broken doll.

Вся дорога до склада, где Чонгук зачастую и совершает свои преступления, прошла без единого слова, и только играющая музыка помогала справиться с давящей на мозг тишиной. Юнги вообще, кажется, заснул на заднем сидении, а Чонгук всё поглядывал на него через зеркало заднего вида, разглядывал, любовался. «Этот парниша очень странный или же он просто идиот». Именно так думал Чон, не понимающий поведения своей потенциальной жертвы. Все до него, только осознав, в какую ситуацию они попали и что их ждёт, паниковали, кричали, делали всё возможное, чтобы как-то выбраться или убежать. И Чонгуку безумно нравилось наблюдать, как они борются за своё право жить и как в итоге понимают, что их никто не спасёт, что это конец. Та боль, отчаяние и ужасная агония в их полных слёз глазах — для него они будто пища, ради них он и убивает. Их боль заглушает собственную; вид и осознание того, что кому-то хуже, чем ему, успокаивает. Боль других — наркотик Чон Чонгука, и без него он больше не чувствует себя живым. А этот худощавый парниша, кажется, и вовсе его не боится. Не боится самой смерти — верного помощника и спутника Чонгука. «Как можно не бояться смерти? Почему?». Эти вопросы всё терзали Чона, не давали сфокусироваться на дороге и наслаждаться любимой музыкой, заполнявшей салон авто; но разом с тем будоражили, заставляли зажечься внутри какую-то странную искру. И это ему безумно нравилось. «Интересно». Дорога длилась долго, что было довольно странно, учитывая то, что далеко от Тэгу они не отъехали, Юнги в этом уверен. Пусть вне территории детдома в юном возрасте он практически не выходил, но он прекрасно помнил эти застроенные складами районы, мимо которых они проезжали, когда однажды ездили на экскурсию. Возможно у того, что Чонгук просто катается вокруг города и по нему, спаливая, наверное, невероятное количество бензина, есть какая-то цель, но Мин её уловить не в силах. Хотя в голове пронеслась мысль, что новый знакомый даёт ему надышаться воздухом и в последний раз насладиться красотами Южной Кореи и музыкой из магнитолы. Если это и правда так, то Юнги ему очень благодарен. «Не надышался за жизнь, так хоть перед смертью наслажусь свежим воздухом». Заехав в складской район, Чонгук остановился у самого дальнего склада, расположенного возле начала лесополосы. Никаких камер и совсем небольшая территория, максимум двадцать боксов. Он открыл дверь и, приказав Юнги не выходить из машины и добавив, что если тот двинется, он ему ноги переломает, на пару минут пропал в окрестностях. Отойдя на достаточное расстояние, с которого Юнги его не увидит, Чонгук начал наблюдать за действиями парня, отчаянно ожидая, что тот откроет дверцу и попытается сбежать. Но нет, Мин лишь снова включил предварительно выключенную Чоном музыку и откинулся на сидение, прикрыв глаза. Чувства Чонгука смешались. Вроде бы в нем уже зародилось разочарование, что ему попался какой-то эмо-суицидник, желающий умереть, но разом с тем любопытство ещё больше распалялось, ведь такие экземпляры Чону ещё не попадались, и было до жути интересно, как же он себя поведёт, как будет реагировать на дальнейшие события. У Чонгука уже руки чешутся, хочется перерезать эту красивую шейку, обтянутую бледной кожей, попробовать вишневую кровь на вкус, почувствовать последний вздох и увидеть в глазах затухающую искру жизни. По телу прошла приятная дрожь предвкушения и, сильно прикусив нижнюю губу, Чон направился обратно к авто, по дороге обдумывая ещё одно чувство, которое било куда-то в загривок и не давало покоя. Облегчение. Вот что ещё чувствовал Чонгук. Рядом с этим парнем он чувствовал себя лучше. Казалось, боль Юнги в разы превосходила боль самого Чонгука, будто этот парниша постоянно пребывает в том