Альтруизм

28 мая 2000 года Встречался с Лавгуд в Мунго. Она всё ещё мой лечащий колдомедик, и я на наблюдении, как-никак, пусть я вроде и вылечился. Она повозила у меня над головой палочкой, бормоча себе под нос диагностические заклинания, о которых я даже не слышал никогда. Сказала напоследок: «Твой гость-мозгошмыг ушёл, да, Драко? Тебе, наверное, грустно, но это хорошо. Всё налаживается». Эта полубезумная, может, и была хорошим специалистом, но решительно ничего не понимала в жизни. 2 июня 2000 года Съездил в Хогвартс, сдал ТРИТОНы. Уверен, что получу неплохие результаты: когда особо не спишь, появляется много времени, чтобы корпеть над учебниками. 3 июля 2000 года Получил сову от профессора Снейпа, он сказал, что «ему сложно это признавать, но таких одаренных молодых людей» он не видел за всё время своего преподавания в Хогвартсе. Мол, впервые не пожалел, что принимал ТРИТОНы. Пригласил к себе в ассистенты. Я, пусть никогда и не чувствовал к нему особого расположения, несмотря на то, что он частенько выгораживал мои проступки, но я не дурак. 
Ответил, написав, что согласен. Надеюсь, что он так завалит меня работой, что времени на мысли не о зельях просто не останется. 24 июля 2000 года Был на Диагон-Аллее, прикупил кое-что к отъезду. Столкнулся с Поттером с вцепившейся ему в руку девчонкой: смешливая, на вид довольно глупая, но смотрела на него с обожанием. Ещё бы. Мы кивнули друг другу в знак приветствия. Гарри посмотрел на меня с непонятным мне сожалением. Я же пожалел о том, что столько времени видел в нём несуществующего человека, — наверное, всё могло бы сложиться иначе. Но уже не сложится. 16 августа 2000 года В Хогвартсе замечательно. Студентов пока нет, и можно наслаждаться величием замка без постоянного гула голосов в коридорах. Мне нравится работать со Снейпом, не зря его знают как одного из достойнейших зельеваров нашего времени. Мы не разговариваем о жизни вне работы, пожалуй, в частности и потому, что у нас обоих её нет. Только однажды, выпив бокал вина за ужином, он загадочно бросил мне, что, мол, нельзя в зельях утопить свои чувства, как ни пытайся. «Кому знать, как не мне, но вы — не я, Драко, у вас вся жизнь впереди». Я глубокомысленно ему кивнул и, прихватив из своей комнаты «Азиатские противоядия» Либациуса Бораго, отправился на Астрономическую башню, как делал почти каждый вечер. 8 сентября 2000 года Ходил в Хогсмид. Объелся апельсиновым джемом. 2 ноября 2000 года Увидел в «Пророке» статью о том, что «пациенты Св. Мунго, страдающие от последствий неизвестного проклятия, широко применяемого в своё время Пожирателями Смерти, стали массово излечиваться. Доктор Полумна Лавгуд, которой и приписывают успехи в этом направлении, заявила о том, что благодарность следует выражать её коллеге, доктору Рональду Уизли, занимающегося «теоретическим исследованием проклятия при использовании эмпирического метода». Средства, применяемые для лечения, держатся в строжайшей тайне, а давших согласие на лечение родственников обязывают приносить Непреложный Обет». Внутри словно заходили тысячи иголок. Поехать туда? Спросить и у Уизли, что он знает? Хотя, Уизел в качестве колдомедика… Да и не видел я его в помине, пока лежал в Мунго, так что появляются значительные сомнения в том, что он действительно занимался исследованием проклятия вплотную. Может, это всё природная скромность Луны. Впрочем, я ведь и в её способности когда-то не особо верил, почему бы не дать гриффу шанс оправдать себя? Истинная причина моей нерешительности, думаю, кроется в том, что я попросту не уверен, что хочу вновь поднимать на поверхность всю эту историю. Этим его всё равно не вернешь: во всяком случае, не в том качестве, в котором мне хотелось бы. 3 ноября 2000 года Сегодня шёл в подземелья из Большого Зала, и одна из учениц приняла меня за Снейпа. Мне обидно: я, по меньшей мере, посимпатичнее буду. И помоложе. И вообще, у меня даже цвет волос другой! Печально, конечно, что меня всё ещё задевают такого рода мелочи. Я даже в зеркало себя разглядывал, пожалуй, с полчаса, не меньше, Обнаружил, что действительно страшно похудел, щёки впали так, что об мои скулы вообще можно чуть ли не порезаться. Волосы, нечесаные и отросшие, спадали на лицо как попало, но они хотя бы были чистыми. В общем и целом, я нашёл, что новый образ придавал мне эдакого готичного шарма (в отличие, повторюсь, от Снейпа, в котором любого рода шарм отсутствовал и в помине). Впрочем, видимо, моя сгорбившаяся фигура, замотанная в черную мантию, вполне могла напомнить «ужас подземелий». Бедные студенты, теперь нас двое. Тешу себя мыслью, что ему я бы и таким понравился, наверное. 