Так поздравляю, ты один, ты победитель, ты на коне! Только я — не часть всего этого, я не часть мебельного гарнитура в твоём драгоценном Мэноре и не твой ходячий дневник, на который можно лавиной выплескивать твои мысли! Поэтому… Поэтому, Драко», — его голос, охрипший и чуть надрывный, стал ниже на пару тонов и пустил мурашки по моему позвоночнику, — «позволь мне уйти отсюда».  «Уйти?» — я непонимающе моргнул, всё ещё пытаясь переварить потрясение от монолога моего обычно немногословного знакомого. — «Ты не можешь уйти. Это сон».  «Малфой, ты это сейчас серьёзно? Ты проводил со мной время месяцами. Правда думал, что это один и тот же сон? Да ещё и такой реальный, такой детальный? Надо же». «Что?» — встрепенулся я, замерев при виде его лукавой и чуть сумасшедшей улыбки.  «Я тебя кем только не обзывал в школьные годы, вот только на болвана так и не решился. А надо было».  «Эй! — возмутился я. — Я был самым умным студентом в Хогвартсе. Одним из», — быстро пробормотал я себе под нос для создания впечатления честности. Этот идиот неожиданно приземлился на отделанный мрамором пол рядом со мной и наклонился вперёд, всматриваясь в мое лицо, глядя на меня с чуть ли не родительской нежностью. Будто я был карапузом, которому пока и палочки не доверить. Бесит. «Да, Драко. Ты им был. Но, очнувшись после трёхлетней спячки, ты нацепил на себя кокон равнодушия и сложил свои хоречьи лапки кверху. Мол, делай со мной, что пожелаешь, жизнь. Ты и на шестой курс пришёл с тем же отношением. Безвольный». «Неправда!» — заорал я ему в лицо. От злобы я весь вспыхнул. «Ну да», — хмыкнул мой  собеседник, — «именно поэтому ты писал об этом в своём дневнике. Что, не так?». Я застыл, не веря своим ушам. Секунда — и я на ногах, а моё сердце бешено бьётся. Если он действительно читал его, то ему знакома изнанка моей души, вся моя подноготная, то, кем я был — и кем отчаянно боялся остаться. Не стоит удивляться, что ему невыносимо проводить со мной время. Чьи-то внутренние демоны не особо способствуют разгоранию симпатии. Мои губы дрожали, и всё, что я смог спросить у этого странного человека, который казался теперь реальным как никогда, это простое: «Как?». Я не уверен, что именно я хотел узнать: как он прочёл дневник, на котором были чары невидимости, или как он изначально его заполучил, или как он относится ко мне после ознакомления с ним. Последнее было особенно глупым, конечно же, и я ненавидел себя за то, что меня подобное вообще могло волновать. Он же тяжело вздохнул и, поднявшись с пола, подошёл прямо ко мне. Я в который раз за время общения с ним подметил, насколько он неуклюж: всё равно что большой щенок на кривых лапах, который однажды забрёл в сад Малфой-мэнора и которого я безуспешно упрашивал оставить мне. Это была неуместная и одновременно очень логичная мысль, ведь я и его хотел оставить, несмотря на то, что с ним нельзя было нормально поговорить. И пока я пытался отвлечься в своих мыслях, этот бестактный тролль безмолвно сгрёб меня в объятия и вжался мне носом в висок — ни ответа тебе, ни привета. Меня волновала его близость, но мои [паршивые] гордость и подозрительность не позволили не то, что обнять его в ответ, но хотя бы дать этому мгновению продлиться, — и я пихнул его в грудь, отталкивая. «Ты отвечать на мой вопрос будешь?». «Ах, ну да. Куда же без ответов», — он криво усмехнулся. — «Я подобрал твой дневник вместе с остальными твоими вещами после того, как он запустил в тебя тем проклятьем. Сначала я думал: «Так ему и надо, этому слизню,» — но потом мне