состоянии, что и жертвы Чона, постоянно испытывая ту же агонию, будто он сам из боли и состоит. Это странно, но это именно то, что всеми фибрами своего тела чувствует Чонгук. А такие вещи, как боль других, он чувствует за километр, будто хищник, — кровь. И если это и правда так, то Мин Юнги лучший сорт героина, созданный специально для Чон Чонгука. — И что, не было ни малейшего желания сбежать? — открыв дверцу авто и позволив Мину выйти, спросил Чон. — Неужели совсем жить не хочется? — он сложил руки на груди и наклонил голову немного в бок, внимательно вглядываясь в карие глаза, в которых переливался пурпурным закат. — Мне некуда бежать, — пожал плечами Юнги и начал смотреть в ответ. Юнги смотрел в прищур черных глаз и чувствовал, как они забирают часть его боли, делят её на два. Внезапно захотелось искупаться, а позже и утонуть в мутной воде, что на дне зрачков разливается, Мина к себе манит, ей всю свою боль бы отдать, очиститься, будто от греха в освященных водах. Юнги и дальше бы всматривался в то темное озеро, по которому черные лебеди грациозно плавали, шеи длинные вытянув, но оно начало меняться, затянулось коркой, почернело, красивых птиц от себя отогнало, в кипящую магму превратилось. Парень, даже сам не понимая почему, отшатнулся, и в тот же момент его под локоть поймал Чонгук. «Всё же боится?» — пронеслось в голове у Чона. — Куда собрался? — его тон Юнги на части резал, медленно кровь бордовую пускал, заставлял непонятный страх внутри зародиться, а взгляд в статую превращал, подобно Медузе Горгоне, не давал и с места сдвинуться. Но почему Юнги боится? Боится… Он ведь сам этого хотел, в пустоту окончательно окунуться жаждал, дать ей боль свою забрать. Так почему же сейчас хочется бежать? Что есть сил бежать, сломя голову нестись непонятно куда, даже если и бежать не к кому, некуда возвращаться, только лишь бы не здесь, не сейчас, не с ним. Страшно. Страх на коже оседает, разъедает, под собой плавит, неприятные ощущения дарит, глубже проникает. Юнги кажется, что если этот страх до сердца дойдёт, то он умрёт, прямо под этим взглядом из статуи в прах превратится. Жить не хочется, но и умирать страшно. «Но тебе нет причины жить, — прозвучал голос в голове. — Да и даже если ты убежишь, — что вряд ли, — у тебя вариантов немного: либо к дяде и снова медленно умирать изнутри, либо на улицу, где ты попросту не выживешь, — от осознания всего этого сердце начало успокаиваться, а страх в боли топиться, ведь она безграничная, всепоглощающая. — Ты и так, и так обречён. Прими это». Мин медленно снял руку ошарашенного переменой в парне Чонгука и, снова твёрдо стоя на земле, которую надеется скоро покинуть, ответил: — Никуда, — холодно и совершенно спокойным тоном, от которого у Чона внутри ещё больше огонь распалился. — Ты, конечно, не сопротивляешься, — осмотрел снизу вверх, — но мало ли, — кинул ядовитую улыбку Чонгук и лёгким движением сильных рук перекинул парня через плечо. Юнги только пискнуть успел перед тем, как оказаться вниз головой. Было довольно неудобно передвигаться таким образом: в плоский живот упиралось мощное плечо, грозя парня надвое переломать. Мина из-за перевёрнутой реальности начало подташнивать, а от похотливого взгляда на своем выпяченном заде, обтянутым в черные облегающие джинсы, было противно, хотя ему и не привыкать. Через минуту они уже были у одного из боксов, ещё мгновение, и Юнги, приподняв голову, уже осматривал бетонный куб 2×2×2. Голые стены, лампочка, раскачивающаяся из-за потоков воздуха и будто заставляющая комнату ходить ходуном вместе со своим тусклым светом, черная небольшая сумка на полу и крюк, свисающий с потолка, больше ничего. Мин слышит щелчок замка, а затем чувствует лёгкость, когда Чонгук снимает его с