4 ноября 2000 года Перечитал вчерашнюю запись. Не дав себе времени на раздумья, написал рыжему недоразумению письмо с просьбой о встрече и отправил его с совой. Уизел ответил в следующих фразах: Привет, Малфой! Приятно знать, что ты живой и хочешь пообщаться, а то уже года четыре не видались и не проклинали друг друга. Кстати, о проклятиях: благодарю тебя за живой интерес к нашему с Луной исследованию, но информация о нём конфиденциальна. Тем более, что тебя уже вылечили, так что извини, но непонятно, чего ещё тебе надобно. А так, пиши, не забывай! С любовью (к хорькам), Рональд Уизли Вот вроде взрослые люди, он вон вообще помогал в победе над одним из самых могущественных тёмных волшебников современности, стал колдомедиком в Мунго, а ничего не меняется. Мерлин, как же я ненавижу гриффиндорцев. Но есть у них одна замечательная черта: они нас, слизеринцев, всегда склонны недооценивать. Особенно нашу хитрость, она им чужда, а потому берёт врасплох. Поэтому я предпочёл проглотить горькую пилюлю в виде его дурацкого тона и написал ответное письмо, в котором пожаловался на то, что, как мне кажется, сны стали возвращаться (и что доктор Лавгуд должна понимать, о чём я говорю), а потому, если они не хотят эксцессов с другими пациентами, пусть всё-таки он выкроет для меня время в своём плотном графике серьёзного доктора. 5 ноября 2000 года Ответа не получил. 6 ноября 2000 года Всё ещё жду ответа. Хотел было написать рыжему ещё раз, но гордость не позволила мне этого сделать: если бы сова не нашла адресата, она бы просто прилетела ко мне обратно с моим же письмом. Где, скажите, его совесть и чувство долга в качестве специалиста? Это попросту непозволительное поведение. 6 ноября 2000 года (вечер) Профессор Снейп сегодня поздно ночью нашёл меня в лаборатории (я опять не мог заснуть) и сообщил, что видел, как «ваш одноклассник, Уизли, прибыл в Хогвартс». Я рассудил, что он приехал увидеть меня, но, раз прибыл за полночь, решил дождаться утра. Тем более, что директриса Макгонагалл гриффам по понятным причинам благоволит, так что наверняка позволила бывшему ученику заночевать в замке. Конечно, хорошо, что мой маленький обман принёс такой результат, но всё-таки странно, что Уизел примчался сюда. В конце концов, я несколько раз подчеркнул в своих письмах, что готов сам приехать. Но ему, пожалуй, виднее, вдруг я — просто повод навестить альма-матер, или что-то ещё в таком духе. 7–8 ноября 2000 года В общем. Сегодня с утра (я люблю завтракать рано, пока студенты толком не проснулись, так что благо вокруг было довольно пустынно), пока я спокойно пил свой кофе, в Большой Зал рыжим вихрем ворвался Уизел и, прихватив с преподавательского стола какую-то булочку, схватил меня за руку и потащил к выходу, жуя её на ходу. «Уизли, ты как горный тролль! — завозмущался я. — «Хотя бы поздоровался бы! Куда мы идём?». Он молчал до тех пор, пока мы не ввалились в одну из пустых классных комнат. Должен признать, идея была хорошая: до начала занятий оставалось ещё по меньшей мере часа полтора, и тут бы нас точно никто не побеспокоил. Уизел сел на одну из парт, скрестив руки на груди, и смерил меня мрачным выжидательным взглядом. Я понял, что разговор, видимо, придётся начинать мне: «Эмм… Ну что, Уизли, ты и колдомедицина? Как вообще так вышло?». «Малфой, давай сразу к делу. Как давно ты начал снова видеть сны, напоминающие пост-симптомы beatitudo in morte?». Меня поразила серьёзность его тона. Пожалуй, теперь я даже мог представить его в качестве кого-то, кто лечит людей.
 Вообще, можно сказать, что внешне Уизли изменился, и в лучшую сторону. Он был хорошо, пусть и по-маггловски (ох уж эта мода!) одет в добротно, как будто по нему сшитый, костюм-тройку темно-синего цвета; хотя он всё ещё оставался долговязым, у него была, что называется, сажень в плечах; черты лица, лишённые детской округлости, выдавали волевой подбородок; а глаза, синие, как кариоптерис* …в них поселилось осмысленное, взрослое выражение, выражение человека, который пережил немало, — у Поттера было такое же, но с нотками холода, отстраненности. У рыжего оно было живым, я бы сказал даже — горящим жаждой жизни, и я, словно загипнотизированный увиденным, невольно сделал шаг от двери к нему навстречу. «Малфой!» — окликнул он меня, раздраженный. — «Ты что, не проснулся ещё?» «Какая ирония», — хмыкнул я, тут же придя в себя. — «Спасибо, что напомнил». 
