broken doll.

Это утро началось так же, как и десятки, а может и сотни других, — Юнги давно перестал их считать. Простыни, заляпанные следами прошедшей ночи, неприятно холодят кожу; синяки и мерзкие бордовые засосы по всему телу пекут, давая о себе знать; ноющая боль в пояснице, на которую с силой давили всю ночь, вынуждая выгнуться и принять глубже, и головокружение в голове от недосыпа и всплывающих воспоминаний, которые уже не так сильно отдают болью в затылке и разочарованием на языке, заставляют Мина болезненно сморщиться и вновь уложить голову на подушку, отбросив попытки подняться. Всё это не даёт забыть кошмар вчерашней ночи, который так любезно уже на протяжении полугода дарит ему «любимый» дядя. С каждым новым разом Юнги всё больше ненавидит дядю и весь мир, винит его в несправедливости к себе, а вскоре начинает ненавидеть и себя самого, пока в один «прекрасный» день вся ненависть не сливается в шар где-то под сердцем, напоминающий о себе с каждым вдохом. Она стала маленькой бомбой замедленного действия, способной подорвать его. И она подорвала. Разорвала все его внутренности к чертям собачьим, размолотила, убила, превратила в бесцветное ничто, каким он по сей день и является. Мир померк, потерял былые краски, и что-либо перестало быть важным. Больше ни желания изменить что-то, ни мечт о светлом будущем, ни надежды на лучшее нет. Всё разлетелось в дребезги, превратилось в руины и похоронило под ними Юнги. И он будет лежать там, приваленый осколками собственной жизни до тех пор, пока, подобно Лазарю, его не воскресят, не приведут в чувства, не вдохнут в него новую жизнь. Но этому не суждено случиться, Юнги убеждён в этом так же, как и в том, что он навсегда будет заточён в этом беспросветном месте, которое никак, кроме как Адом, назвать нельзя. Но даже Ад может стать уютным, если привыкнуть к нему, верно? Что ж, Мин уже начал привыкать. Юнги через силу приподнялся на локтях и осмотрел комнату, чтобы убедиться, что он один. Не увидев ни души, он облегчённо выдохнул, ведь видеться с его личным надзирателем и палачом в одном лице, дарившим ему новые кошмарные воспоминания, не хотелось. Будь воля Юнги — он бы всю жизнь его не видел, как и этот ужасный дом. А лучше вообще ничего не видеть, только черную, всепоглощающую пустоту, из которой сам Мин будто и состоит. Она ему уже родная, внутри него живёт, и лишь в её объятия он хочет, ведь там покой и умиротворение, он это точно знает. И будь Юнги немного смелее, давно бы поцеловал холодные губы самой смерти и отправился в вечную темноту, да вот только рука не поднимается отнять собственную жизнь. Даже несмотря на то, что внутри он уже давно пуст, мёртв, как поражённое муравьями дерево, и лишь плывёт по течению. Юнги даже в колледже учится. Хотя учится — это громко сказано. Он просто ходит туда, сидит на парах, ни с кем не общается, и очень благодарен, что к нему никто не подходит и не достаёт глупыми вопросами; а учителя на него вообще внимания не обращают, будто он призрак, которого они и вовсе не видят. Так и проходят сутки Юнги: утро зачастую в пустой кровати, полной отвратительного запаха вчерашней ночи, забивающего ноздри; ничем не примечательный день в колледже; вечер на улицах ночного Тэгу, где он просто гуляет, ходит на любимую площадь, на которой играют уличные музыканты, и просто зависает там часами, потому что музыка дарит облегчение, пусть совсем чуть-чуть, но она делает это бессмысленное существование легче; а после — отвратительная ночь в руках дяди, касающегося его там, где и не положено вовсе. Возможно, если бы у него было хоть немного желания, Юнги уже давно сбежал бы от дяди, разорвал бы этот чертов День сурка и зажил нормальной жизнью, да вот только некуда и не к кому бежать. Кроме дяди у Мина нет ни друзей, ни даже родственников, к