плеча и ставит на пол. — Будь умничкой и пока что больно не будет, — Чон проводит длинными пальцами по лбу, укладывая спавшие на него волосы, и вглядывается прямо в красивые карие глаза, ожидая ответа. Юнги лишь кратко кивает и дальше следует всем указаниям Чонгука, первое из которых стоять и не двигаться. Мин тихо стоит посреди комнаты, будто выросшее из ниоткуда деревце, и как заворожённый наблюдает за движениями Чона: как тот расстилает полиэтилен, как достает из сумки длинную, не очень широкую цепь с кандалами на концах, как вешает её на крюк, и даже зависает на мгновение, когда Чонгук обращается к нему. — Или мне тебя самому раздеть? — нетерпеливым голосом спросил он и цокнул, по-прежнему не наблюдая никакой деятельности со стороны Юнги. Чон снял с себя кожанку и, кинув её куда-то назад, направился к парню, который очнулся, только увидев надвигающегося на себя Чонгука. Глаза Мина округлились, когда Чон начал стягивать с него толстовку, футболку, штаны; резко, бесцеремонно отправляя одежду на пыльный пол. Он не сопротивлялся, не видел в этом смысла, но стало немного неловко, когда с него спали и боксеры. И это не та неловкость, когда ты стесняешься своего тела или типа того. Нет. Юнги сейчас перед самой смертью стоит, совсем нагой, абсолютно беззащитный, весь в её власти, и эта смерть напротив смотрит на него, облизывается и самим взглядом кожу сдирает, душу обнажает, её будто под микроскопом разглядывает и уже съесть намеревается; но Чонгук себя сдерживает, собственного монстра усмиряет, ибо с этой куклой поиграть хочет. — Стань под крюк, — говорит Чон и взглядом провожает бледную задницу, про себя отмечает, какая у парня красивая и мраморная кожа и почему-то негодует, наконец заметив не полностью сошедшие синяки и засосы. Чонгук проследовал за парнем, затем взял его тонкие запястья и надел на них кандалы. Из-за того, что Юнги ниже обычного, ему пришлось встать на носки, и сейчас он практически висит на этой цепи, металлические оковы на которой больно впиваются в его запястья. Закончив, Чон вплотную подошёл к парню и начал оглаживать бархатную кожу, провел пальцами по позвоночнику, от него ко впалому животу и обратно, очерчивал следы чужих рук, некрасивым синим отпечатавшиеся на бедрах парня, пересчитывал ребра и просто наслаждался красивым телом. Юнги же не мешал, просто ждал, когда всё закончится, как в принципе и всегда. Вот только сегодня всё окончательно закончится. — Чьи это следы? — спрашивает Чонгук, и Мин немного вздрагивает от прикосновения холодного острого металла. Чон водит кончиком раскладного ножа «бабочка», который всегда носит с собой и им зачастую и убивает, хотя в машине лежит нож побольше, по позвоночнику и легонько надавливает, слегка рассекая кожу, пуская первую кровь. Порез неглубокий, скорее царапина, но Юнги всё равно морщится от неприятного ощущения и совсем забывает о вопросе. — Девушки? — наклонившись к уху, прошептал Чонгук и, собрав пальцем капельки бордовой крови, отправил их в рот, чтобы, наконец, попробовать парня на вкус. — Парня? — спросил он и промычал следом, распробовав те самые капельки. — Сладкий… — шумно выдохнул Чон. Он тут же обошёл парня и теперь уже смотрел ему в глаза, косясь на выпирающую ключицу. — Кто же заимел такой лакомый кусочек? — Чонгук подошёл к Юнги ближе и, подняв за подбородок опущенную голову, заставил смотреть на себя. То, что он увидел, ни с чем не сравнить. На дне светло-карих глаз разливалось отвращение, разбавленное концентрированной болью, такое красивое, такое манящее, такое желанное. Вот так бы налить в стакан, добавить льда и, залпом выпив, охмелеть. Чонгук никогда такого не видел и вряд ли ещё когда-то увидит, поэтому сейчас пытается запомнить этот взгляд, хотя и пытаться