«Пр-прости, я не имел ввиду…» — мгновенно смешался мой собеседник, раскрасневшись. «Да ладно, рыжий, не тушуйся», — великодушно простил его я и сел за учительский стол, так, чтобы быть с ним лицом к лицу. — «Так вот, по поводу снов», — деловито начал я, сцепляя руки в замок перед собой, — «я их запоминаю так, отрывками, всё как в тумане. Но я уверен, что это оно». Я был горд тем, как по-залихватски лгал, но Уизли, не подумав и секунды, резко заявил: «Это невозможно.» «Почему?» — как можно невиннее поинтересовался я. «Потому что-то, как…шёл ход твоего лечения, демонстрирует невозможность рецидива». «А как он шёл, ход моего лечения, а, Уизли?» — я решил его подловить. «Это конфиденциальная информация», — его лицо потемнело. «Неужто? То есть, по твоим словам, я не имею права знать, как именно вы меня вылечили? Вернее, Луна меня вылечила, потому что тебя, ДОКТОР, рядом со мной не наблюдалось. Мало ли, вдруг вы что-то повредили в моей голове? В моей нервной системе? Вдруг я теперь никогда не смогу спать нормально?! Тем более,» — прошипел я, вне себя от злости, — «я слышал, что родственники других пациентов приносят Непреложный Обет. У меня, как ты можешь знать, близких родственников нет, а сам я не связан с вами никакими обязательствами, ни легальными, ни магическими. Хочешь скандала, Уизел?». — Я посмотрел на него в упор: он всё пуще краснел, теперь уже от гнева, но молчал. — «Я даю тебе ещё одну попытку дать мне, как неудовлетворенному пациенту, вразумительный ответ». «Ты хочешь ответов, Малфой?! — взъярился колдомедик. — «Конечно, чего я ожидал, приезжая сюда! Ладно! Хоть подавись ими! Не перебивай только тогда, ведь наверняка у тебя куча назойливых вопросов!». — Он провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Ему понадобилось ещё добрых пять минут, чтобы собраться с мыслями. Затем он заговорил, глухо и отстраненно: «Когда я пошёл в колдомедицину, то и думать не планировал об этом проклятии. Хотелось подальше от всей этой истории с Воландемортом, ну, понятно почему. Потом меня разыскал», — тут Уизли как будто споткнулся, — «ну, человек один. Во время Великой битвы он, по его словам, выцепил из толпы Селвина**. Ты наверняка наслышан, тёмный маг, Пожиратель, представитель одной из самых чистокровных семей… Не знаю, как, но это человек знал, что именно Селвин изобрёл это проклятие для врагов своего Лорда, и он у него, значит, всё относительно подробно и выпытал. Мы же ничего про проклятие не понимали: человек погружается в кому, ну и всё. Как лечить, если не знаешь, что с больным происходит?». Тут мне захотелось перебить его, возопив: «Что за человек мог что-то выпытать у самого Селвина? Ты хотя бы понимаешь, о какого ранга Пожирателе ты говоришь? Это вообще возможно?» — но я благоразумно хранил молчание, не желая злить рыжего, всё глубже погружавшегося в свои воспоминания. «А там идея такая: человек теряется в идеальном для себя месте. Например, хмм… Человек очень любит роскошь, золото. Значит, и будет его сознание заперто в замке из кирпичей-золотых слитков, любое его желание будет сбываться по щелчку пальцев, и, короче говоря, он и думать забудет, что где-то там есть его другая реальная жизнь. Возвращаться к ней уж тем более не захочет. Вот. А с тобой…» — он бросил на меня нарочито равнодушный взгляд, — «довольно интересно вышло. Этот человек хотел тебя с нашей помощью от твоего счастья спасать. Почему именно тебя, тоже не знаю, только попробуй спросить!» — предупреждающий тон, на грани. Ты чего так нервничаешь, Уизел? — «Для того, чтобы помочь тебе, ему нужно было проклясть себя, как бы себя на твоё место запихнуть. Там, ну, всё сложно с тем, как это работает на деле, не забивай себе в голову. Риски были огромные, конечно, потому что мы не могли знать, как это отразится — да, Малфой, ты тут прав, — на твоём сознании. И как того человека вытащить, мы тоже не знали. Честно, не особо и планировали». «Ты что, хочешь сказать», — не выдержал я, — «что этот человек добровольно стал овощем? Ради меня?». «Малфой, я же просил!» — прикрикнули на меня. — «Ну, получается, что так. Миссия-суицид была, по сути. Мы у него не спрашивали, зачем, на кой ты ему вообще такой сдался, говорю же. А потом тебе стали сниться эти сны, пост-симптом такой. И тут Луна… Эмм, мы поняли, что полностью проклятие снять не удалось. Что этот мир пытается украдкой так, через сны завлечь тебя обратно. Единственным препятствием выступал тот человек: он вносил раздор в твой идеальный мир, нарушал гармонию, а повлиять на него ты никак не мог. Задача пациента на данном этапе — чисто психологическая, нужно отказаться от пребывания там, захотеть выбраться всеми фибрами своей души. Ради чего угодно. Просто понять, что больше там счастливым он быть не может. Проклятие, понятно, мешать будет, подсовывать всякие новые приятные места, развлечения, да что угодно. Тебя, видимо, было не прельстить. Ты ушёл оттуда добровольно, круг замкнулся, проклятие было снято, и диагностика Луны этот факт отразила — вуаля, конец истории!» — рыжий победно развёл руками. Я сидел, словно меня обухом по голове ударили. Услышанное нарисовало передо мной такую сюрреальную картину, что мне с трудом удавалось в это поверить, — а я ведь волшебник, мне с детства известно, что в мире магии возможно всё. «Малфой? Ты в порядке?». Я вяло кивнул и уставился на вид за окном, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Было ещё кое-что. Что-то, волновавшее меня больше всего. «Рыжий», — обратился я к своему собеседнику, и он почему-то вздрогнул, — «скажи, а случаи других пациентов… Нет, я понимаю, что это конфиденциально всё, но меня интересует всего-то один момент. Люди, которые берут на себя их проклятие — что с ними происходит потом, когда оно окончательно снято?». «С них оно снимается тоже», — последовал немедленный ответ. «Что?!» — я вскочил на ноги, чуть не снеся стол. — «То есть, с ними всё в порядке? Они живы, здоровы? В этой реальности?».