стало жаль тебя. Он хотел тебя уберечь от того, чтобы стать Пожирателем, так я понял. Но кто дал ему право решать, скажи? Это была твоя жизнь: хочешь, отправляйся в кругосветное путешествие, а хочешь — служи безносому ублюдку. А так ты как бы и умер, не совершив своих ошибок», — не-Поттер/Мерлин-Его-Знает-Кто шумно вдохнул воздух и упёрся взглядом в пол, словно не мог больше выдерживать моего потрясенного взгляда. — «Ну, то есть не совсем умер, да. Но beatitudo in morte***… После него тебя больше нет. Кроме твоего, пока нет ни одного зарегистрированного случая, когда бы маг…», — он осёкся. — «Я говорю, как Гермиона Грейнджер. Короче, все твои чары были развеяны. И я смог прочитать дневник». Салазар! И как можно было об этом говорить в таком вот повседневном тоне, как будто он мне рассказывал о том, какое растение сегодня сажал в теплице профессора Стебль! «Beatitudo in morte». «Он». Ясно. Подробностей я не получу, верно?» — Этот придурок открыл было рот, но я лишь махнул на него рукой: мне было и так примерно ясно, что он скажет. — «Тогда ответь мне на ещё один вопрос. И я отстану». Он повернулся ко мне спиной и часто-часто замотал головой из стороны в сторону. Всё моё существо дрогнуло от его детского упрямства. Сам плохо осознавая, что я делаю, я подошёл к нему почти вплотную и, касаясь губами мочки его правого уха, прошептал: «Пожалуйста. Мне важно знать». Замерев на мгновение, он ответил мне хрипло, но твёрдо: «Нет. Я вообще не должен был начинать этот разговор, особенно с «позволь мне уйти отсюда». Прости меня за это. Ты должен разобраться в себе сам, без сторонней информации. А иначе не выйдет ничего». Я обессилено уложил подбородок ему на плечо. Руки сами тянулись заключить его в объятия и, по возможности, никогда его не отпускать. Но кем «он» был и какую роль сыграл в моей судьбе, я не понимал. Как ему удалось вызвать во мне всю эту бурю, — что-то, чего не удалось даже Гарри Поттеру, которым я однажды бредил, — тоже. Он, впрочем, и сам не отстранялся. Так мы и стояли в этой нелепой позе, пока я не попытался вновь: «Ты ведь даже не слышал вопроса. Вдруг я хочу спросить, какие книги ты предпочитаешь? Или что ты ешь обычно вместо «устрицо-креветок»? Вдруг именно это мне очень важно знать?». И не-Поттер развернулся в моих недо-объятиях и рассмеялся, — «Змей» — а потом поцеловал меня, обхватив большими грубыми ладонями моё лицо. От его тела исходил жар, как от печи, и его язык обжигал мой рот, а я плавился рядом с ним. Я, пусть и не ожидал подобного, но не мог не вернуть этот поцелуй, со всей страстью, что я так прилежно подавлял в себе: зарывшись руками ему в волосы, вжимаясь в него, забывая, кто я есть. Казалось, я даже забыл, как дышать, потому что в какой-то момент мне пришлось разорвать поцелуй — то ли чтобы перевести дух, то ли чтобы не сойти с ума от всего того, что я чувствовал к этому человеку. «И ладно, и не говори», — просипел я наконец, глядя на него, растрепанного, смущенного и растерянного, — «я, кажется, и так понял». Я посмотрел на него выжидательно, но он в очередной раз молчал, и только в глазах хрупкая надежда сменилась настороженностью. Наверное, он думал, что это было очередной моей уловкой, но я был искренен, когда сказал: «Это ты. Ты снял с меня проклятье. Не знаю, какой ценой, не знаю, для чего. Может, это и неважно. Но это точно ты. Я теперь даже не понимаю, каким глупцом я мог быть, чтобы думать, что это мог быть Гарри Поттер». Я правда верил в то, что говорил, хотя уже говорил что-то подобное раньше, и совсем о другом