не надо — он уже в памяти навечно отпечатался, Чон его в моменты особой жажды будет доставать, монстра этим успокаивать, потому что в этих глазах слишком много боли для одной дозы. — Дядя, — выговорил Юнги и снова вздрогнул, когда нож рассёк кожу на ключице, теперь уже глубже. Кровь тонкими струйками потекла вниз по груди, огибая коричневый сосок, пересчитывая ребра и затем мелким дождём осыпаясь на полиэтилен под ногами. Чонгук наклонился и, поднимаясь вверх, начал слизывать кровь. Когда он добрался до раны, Мину пришлось сцепить зубы от болезненных ощущений из-за шершавого языка, который своим кончиком проникал меж разделённых частей кожи. Чон отстранился и, облизавшись, начал стягивать с себя футболку. Как только верхняя одежда полетела на пол, перед взором Юнги открылось красивое подкаченное тело, не слишком выпирающие шесть кубиков на животе, мощная грудь, местами забитая черными линиями, складывающимися в рисунки, и с несколькими еле заметными шрамами. — Повезло твоему дяде. Расстроится, наверное, когда ты не вернёшься. Я бы расстроился, — медленно проговорил последнюю фразу и, с несколько секунд просмотрев в непонимающие глаза, обошёл парня. Чонгук, не желая больше ждать и терпеть возбуждение, грозящее порвать ширинку джинс, сразу приступил к делу. И каково было его удивление, когда два пальца свободно вошли в анус парня. — Ох, твоему дяде бы член отрезать, такую красивую попку чуть ли не в чёрную дыру превратил, — возмутился Чон и начал расстёгивать ширинку. Юнги не слышал его слов, он опять завис после того «я бы расстроился». Что он имел в виду, сказав эти слова, Мин не понимал, но почему-то эта фраза очень сильно засела в голове, будто для него это должно быть чем-то важным. Вот только, скорее всего из-за недостатка нормального человеческого общения, он не понял. Из раздумий Юнги вытряхнул резкий толчок, сопровождающийся болезненными ощущениями. — Я-то думал, что спокойно в тебе помещусь. Видать, твоя попка ещё не в край растрахана, — добавил Чон и сразу перешёл на размашистые движения, придерживая парня за живот, чтобы тот не раскачивался, словно маятник. Мин висел, отчаянно цепляясь за цепи, чтобы кандалы не впивались так сильно в запястья, и, сцепив зубы, изо всех сил пытался сдержать стон боли и непонятно откуда появившиеся после стольких дней остатки слёз. Почему Юнги думал, что если это будет кто-то другой, не дядя, то не будет так противно, но нет. С каждым новым движением он по новому начинал испытывать отвращение к себе и к позади стоящему парню, думал, что уже позабыл этот вкус разочарования на языке, но он с каждой секундой только ярче становится, дрожью неприязни по коже бежит, в ком в горле собирается. Но Мин не издаёт ни звука, не дёргается, тихо ждёт, знает, что скоро конец и он больше не будет всего этого чувствовать. Чонгуку не нравится происходящее. Да, в парне хорошо, крышесносно, но тот ни звука не издаёт, Чон будто реальную куклу трахает, и это его раздражает. До него были разные парни, разного возраста, с разной внешностью и, возможно, даже разной национальности, но все они плакали навзрыд, отбивались, колошматили своими кулаками его грудь, кричали, иногда даже кусались, и это безумно нравилось Чонгуку. Эти жалкие эмоции обречённых на смерть, эти глупые барахтанья утопающего в собственной крови, они бесполезны, ни к чему не приведут, но Чона от них кроет. — Если ты сейчас же не начнёшь показывать эмоции настоящего мальчика, это затянется на долго, — зло прошипел Чонгук и ножом рассёк кожу под ребром. Больно. Больно внутри и снаружи, и последнее, что хочется сейчас Юнги — это выплеснуть остатки собственных чувств, которые на дне души каплями катаются. Он их бережёт с тех самых пор, как их осталось немного, не