 «Ну, да», — недоуменно нахмурился Уизли. Значит, вот оно как. Он свободен во всех смыслах, и от меня — тоже. Только вот в это я не просто не могу поверить, а отказываюсь поверить. То, на какую жертву он пошёл ради меня, доказывает, что ему было не всё равно. Он не мог просто меня оставить, не дав мне хотя бы знать, что с ним всё в порядке. Мысленно я попытался поставить себя на его место: что могло бы меня остановить от встречи с тем, за жизнь которого я был готов отдать свою, хотя он не знал меня и не ведал — не то, что моего имени, а даже моего истинного лица? Меня осенила страшная догадка. «Малфой? Драко? Ты точно нормально себя чувствуешь? Ты ужасно бледный,» — Уизли весь подорвался, тоже вскочив на ноги. «У меня ещё вопрос, рыжий,» — проигнорировал я его. — «Последний, Мерлином клянусь. Ты сказал, что в этих снах я на «этого человека» повлиять был не способен. Но я видел его в образе кого-то, кто в моём сне быть никак не мог. Как это возможно?». «Значит, ты хотел видеть его в этом образе», — безапелляционно заявили мне. «Но ты же сказал…» «На внешность это не распространяется», — ледяным тоном перебили меня. — «Твой сон, ты и отвечаешь за картинку». Да, так и есть. Я ведь почти от начала и до конца воспринимал его как Поттера, но свою, идеальную его версию, подходящую только мне и имеющую, как выяснилось, мало общего с оригиналом. Потому, что я не думал, что он реальный, мне и в голову не приходило, что он может выглядеть иначе. А он терпеливо сносил это, всё прекрасно понимая и наверняка думая, что даже моё признание — не ему, а лишь результат моего заблуждения. Он ведь так и сказал: «Ты всё путаешь». Я же так и не успел ему сказать, что с Поттером у меня ничего не могло получиться, потому что… Стало невыносимо больно, защемило где-то в районе сердца и ныло, не отпуская. Это не было метафорой того, что я переживал изнутри: мне было физически плохо, и я начал медленно оседать на пол. Рыжий подбежал и склонился надо мной, водя палочкой, бережно поддерживая меня за шею рукой. Он ещё и не успел произнести никакого диагностирующего заклинания, когда мне неожиданно стало легко-легко, как будто я парил в воздухе без единой заботы на земле. Уизли тоже вдруг остановился и потрясенно уставился на меня расширившимися глазами. …Я не сразу понял, что это моя магия раскрылась навстречу его, обволакивая, дразня, и, наконец, сдаваясь. Его магия в ответ вобрала меня всего, но её было так много и она была так нестабильна — и агрессивна, и нерешительна, и заботлива, — что я, не имея своего магического поля-щита, попросту не смог с ней совладать и потерял сознание. Очнулся я только на следующий день в своей собственной кровати, чувствуя себя абсолютно опустошенным. По пробуждении я долгое время не мог понять, в каком временном пространстве вообще нахожусь: в голове была невообразимая каша. Урывками приходили воспоминания-вспышки. Рыжий затаскивает меня в пустой класс. Я требую рассказать всё что он, докторишка, знает о beatitudo in mortе. Оказывается, что неизвестный (или так я думаю) мне человек бросился, можно сказать, вперёд головой в пропасть, лишь бы я вернулся к своей жизни, а потом не пожелал увидеть меня хотя бы раз после снятия проклятия. Потому что я — грёбаный кусок дерьма, и считал его фикцией, кусочком моего сознания, да чем угодно, не воспринимая его при этом как человека из плоти и крови. Я думал, что полюбил мираж, а он наверняка думал, что я полюбил его за то, что он, хотя бы отдаленно, но напоминал мне Поттера. А потом произошло что-то, чему я не могу найти объяснения. Рон Уизли. Его магия, моя магия — они как будто были связаны. Но это невозможно! Такое случается довольно редко, и только если между волшебниками уже существует особая, сильная эмоциональная и/или психологическая связь (самые подходящие примеры — мать и её ребёнок, близнецы). Мы с рыжим не относились ни к первой, ни ко второй категории. 8 ноября 2000 года (продолжение) Днём ко мне заглянул Снейп. Я думал, что он потерял меня, но оказалось, что Уизли предупредил его о моём «состоянии». Он спросил у меня, как так вышло, что я свалился в обморок, и я, к своему удивлению, рассказал — пусть и не без стыда — о небольшом эпизоде между мной и рыжим. Я ожидал насмешек, но профессор неожиданно воспринял сказанное мной очень серьёзно и заявил, что мне нужно вновь «протестировать эффект», который наши магические поля оказывают друг на друга, и, пожелав мне скорейшего выздоровления, стремительно меня покинул. Вот уж спасибо. 