человеке, - я не знал, как мог когда-то верить в прямо противоположное. И теперь, когда дамба была разрушена, я не мог остановиться, и, честно говоря, не очень-то и хотел. «Я люблю тебя». «Ты сошёл с ума», — констатировали мне в ответ, нервно улыбаясь. — «Ты всё путаешь». Только вот я был убеждён, что в этот раз точно всё понял верно, — теперь я знал, как мне нужно было поступить. Главное, не передумать. Главное — хотя бы раз не уступить своей слабости. Я зажмурился и заорал, что было мочи: «Выход!». «Малфой, ты что делаешь?» — услышал я взволнованный поттеровский голос. Но это был не Поттер, никогда им не был. И так было правильно. «Я хочу выйти отсюда!» — крикнул я в никуда. Правда хочу, ну же. «Если ты хочешь снова «сменить антураж», то тебе нужно просто захотеть, Мэнор там представить…». Молчи, глупый, ты потом всё поймешь. Не усложняй всё. Ведь я мало чего хочу сильнее, чем остаться с тобой здесь, где мы могли бы быть вместе. «Я здесь несчастлив! Я хочу, чтобы этот мир катился к соплохвостам!». Но больше всего я хочу, чтобы был счастлив ты, из ниоткуда взявшийся человек, которому почему-то было на меня не плевать. Всей душой хочу. Потому что, при всей твоей необъяснимой привязанности ко мне, ты страдаешь в реальности моих снов. И пусть я сейчас выгляжу нелепым в твоих глазах. А в своих и вовсе глупым. «Ох. Драко, смотри». Я разомкнул смеженные веки и увидел повисшую перед нами на несколько дюймов от пола дверь: простую, с облупившейся белой краской и начавшей отходить ручкой. Значит, вот как. «Пошли?» — обратился я к своему спутнику, стараясь не выдать дрожи в своём голосе. «Драко, почему…как...и так неожиданно…. Ты уверен? Ты точно готов?». «Распрощаться с тобой? Не особо», — мелькнула мысль. «Как никогда», — сказал я и подал ему руку. Его ладонь была влажной и теплой, с подрагивающими пальцами. Подойдя к двери, свободной рукой я потянулся к ручке и, завидев распахнувшуюся передо мной бездну, обернулся на того, с кем сбегал из своей тихой гавани. Он ободряюще кивнул мне и слабо улыбнулся, — я шагнул за порог, резко притянув его к себе. Больше из этого сна я не помню ничего, кроме того, что он, оказывается, пах апельсинами. И уверен, что больше не увижу этого сна — и не почувствую этого запаха — никогда. 15 мая 2000 года Я был прав. 17 мая 2000 года Думаю, бред это всё. Когда я только очнулся от проклятья, он мне тоже поначалу не особо снился. Это ничего не значит. 18 мая 2000 года …хотя, он же говорил потом, что мы виделись, просто я забывал эти сны: видимо, маленький бедный я тогда был слишком травмирован отлучением от своего идеального мира, пусть и только до ночи, и был не в состоянии сознанием «уцепиться» за свои грёзы. Вот идиот. 19 мая 2000 года А вдруг я просто снова забываю свои сны? 23 мая 2000 года Я больше не могу засыпать, потому что боюсь снова его не увидеть. 26 мая 2000 года Мне приснилось, как я убиваю Дамблдора на шестом курсе. Вердикт: теперь я знаю наверняка. Он свободен, так что всё в порядке. _________________________________________________________________________ * — новелла австрийского Стефана Цвейга «Письмо незнакомки» (1922) о «чистой и прекрасной женщине, всю жизнь преданно и самоотверженно любившей черствого себялюбца, который так и не понял, что он прошёл, как слепой, мимо великого чувства». ** — «игра на понижение» или короткая продажа, как биржевая стратегия, когда выгода извлекается из бумаги, переоцененной и готовой к падению. *** — beatitudo in morte — «счастье в смерти», буквальный перевод с латыни.