хочет окончательно в безэмоциональное ничто превратиться, в которое каждую ночь его грозился дядя превратить. И сейчас он делит те остатки на два, через силу собравшиеся в уголках глаз слёзы давит, боль на мгновение ярче ощущает и тухнет, когда по щеке стекает несколько капель солёной жидкости, а с губ всё-таки срывается тихий стон боли и отвращения. Чону крышу сносит от этого маленького всплеска эмоций, он уже приближение разрядки покалыванием на кончиках пальцев чувствует, дрожью в пояснице отдающее, и, одной рукой приподняв подбородок парня, подставляет к горлу нож. Готовится, ждёт, ещё мгновение и наконец упьётся вишнёвой сладкой кровью. «Ещё хочу», — разносится тихий шепот в голове. Это монстр молвит, не убивать просит, но Чонгук пропускает это мимо и, с силой надавив на лезвие, рассекает нежную кожу на шее Юнги, а затем кончает прямо в содрогающееся в предсмертной агонии тело, и замирает. «У меня есть пять секунд, если я хочу его спасти». Один. «Но зачем мне это, таких ведь полно?». Два. «Каждый второй сейчас бледный, худой, в толстовке и джинсах». Три. «Но не все такие же странные». Четыре. «Не все такие же интересные». Пять. — Блять… — последнее, что услышал Юнги, а затем темнота.

***

Юнги тонет, во мрак медленно на дно опускается. Этот мрак его веревками связывает, без шанса вырваться, вниз тянет, и чем глубже, тем сильнее каждая веревка на себя тянет, кожу растягивает, оторвать лакомый кусочек пытается, новые болезненные ощущения дарит. Мин плачет, кажется, даже навзрыд рыдает, носом шмыгает и тьму в себя через тяжёлый воздух впускает, он чувствует, как по щекам что-то стекает, градом в пучину под ним осыпается, но не уверен, что это слёзы. Голову приподнимает, даёт жидкости в рот покатиться и, распробовав, в исходное положение возвращается. Кровь. Металлическая со сладкими нотками, прямо как и говорил Чонгук. «Кто такой Чонгук?». — Тот, кто тебя на вечные муки обрёк, — слышится голос прямо над ухом, неприятный, искаженный, будто из-под толщи льда доносящийся. Юнги резко поворачивает голову к источнику звука, но ничего не видит. Ничего, кроме темноты, которая повсюду, которая скоро его к себе примет, в себе же растворит. — Не ищи, дорогой, всё равно не найдешь. Я повсюду, даже в твоей голове, — доносится где-то слева, но снова ничего. — Кто ты? — спрашивает Мин, а затем повторяет вопрос: — Что ты? Внезапно отовсюду, и в то же время ниоткуда, начинает доноситься звонкий противный смех, грозящий ушные перепонки порвать. — Я… — прямо над собою он чувствует кого-то нависающего сверху, и внутри зарождается невообразимый страх, он Юнги изнутри рвёт, рёбра ломает, кожу отслаивает, перед тем, что над ним, его полностью обнажает. Сверху начинает капать что-то липкое, вязкое, смолу напоминающее, вот только это что-то ужасно горячее и кожу Мина под собой буквально плавит. Такой боли он ещё никогда не испытывал, от неё наизнанку выворачивает, и из-за этого Юнги кричит во весь голос, глотку рвёт, но самого себя не слышит. Ничего кроме ушераздирающего смеха не слышит. — Это ты, — на мгновение мрак растворяется, и Мин буквально слепнет от увиденного, сильнее веки смыкает, чтобы только не видеть собственное изуродованное тело. С красивого лица теперь свисали куски кожи, будто их срезали и специально оставили висеть, на Юнги смотрели вовсе не глаза, а пустые бездонные глазницы, в которых нет ничего, только пустота, челюсть обнажена, вся кожа с неё содрана, и остались только десна с местами выбитыми зубами, и отовсюду течёт кровь, реками на Мина стекает и вновь болезненные ощущения дарит. Юнги снова кричит, но не слышит, кричать уже даже больно, но он не может остановиться. — Ну-ну, тише. Ещё успеешь накричаться, нам с тобой всю вечность вместе делить.