8 ноября 2000 года (продолжение) К ужину я всё же решился выйти из своей скромной обители, но, не обнаружив в Большом Зале гриффиндорца, продолжил его поиски, заключив, что я был не очень-то и голоден. Он мог, конечно, уже и уехать обратно в магический Лондон, ведь мы в сущности уже всё обсудили, однако что-то мне подсказывало, что рыжий не стал этого делать, пусть даже и только из любопытства. Его так же не оказалось в комнате, выделенной ему директрисой. Я нелогично разозлился: где его носит, столь обязательного колдомедика? Появилась ещё менее вразумительная идея попытаться разыскать Уизела на Астрономической башне, но с чего бы ему быть там, правда же? Это было бы по меньшей мере странно, в конце концов. И естественно, в этой ситуации я поступил как любой уважающий себя слизеринец: фыркнул в ответ на свои мысли, наплевал на рыжего и отправился в свою обитель, отлёживаться. …ага, как же. Побежал бы со всех ног, если бы не мерлинова слабость во всём теле. А вдруг? Только вот додумать, что такое за «вдруг», не получалось — а возможно, я просто не хотел придавать своим догадкам логическую завершенность. Однако когда я, весь раскрасневшийся от быстрого шага, оказался на балконе башни, там никого не оказалось. Естественно. Моё сознание в очередной раз меня подвело, и я стоял, задрав голову к звездам, и чувствовал себя ужасным дураком. Ведь, окажись Уизли именно здесь, из всех мест в Хогвартсе, это оказалось бы слишком невозможным совпадением — и слишком пугающим. И тут вдали, в направлении поля для квиддича, я заметил некую движущуюся точку. Траектория полёта была явно неровной, метла (если это была она) то и дело вихляла. В любой другой ситуации я бы позволил летающему пережить свой позор в одиночестве, но сейчас я был не уверен, что это не какой-нибудь ученик, практиковавшийся в полётах в одиночестве, способный попросту не вписаться в поворот или свалиться с метлы. Пришлось мне призвать свою отполированную красавицу и полетел навстречу «точке» в горизонте. У меня перехватило дыхание, когда оказалось, что это Уизел, самостоятельно поместивший себя в травмоопасную ситуацию — то ли от удивления, то ли от невозможности наблюдать, какой он неуклюжий на метле: её вело в сторону, и ему с трудом удавалось удерживать себя на ней, судорожно вцепившись в черенок. Когда я окликнул его, подлетев почти вплотную, рыжий чуть не перевернулся в воздухе, потешно выпячивая свои и без того большие круглые глаза.
 «Малфой! Ты нормальный вообще? Ты чего встал, тебе лежать надо!». «Это действительно первое, что пришло тебе в голову в ситуации, когда ты вот-вот свалишься с такого расстояния?» — я иронично заломил бровь. «С чего бы мне падать, а, Малфой?» — Уизли даже приподнялся на метле, приосаниваясь, но, впрочем, не отпуская рук от рукоятки. «Действительно», — Мерлин, как далеко нужно закатить глаза, чтобы он понял, насколько мне плевать на его хорохоривание? — «Вот скажи, ты что, в школе в квиддич совсем не играл? Хотя бы на седьмом курсе?». «Некогда было», — буркнул гриффиндорец. «Некогда? С чего бы? А ведь был такой простор для действий: против меня, между прочим, одного из лучших игроков Хогвартса, играть было не нужно, а на радостях, что ты помог победить Воландеморта люди бы, авось, и не заметили, что ты еле на метле держишься». «Я, вообще-то, готовился стать колдомедиком». «Да, Уизел, кстати об этом: что вообще заставило тебя пойти в колдомедицину? Выбор для тебя, мягко говоря, нетипичный». Рыжий странно покраснел и бросил на меня сердитый взгляд исподлобья. «Не твоё дело, Малфой!». «Что же, прости. Мне попросту любопытно, почему вечный придаток Героя магического мира неожиданно выпал из виду всего общества и переквалифицировался в нечто, ему, казалось бы, совсем не подходящее». Оказывается, синева в его глазах может быть огненной: совсем как тогда, когда я обратился к нему с этой фразой. Мне хотелось бросить ему вызов, сделать так, чтобы он стал чуть более понятным — но в чём, спрашивается, и зачем? Самое удивительное, что ему удалось подавить свой гнев и спросить довольно ровным тоном: «Придаток? Это его характеристика или твоя?». «Скорее, моя. Он про тебя не упоминал ни разу». «А с чего бы Гарри вообще с тобой разговаривать о своих друзьях, бывших или настоящих, а, хорёк?». «Я…Эм… Рыжий, ты что, газет совсем не читал в последний год? В мир не выходил?» — От растерянности я даже не смог огрызнуться в ответ. «Если ты о том, что он тебя потрахивал, то это ещё ничего не значит, дорогуша». Наступила тишина, такая, что было слышно лишь шелест деревьев вдали, в стороне Запретного леса, и наше дыхание. Моим первоначальным инстинктом было приставить ему палочку к горлу или сбить его со злополучной метлы, однако что-то в его поведении, да и во всём его облике в тот момент, удерживало меня. Он был ужасно бледен, что было особенно заметно в быстро сгущавшихся сумерках и том, как ярко проступали его веснушки. Его кадык нервно подергивался, по скулам ходили желваки, костяшки рук, сцепленные на деревянной рукоятке, посинели от напряжения. Да, Уизли явно провоцировал меня. В память о прошлом?.. Но тогда почему в нём было столько невыразимой злобы, столько невысказанного отчаяния? Это явно было связано с Поттером. Но рыжий что, ревновал его ко мне? Или я как-то косвенно поспособствовал их ссоре? Может ли быть, что Уизел был против отношений Гарри со мной, и это и стало её причиной?.. Слишком много гипотез. Однозначным было одно: что-то всколыхнулось во мне при виде боли рыжего, хотя её источник и был мне непонятен. Поэтому я просто сказал:
«Вообще-то, ваш драгоценный Золотой мальчик хотел на мне жениться. Но мне пришлось отклонить его щедрое предложение». «С чего бы, Малфой?» — неприятно усмехнулся мой собеседник. Мерлин, как же я мечтал заехать бланджером по рыжей макушке в тот момент. Это ведь было не его собачьим делом. Правда? «Уизли, не понимаю, с чего такой интерес к моей личной жизни. Но. Я обещаю удовлетворить твоё неуместное любопытство, если мы с тобой спустимся сначала на землю». «А чем тебя так не устраивает?». «Ты вот-вот соскользнёшь с этой метлы. Я тебя ловить не стану». «Да? Ну и ладно». И странная-странная улыбка, как будто… «Уизли, нет!». Я сам не успел уловить момента, когда кончики моих пальцев закололо, и мощный выброс стихийной магии покрыл большую часть поля под нами жемчужно-белым воздушным барьером. «Воу, Малфой, какая масштабная подушечка безопасности получилась! Я ж только ручку отпустил». Пока рыжий веселился, я чувствовал, как заливаюсь краской. На секунду я и правда подумал, что ему хватит ума сигануть вниз — и страх за него, первобытный, безрассудный, перекрыл всё. Моя магия в очередной раз решала за меня, ставя Уизела выше всего остального, даже меня самого. «Пошёл ты», — процедил я и, развернувшись на метле, полетел в сторону Астрономической башни. Больше всего на свете мне в тот момент хотелось забыть о своём странном, даже необъяснимом, поведении и уснуть сном без сновидений. Но Уизли, конечно же, и не думал предоставлять мне такой роскоши и последовал за мной. На балконе башни он неловко соскользнул с метлы, чуть ли не запутываясь в своих же ногах и уставился на меня с нечитаемым выражением. 
«Чего тебе?» — оставь меня в покое, ну, пожалуйста. 
 «Малфой, почему ты отказал Потте…эм, Гарри? Ты обещал удовлетворить моё любопытство». «Мерлин и Моргана, как. Ты. Меня. Бесишь!». Вот зачем ему было это знать? «И всё-таки ты дорожишь моей жизнью, это так по-гриффиндорски с твоей стороны», — протянул рыжий с улыбкой, явно намекая на недавние события. — «Ну так что?». Откуда в нём столько спокойствия и самоуверенности? И когда я успел растерять всё своё знаменитое хладнокровие? Он раздражал так, что казалось почти необходимым прижать его к царапающей каменной кладке стены и… «Ты ведь не отстанешь?» — оборвал я свой поток сознания усилием воли. Вздохнул: — «Я, правда, не понимаю, зачем тебе это, если только не для продажи в качестве новости в газеты. Но так и быть. Понимаешь, в чём дело: большую часть моих подростковых лет я наивно полагал, что влюблён в Поттера. И мне не нужна была взаимность: я был готов любить безответно, готов был любить его любым — так мне казалось. Эдакое роковое чувство. На деле я выстроил в голове свой идеальный образ, и когда я начал встречаться с реальным Гарри Поттером и узнавать его ближе, я неожиданно понял, что это, в сущности, неплохой человек, пусть и со своими недостатками, но абсолютно мне чужой. Я мог бы попытаться его полюбить. Но тем временем в моих снах неизменно появлялся кое-кто, которого я как раз-таки долгое время считал исключительно продуктом своего воображения, и тем не менее не сумел не…» — Я замер при виде того, как Уизли зачарованно слушает меня, ловя каждое моё слово, и, к своему удивлению, признался в самом сокровенном: «Я не сумел не отдать ему своё сердце без остатка. Потому что он бывал бестактен и не воспитан, однако он всегда стремился если не понять меня, то хотя бы просто поддержать. Он смешил меня. Он играл со мной в шахматы — и обыгрывал. И знал меня лучше, чем я сам, видя лучшую версию меня, веря в меня, даже когда я сам не верил. А это значило, что я не мог оставаться с Гарри и давать ему ложные надежды, потому что в моих глазах ему было никогда не переплюнуть неидеальный ночной мираж, который носил его же лицо». Не успел я договорить, как оказался заключенным в душные объятия налетевшего на меня огненного вихря: рыжий по-собственнически обхватил меня одной рукой за шею, а вторую запустил мне в волосы, начав выцеловывать мои веки, щеки, крылья носа, подбородок; затем он замер на мгновение, будто пытаясь совладать со своими чувствами — и, не справившись, потянулся к уголку моих губ, целуя так нежно, что обрывалось сердце. Я же плавился под его прикосновениями, они казались такими правильными, такими родными, что я словно бы растерял остатки разума. Ничему не удивляясь и наконец ничего не спрашивая, я только цеплялся за его мощные плечи, пытаясь не утратить равновесие от того, как подкашивались колени только потому, что он касался меня. В какой-то момент я сам не выдержал и жадно проник языком вглубь его рта, дразня. Его ответом мне послужил сдавленный полустон — и вот уже его крепкие руки лежат на моих ягодицах, и он притягивает, впечатывает меня в себя так, что перед глазами взрываются созвездия; мои руки рыскают у него под одеждой, запоминая путь от его ключиц до скульптурного торса — и обратно. Проводим мы в таком положении мгновение или вечность, неясно, однако в какой-то момент Рон будто резко о чём-то вспоминает и выдыхает как-то полузадушенно-виновато, резко отстраняя меня от себя. Я прихожу в себя медленно: мой взгляд, затуманенный от мускуса его присутствия, только