которым можно было бы обратиться за помощью и поддержкой. Всё своё детство он провёл в детском доме, в котором ему приходилось несладко. Ещё с юного возраста Юнги познал, насколько могут быть жестоки дети, и понял, что он никому не нужен: ни родителям, которые его бросили, ни воспитателям, которым было всё равно, когда на белой коже появлялись синяки и ссадины; всё равно, когда его еду забирали другие воспитанники, и он мог не есть по несколько дней; всё равно, когда он от безысходности тихо плакал ночи напролёт. Время шло, одни дети уходили, на смену им приходили новые, вот только Юнги оставался. Никто его не выбирал. Именно тогда он понял, что мир к нему чертовски несправедлив, ведь даже дети, которые превращали его жизнь в кошмар, обрели семью. Но когда Мину было девятнадцать лет, внезапно объявился его дядя и сказал, что в его двадцатилетие, когда тот выйдет из детдома, он может прийти к нему и жить столько, сколько будет нужно. Да вот только когда Юнги попросил забрать его прямо сейчас, взяв под опеку — тот отказался. Дядя аргументировал это тем, что ему осталось меньше полугода, и что сейчас ему не хочется возиться с бумагами из-за столь краткого времени; и Юнги смирился, ведь дядя подарил надежду на нормальную жизнь. Как жаль, что именно он её и отнимет в итоге. Когда Мину исполнилось двадцать, он сразу же направился в место, которое надеялся вскоре назвать домом. Два часа езды на автобусе, и вот он здесь, стоит перед огромным домом, почти что особняком, не может оторвать взгляда от этой красоты. Покончив издалека разглядывать роскошный сад с беседкой, Юнги уже хотел было ринуться в его сторону, чтобы поближе рассмотреть искуссно выстриженные садовником фигуры, как его окликнули со стороны входа. Дядя тут же подошёл к племяннику, обнял и поприветствовал, сказал, что рад, что он всё же приехал к нему. Будто Мину было куда ещё податься. Он устроил ему радушный прием, накормил, указал на ванную, показал дом и выделил комнату. Юнги был счастлив и впервые за всю свою жизнь сладко спал в кровати. Да вот только счастье это длилось недолго. Однажды ночью в комнату Юна пришёл дядя, будя того шарканьем махровых тапок по полу, заставляя его сразу же подняться с кровати и встревоженно вглядеться в знакомую полноватую фигуру, очерченную светом луны, потому что мало ли по какой причине он мог прийти посреди ночи к нему — может, что-то случилось. Он потёр сонные глаза и обратился к мужчине, шедшему в его сторону: — Дядя? Что-то случилось? — Знаешь, я тебя приютил, и ты живёшь здесь бесплатно, ешь еду с моего стола, плещешься в моей ванной, наслаждаешься моим садом, но, малыш, за всё в этом мире надо платить, — мужчина уже вплотную подошёл к изножью кровати и присел на её край. — Я не понимаю… — в растерянности ответил Юнги, поднимая взгляд на дядю и встречаясь с чёрными зрачками напротив, в которых отчётливо была видна похоть. Мужчина ничего не ответил, лишь подсел поближе к племяннику, провёл языком по и без того влажным губам и грубо надавил на грудь Мина, заставляя того повалиться спиной на простыни. Правая его рука забралась Юнги под ночную рубашку и принялась очерчивать контуры рёбер. — Что… что Вы делаете? — испуганно взвизгнул парень, отползая назад и упираясь спиной в спинку кровати. — Не дёргайся, если не хочешь, чтобы было больно, — прорычал ему в лицо Су Хён, за лодыжку подтаскивая к себе. Понимание того, что собирается сделать с ним его родной дядя, накрыло Юнги с головой, и в уголках миновых глаз начали скапливаться кристаллики слёз. Пользуясь моментом, мужчина стянул с переваривающего информацию и несопротивляющегося Мина штаны и довольно ухмыльнулся, обнаружив, что под ними ничего больше нет. — А теперь, малыш, не зли дядю и ляг на живот, выставив попку, — прошептал ему на ухо мужчина, а