***

— Наконец-то очнулся. Я уж думал, что я всё-таки не успел, — сказал Чонгук, увидев, что спустя несколько часов Юнги всё же открыл глаза. Они больше не в боксе, а в какой-то комнате. Белый потолок, зелёные обои с бабочками, шкаф, телевизор, кресло, мини-холодильник и двухспальная кровать под Мином, которая невероятно мягкая. Видя белый потолок и чувствуя удобство под собой, Юнги на мгновение решил, что в Раю, что его личный Ад всё же закончился, но, услышав такой знакомый голос, тут же подскочил и, включив заднюю, пополз к спинке кровати. Его тут же прошибло болью в шее и страхом, от которого скрутило живот. Мин загнанным зверем смотрел то на Чона, то на окружающее его пространство, ища куда бы спрятаться, а в идеале дверь, чтобы сбежать. Он понял, что противостоять тому кошмару, той тьме, в которую раньше так жаждал и в какую его погрузил Чон, не в силах. Отныне Юнги боится смерти и Чонгука, который может ему эту смерть даровать. Ведь там нет покоя, вечного умиротворения, там лишь боль и страдания, которые личные демоны дарят, в вены литрами заливают и вместо крови пускают, как на наркотик подсадить пытаются. Там нет спасения, там только тьма, которая Мину уж точно не друг. Чон сидел в кресле и любовался красивыми, живыми эмоциями на лице парня. Он думал, что Мин совсем деревянный и не испытывает эмоций, ничего не чувствует, но оказалось, что достаточно немного надавить, и Пиноккио превратится в испуганного щенка, забившегося в угол. Чонгуку это нравится и он уже для себя решил, что превратит его в настоящего мальчика, вдохнёт в него жизнь, и только когда ему будет ради чего жить, за что хвататься, сам эту жизнь и отнимет, вспорит заживающую рану на горле и насладится всей его болью и отчаяньем сполна. А пока он подождёт. Благо, Чонгук умеет ждать.

***

— Ты всё это время там сидел? — проснувшись, спросил Чонгук у ещё с ночи сидящего на кресле Юнги. Мин молчит, как и раньше. — Я ж язык твой вроде не трогал, так чего ты постоянно молчишь? — потирая глаза после сна, возмущался Чон. — Давай проясним кое-что, — встал с кровати и направился к Юнги, который в ту же секунду вжался в кресло. — Я не убью тебя. Пока что. Ты интересная игрушка, жаль только что потрёпанная и нескольких деталей кажется не хватает, — указывает на грудь, — вот тут. Но ничего, я тебя починю, — проводит большим пальцем по скуле парня, от чего тот вздрагивает, — вдохну в тебя жизнь, так сказать, а потом сам у тебя эту жизнь и отниму, — нежно улыбнулся, но Юнги от этой улыбки аж передёрнуло. Чонгук встал на ноги и, посмотрев на время, продолжил: — Иди в душ сходи и одевайся, мы идём завтракать и едем дальше.