и может, что цепляться за его веснушки — есть у меня такая идея, сосчитать их губами; сердце скачет в бешеном ритме, не давая крови остынуть, и кажется, как будто по моим венам растекается лава. «Малфой, я так не могу, что ты творишь… И я хорош, набросился на тебя, как горный тролль, не зря ты меня так называешь… Я должен тебе сказать… Ты ведь ещё не знаешь…» — он отчаянно пытается собрать свои мысли в кучу. Я могу лишь прикусить губу, лукаво улыбаясь на его потуги, а потом, сжалившись, привлекаю его к себе, прислоняюсь лбом к его пылающему лицу и шепчу, боясь задохнуться от разрывающей меня слабости к этому человеку, глядя прямо в глубину синего бескрайнего горизонта его души: «Во-первых, рыжий, ты сам начал. А во-вторых, замолчи и целуй меня уже, умник. Знал бы ты, что как от тебя невозможно несёт апельсинами — всегда, даже когда ты мне только снишься». 22 октября 2002 года С тех пор прошло почти два года. Я закончил год работы в качестве ассистента у Снейпа — рыжий тем временем продолжал спасать оставшихся пациентов, пострадавших от проклятия, с переменным успехом: иногда их просто никто не любил достаточно для того, чтобы поменяться с ними местами; порой они сами были слишком сосредоточены на себе и не желали вызволять любящих их людей из пространства своих снов, в итоге губя и их, и себя. Он злился на меня, когда я небезосновательно напоминал ему о том, что не все способны на жертвенную любовь, а поэтому спасти всех попросту не получится. Рону это, видимо, невдомёк, но он моментами поразительно сентиментален и наивен. Мне нравится эта беззащитная сторона в нём. В ту пору он часто аппарировал в Хогсмид из Мунго. Мы с ним гуляли по тёмным улочкам, объедались вкусностями в Сладком королевстве и целовались в неизвестных закоулках Хогвартса, в общем, вели себя как школьники. Думаю, мы попросту хотели наверстать упущенное время, создать иллюзию, что мы были друг у друга всегда, особенно в школьную пору, когда мы в действительности испытывали лишь презрение. Хотя, насчёт него сложно было сказать. Мне до сих пор было не известно ни что толкнуло его на миссию-всей-жизни по избавлению меня от проклятия, ни когда он успел воспылать ко мне нежными чувствами.
Честно говоря, я особо и не пытался выпытать это у него. Пожалуй, мне страшно было услышать ответ. Я успешно сдал экзамен на получение лицензии зельевара. Потом мы уехали на юг Франции: тянули вино, шутливо цитировали друг другу Мюссо и качались на лазурных волнах. Через пару месяцев вернулись и открыли совместную частную практику. Он лечит, я готовлю исцеляющие зелья. Правда в том, что Снейп не так уж и ошибся насчёт наших магических полей. Когда рыжий рядом, мои настойки несравненны по своей эффективности, а в обратном случае несравненна по мощности его лечащая магия. Мы оба продолжаем заниматься исследованиями, я, например, вот-вот получу высшую научную степень. Такими темпами, судя по словам некоторых наших влиятельных знакомых, к определенному возрасту нам обоим светит тёпленькое местечко в Визенгамоте — я часто шучу, что наконец в нашем парламенте появится «гей-лобби»; ещё говорю, что неплохо бы составить политический противовес всё сохраняющему влияние (и до сих пор не связанному семейными обязательствами, кстати говоря) Гарри Поттеру. Рыжий морщится и обходит эту тему стороной. Не знаю, из-за того ли это, что в нём до сих пор сильна неприязнь по отношению к бывшему другу, причины которой мне так и не понятны, либо же потому, что в его сознании по сей день вполне вероятен вариант, что я брошу одного ради другого. Я-то в курсе, что этого (больше) никогда не произойдёт и что такие мысли его могут посещать не из недоверия, а из банального человеческого страха и неуверенности, но мне всё равно были бы неприятны подобные предположения. Рон хочет пожениться, но я не тороплюсь. В конце концов, нам обоим едва перевалило за двадцать, а Малфои не особо славятся счастливыми браками по любви. Естественно, это лишь мои суеверия, но мне действительно не хочется его терять. Да и почему должно быть важно, какой ярлык вешать на наши отношения? Лично я абсолютно уверен, что моё главное желание — провести остаток жизни с рыжим по мою сторону, потому что только с ним я могу быть самим собой, безоглядно. Я не писал в дневнике всё это время, отчасти потому, что моя реальность резко стала очень насыщенной, но в большей степени всё-таки в силу того, что мне теперь есть с кем делиться своими мыслями. Я с жизнью больше не один на один. Но сегодня я решил сделать исключение, потому что мне пришло довольно любопытное послание из Гринготтса. Приложу его здесь, так сказать, на долгую память: Уважаемый лорд Драко Люциус Малфой! Спешим сообщить Вам, что сегодня прошло ровно три года с той поры, как Вы вступили в права наследования имущества, оставленного Вам анонимным лицом (см. подробную опись вышеупомянутого имущества на оборотной стороне). Сегодняшняя дата зафиксирована дарителем как день, когда Вам должно быть передано письмо (см. приложение), и мы, верные служащие банка Гринготтс, покоряемся его воле.