заметив, что Юнги никак не отреагировал, дал ему пощёчину, схватил его подбородок своими пухлыми пальцами и прошипел в губы: — Я несколько раз повторять не буду. Пересилив себя, Юн медленно перевернулся на живот, раздвинул дрожащие ноги и уткнулся в подушку, которая моментально начала намокать от соленой влаги из юнгиевых глаз. — Вот и умница. Мужчина освободил от боксеров свой эрегированный член, плюнул на ладонь и провёл ей по своему половому органу. Не желая тратить время на растяжку, он приставил член к анусу Мина и предпринял попытку войти в неразработанную дырочку, выбивая из горла Юнги вскрик и встречаясь с невыносимой узостью, тут же жалея об этом. Разозлившись, Су Хён смочил слюной два пальца и принялся вводить первый, сразу же переходя на быстрый темп. Добавив второй палец, он услышал под собой сдавленный стон боли и, решив, что хватит, вновь приставил ко входу член, истекающий смазкой. Юнги, сжав в кулак простыни, попытался соскочить с толстого члена дяди, заполнившего его уже почти наполовину, о чём пожалел уже в следующую секунду. Мужчина грубо схватил его за волосы и полностью насадил на член, наслаждаясь криками боли и жаром узких, гладких стенок ануса, приятно сжимающих его член. Он наклонился к парню, провёл языком по его шее, оставляя мокрые следы, и укусил за бешено бьющуюся жилку на ней, заставляя Мина всхлипнуть. — Это за то, что был неразработанным, — хрипло прошептал дядя на ухо Юнги, делая рваные толчки в его тело. — К следующей ночи будь готов, малыш, я не желаю тратить время на твою растяжку. Мин еле заметно кивнул и лишь сильнее сжал простынь в руках, мечтая, чтобы этот ад поскорее закончился. А ещё лучше, если бы он даже и не начинался. Пусть Мин Юнги подскочит сейчас в своей кровати, оглянется вокруг и поймёт, что это всего лишь кошмар. Да. Пусть так и будет. Но толчки в его тело, давно уже перешедшие от рваных к быстрым и резким, разрывающим Мина изнутри, возвращают его в реальность, в которой всё происходящее далеко не сон, а человек, нависший над ним, — не дурное воображение невыспавшегося мозга; вот он — протяни руку и дотронься. Да только Юнги не хочется. Ему мерзко от одной только мысли о том, кто сейчас его насилует. Он ведь этому человеку доверял, жизнь свою в его руки вложил, заботиться о себе позволил, а в итоге получил это. Мужчина над ним грубо сжал шершавыми пальцами юнгиевы бока и, чуть откинувшись назад, с гортанным стоном кончил, даже не потрудившись выйти из растраханной дырочки. Обтерев головку члена о ягодицу Мина, он шлёпнул по ней рукой, и что-то с усмешкой проговорив, натянул боксеры и вышел из комнаты, оставив разбитого парня один на один с горькой реальностью. После той ночи Юнги несколько дней не вставал с кровати, всё тело болело от грубых и насильственных движений; не ел, захотел бы — не смог, ведь губы до сих пор помнят язык, прошедший по ним, и единственное, что хочется залить в рот — это кислота, чтобы смыть остатки чужой слюны, которые будто ожогами остались на нежной коже. Он просто лежал, накрывшись одеялом, смотрел в одну точку и пытался не смыкать глаз, ведь достаточно на секунду моргнуть, как перед глазами тут же будут четко вырисовываться кадры той самой ночи. Прошло где-то дня три, прежде чем он всё же попросил прислугу принести что-то покушать. Из комнаты он, правда, так и не выходил. Всё сидел и снова, и снова прокручивал ту ночь, чуть ли не блевал от всего происходящего. Юнги до последнего надеялся, что пройдёт время и ужасные воспоминания затрутся, исчезнут из памяти, вот только о том, что эта ночь будет не единственной, он и не думал. Всё повторилось спустя девять дней после первого раза. Юнги предпринял попытки сопротивления, отбивался, даже пытался кусаться, но в итоге только получил звонкую пощёчину по лицу и «совет» от дяди: — Чем больше ты сопротивляешься, тем больнее тебе будет, — прошипел мужчина где-то возле уха. — Так что расслабься и получай удовольствие. Но Юнги не смог. Слишком мерзко и отвратительно. После всего происходящего Мину снова захочется кожу с себя живьём снять, лишь бы не чувствовать отпечатки чужих рук и губ на собственном теле. А он этого не хочет. Не хочет вновь чувствовать отвращение к собственному телу. Юнги дёргается и пытается выбраться из-под тяжёлой туши дяди, но его попытки тут же присекаются. Су Хён связывает руки парня своей майкой и, положив парня так же на живот, берёт его насильно. Мин вновь плачет, пытается подавить противный ком рвоты в горле и просит лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Со временем он смирился с таким положением вещей, а позже сломался, окончательно и, казалось, бесповоротно. Он превратился в то, чем является и по сей день. Назвать его человеком у некоторых, наверное, язык не повернётся, ведь он будто позабыл, что такое человеческие чувства и эмоции. Единственное, что для него существует — это пустота. Пустота вокруг: впереди, сзади, по бокам; пустота внутри него. А кем становится человек, полностью лишившийся чувств? Правильно. Никем. Вот и Юнги тоже никто, ничто, он будто и не существует вовсе, есть только оболочка, плацебо, которое раз за разом поднимается с кровати и по инерции идет в колледж, на площадь и обратно в кровать. Он будто сломанная кукла, а мастера в ближайшей округе, да наверное и во всём мире, — нет. Юнги встряхнул головой, пытаясь отогнать противный рой мыслей прочь. Думать не хотелось. Пока парень спал, свет из-за тонких, цвета заката занавесок осветил уже большую часть комнаты и остановился на его стопах, нежно щекоча их своим теплом. Юнги минут пять рассматривал свои ноги в свете утренней зари, а затем встал с кровати и направился в душ.

***

Привычную тишину по дороге в колледж сумел разбавить собой рёв черного Шевроле, который притормозил прямо рядом с Юнги и начал медленно ехать параллельно с ним. Мин даже не думал разворачиваться в сторону авто, пока окно водителя не приспустилось, и оттуда на него не начал смотреть красивый парень лет двадцати пяти. Темные волосы, татуировка на шее, которая скрывается под воротом болотной футболки, карие глаза, которые больше отдают черным, нежели коричневым, и черная кожанка. Был бы Юнги девушкой — мама бы рассказывала ему о плохих мальчиках и именно так бы их и описывала. Если у него, конечно же, была бы мама. — Садись, подброшу, — опершись о дверцу рукой и рассматривая Юнги снизу вверх, предложил парень. Он улыбнулся уголками губ, будто пытаясь показать, что ему нечего бояться, да вот только Юнги отчётливо заметил выглядывающий из-под соседнего сидения нож. Мин стоял на обочине, смотрел в эти чёрные омуты напротив и видел в них пустоту, подобную собственной. Внезапно пронеслась мысль, что вот она — смерть, именно такие у неё и должны быть глаза и внешность: красивая, манящая, а взгляд пустой, тьмой обволакивающий. И Юнги готов, готов дать ей руку и быть окутанным её темной любовью и спокойствием, уже давно готов. Именно поэтому он открывает дверцу старого авто и садится на заднее сидение, сразу расслабляется и откидывает голову назад. — Я Чонгук, а тебя как зовут? — машина тронулась с места и начала нестись с бешеной скоростью. — Юнги, — совсем бесцветно произнёс Мин и перевёл взгляд на окно. — Ты какой-то насильник или маньяк? — на лице по-прежнему ни одной эмоции. Он всматривался в пролетающие машины, деревья и даже бровью не повел, когда они проехали мимо знака, оповещающего о выезде из города. — А если и так? Будешь пытаться выбраться, убежать? — бросив взгляд чёрных глаз на парня через зеркало заднего вида, задал ответный вопрос Чонгук.  — Нет, — всё так же безразлично кинул Мин.