 Здравствуй, Малфой! Я долго размышлял о том, писать или не писать тебе это письмо, должно ли оно вообще попасть к тебе в руки. Если я таки решился и ты его сейчас читаешь, то знай, что я в курсе, что поступаю несправедливо по отношению к тебе. Всё, что я делал, было лишь моим выбором, и на тебе не лежит ровно никакой ответственности. Это всё я сам. Понимаешь? Тем не менее, мне эгоистично хочется, чтобы ты был в курсе моей — а значит, немножко и твоей собственной — истории. Чтобы меня хотя бы кто-то помнил по окончании всего этого, но ещё лучше, чтобы ты, именно ты! Прости мне этот эгоизм. Мне и хотелось бы начать с описания моей извечной-неизбывной любви к тебе, которая бы объяснила произошедшее, но в таком случае я бы лукавил. Правда в том, что большую часть своей жизни я если не ненавидел тебя, то недолюбливал уж точно. Да и за что мне было тебя любить? Напыщенный, избалованный, озлобленный на весь мир хорёк — вот так вот я тебя видел. К тому же, мне никогда и в голову не могло прийти, что мне способен понравиться парень. Но потом был шестой курс. Был мой лучший друг, который был нездорово влюблен в тебя. Он видел, что ты вот-вот сорвёшься в пропасть. Имея доступ к сознанию Воландеморта, он воспользовался им на свой страх и риск и получил всю необходимую информацию о том страшном проклятии, и в ту роковую ночь бросил им в тебя. Приехавшим из Мунго колдомедикам мы сказали, что это вина Беллатрикс, с которой мой несравненный друг тоже успел разобраться, только с фатальным исходом. Мне было неизвестно, что он планировал подобное, и я был потрясён его поступком. Напомню: я тебя не любил, но в тот момент я впервые усомнился в том, что мой друг знает, что делает. Я бы предпочёл, чтобы ты получил метку и убил кого-то из светлых, возможно, даже меня. Во всяком случае, пусть это всё ещё был бы не совсем твой выбор, но это была бы твоя судьба. Он же взял и оборвал её ход. Вот он как раз тебя любил, но позволить тебе стать из просто засранца мерзавцем он, видимо, не сумел: куда там, порушится же твой светлый образ. Тьфу. Тогда же я подобрал сумку с твоими вещами. Вышло как-то по инерции. Я стал часто о тебе думать, о том, что ты заслуживал помощи, но не такой. Каюсь, в такие моменты копался в твоей школьной сумке, уж кто поймёт, почему. Так и обнаружил твой дневник. И вот когда я читал его, Драко… Мне было до рези в глазах жалко мальчика, которого по-настоящему никто не любил. У меня болело сердце за человека, который сам себя не понимал, и который желал стать лучше, но не видел вокруг себя ни единого примера, которому можно было бы последовать. Я узнавал себя в тебе, том, который вёл во многом бессмысленное существование, или думал, что вёл, и пытался заполнить свою жизнь мишурой. Я полюбил тебя, когда узнал тебя настоящего через те строки. Поверь, ты не перестал вспоминаться мне как менее вредный. Но теперь я понимал, почему ты такой, а ещё я знал, что к тебе множество других граней. И больше всего на свете я мечтал о том, что ты очнёшься, и я тебе скажу, что верю в тебя, чтобы ты ни делал. Верю, что твоё существование имеет смысл, для меня уж точно. Мой друг не был мне помощником, более того, он перестал быть мне другом. Странно такое говорить, наверное, но я не простил ему тебя — понимай, как знаешь. Поэтому я сам нашёл способ вернуть тебя к нормальному существованию. Считай, что я хочу помочь тебе, поспособствовать второму шансу на жизнь: не стану советовать тебе «прожить её правильно» — лучше проживи её счастливо, именно за себя, для себя, а можешь — и за нас обоих. С любовью. Стоит ли говорить, что по прочтении у меня перед глазами стояла пелена из непролитых слёз? Меня учили, что Малфои не плачут, но чего только не удавалось добиться гоблинам из Григоттса, да? И Рональду Уизли, конечно же. Этот увалень наверняка и думать забыл про это письмо, да и чего я мог ожидать: взглянуть только на то, как он попытался «подтасовать» факты в письме. Да я бы понял, что он имеет ввиду себя и Поттера, в считанные секунды! Но я не стал говорить ему об этом, как и том, что вообще получил его письмо. Вместо этого я вышел из своего кабинета и, найдя его уютно развалившимся в кресле в гостиной и что-то читающим, бесцеремонно устроился у него на коленях и спрятал лицо у него на груди. Пока Рон растерянно поглаживал мою голову, я раздумывал о том, как невероятна жизнь и как удивительно может проявлять себя любовь, если вовремя её распознать. Хорошо, что я оказался на стороне выигравших на этом колесе фортуны — но только потому, что и он был по мою сторону. Этот невозможный человек думает, что подарил мне второй шанс на жизнь, тогда как на самом деле он сумел гораздо большее: умудрился сделать меня счастливым. Вот уж точно, жуткий эгоист. ____________________________________________________________________________ * — кариоптерис — многолетний листопадный кустарник экзотического характера. Известен в народе как «синий туман» или «синяя птица». «В то время, когда большинство летних кустарников уже завершили цветение, он только расцветает и радует взор». ** — «Селвин — одна из чистокровных семей волшебников Великобритании, известная как Благородный Дом Селвинов. В 30-е годы XX века входила в список истинно чистокровных семей из «Справочника чистокровных волшебников» (http://ru.harrypotter.wikia.com/wiki/Селвин).