Cолнце выгорает на Западе

Стоял знойный полдень. Колёса Форда зыбко сипели, царапая по мелкому гравию вдоль возвышающейся ввысь, в горную долину на юге Колорадо, трассы. В салоне клубилась нестерпимая, набирающая обороты духота, от коробки передач сходил густой свинцовый жар, на экране электронного термометра упрямо высвечивалось +30 по шкале Цельсия, а мимо разинутых до предела окон быстротечно, как в калейдоскопе проносилась пёстрая, яркая, переполненная всевозможными лоскутами зелёного, жёлтого, коричневого и оранжевого неразрывная цепь полей, деревьев и разного рода растительности. Кайл исподлобья глядел в лобовое стекло, на лоснящемся юношеском лице прорубалась глубокая задумчивость, огненно-красные, с отливом медовой рыжины пряди взмокли и слиплись от повышенной температуры, а между широких, чуть нахмуренных бровей залегла тяжёлая складка, лишний раз напоминающая о внутренних сомнениях и духовных метаниях своего обладателя. Он успешно сдал на права практически сразу после окончания школы, экзамен оказался элементарным, но пустить в ход полученные за несколько месяцев навыки на практике ему так и не свезло вплоть до поступления в колледж. Во всяком случае, на этой жаркой неделе выдалась и толковая возможность для выезда, совпавшая с приходом раскалённых летних будней. Одолженный у однокурсника новенький Форд, с гладким, идеально отполированным покрытием, — блеск и массив благородного металла, широкое тонированное стекло, глянцевый корпус, механический рёв двигателей — был предоставлен в полное распоряжение Кайла. Однако своеобразная экспедиция на колёсах не была ни тривиальным путешествием на отдых в тёплый июньский день, ни спешкой к родственникам, ни даже тщательно спланированной деловой бизнес-поездкой, как могло показаться с первого взгляда всякому случайному обывателю. Предстоящий маршрут носил характер куда более запутанной, неотложной авантюры. Кайл не мог даже самому себе дать отчёт, однозначно признаться, зачем он это делает и к какому исходу это в конечном счёте приведёт. С первых же недель учёбы в колледже в его голове осела, взросла, укрепилась и заняла прочные позиции под темью сознания лишь одна единственная навязчивая мысль, которая подогревала все дальнейшие действия — он намеревался покончить со всем раз и навсегда, вытравить из задворок разума всякое сострадание, отгородить себя от копошения предательских мыслей, без жалости отрезать все нити, связывающие его с этим человеком. Пути к отступлению не было и не могло быть. Во всяком случае так размышлял Кайл. Вынужденный его спутник, привалившись к спинке автомобильного кресла, обитой велюром сидел на заднем сидении. Ребристый, дрожащий волнами от тепла свет, вовсю сочившийся из оконных проёмов контрастно очерчивал полную, тучную, но не лишённую крепкости фигуру, а пронзительный огонь карих глаз, источающих хищническую жажду, вспыхивал на затылке Кайла. Эрик будто прощупывал почву перед надвигающейся бурей, увлечённо обтекал взглядом сквозь телесную оболочку каждое волокно его нервов, испытывал чужое терпение и наблюдал за реакцией. Для него это было не более чем игрой, ребяческой забавой, фикцией, причудливым спектаклем, где оба выступали в роли и актёров и зрителей единовременно. Между ними парила, вилась юркой змейкой беззвучная борьба, жестокая коллизия. Не желая нарушать совместный договор, соперники молчали, не проронив и одного случайного слова. Хранить обет безмолвия до самого главного, конечного пункта их поездки — таково было общее условие, скреплённое перед поездкой дежурным, недоверчиво-холодным договором обеих сторон. Они молчали, но давление нарастало, незримое и эфемерное, роилось совсем рядом. Брофловски со средней школы замечал, а может быть даже предчувствовал неотвратимую предопределённость в отношении будущего Картмана, хотя и не мог назвать себя настоящим фаталистом. Тёмная, импульсивная, дикая и необузданная энергия, ютившаяся со школьных времён в самом его естестве в беспощадном течении времени не только усилилась, но приняла несколько иную, более явственную, выпуклую, ужасающую форму. Проявлялось это прежде всего в том, что в старшей школе Картман держался ото всех в стороне, но никогда не упускал благоприятного случая для какой-нибудь издёвки, допроса, неожиданного наступления. И если раньше он действовал на сиюминутных прихотях, кратковременных вспышках эмоций, желая утолить бесконечные запросы собственного эго, то с переходом в старшее звено юноша начал вести себя гораздо обдуманнее, сменил основной манёвр на своём боевом поле. Втереться в доверие к потенциальной жертве, разнюхать как можно больше скандальной информации, наладить связи и провернуть всё с выгодой для себя стало неотъемлемой частью его новых махинаций. Распределённые по разным классам, они тогда редко пересекались. Их взаимоотношения, некогда находившиеся на самом острие, переполненные нескончаемой полемикой, спорами, перепалками и взаимными оскорблениями, которые и в более ранние годы никак нельзя было назвать хотя бы дружескими, в выпускных классах изжили себя, перешли черту, ту грань, за которой прежние незрелые разборки перестали иметь какой бы то ни был смысл. Хотя бывало Картман подспудно, чаще всего во время перерывов на обед, словно невзначай, бросал ему вослед недвусмысленные, поддёрнутые кромкой льда взгляды. И тогда Кайл непроизвольно ёжился, а в мозгу тот же час вспыхивали все те смутные стыдливые детские образы, от которых он желал на век избавиться, растоптать, предать их огню, ликвидировать, словно то готовая в любой момент взорваться многотысячным полчищем заряжённых микрочастиц атомная бомба и пустить в мусорный конвейер. Потому что хранить такое в памяти определённо нельзя, потому что обман и построение иллюзий, методичный побег от самого себя — другая тактика, которой придерживался Брофловски всю свою сознательную жизнь. Внезапно колёса затормозили, мотор заглох, составные двигатели приостановили своё движение. Кайл первым вышел из припаркованного автомобиля, громко хлопнув дверцей, оглядываясь по сторонам. Повсюду простирались необъятные раздольные поля, поросшие высокой и жидкой, иссушенной беспощадным светилом травой, окутанные широколиственными лесными зонами и величественными утёсами. Дневные лучи струились сквозь сочные молодые листья и косым мерцанием вторгались в прохладную синеву под пологом лесной рощи. Река, разлитая вдоль всего ареала долины тянулась к западу и в окружении замыкающегося кольца горных высот впадала в неглубокую заводь, в лоснящихся водах которой плескались чайки и растекались мягкие солнечные лучи, вызывая на самой её поверхности лёгкую зыбь. А свисающее над полями небо представляло собой чистое и бескрайнее полотно, лишь изредка на него наползали облака, обрывистые и курчавые, как шерсть овец. — Мы приехали. Выходи, — равнодушно подал голос Кайл, смахивая с волос поблёскивающие капельки влаги. Он дождался, пока Эрик слезет со своего сидения, захлопнул за ним дверь и медленно побрёл по тропинке. Картману ничего другого не оставалось, кроме как следовать за ним. С них градом стекал пот, и палимые солнцем они неспешно, стройным шагом продвигались вперёд, мимо реки, пока наконец не остановились у подножья отвесной скалы. — И какого хера это было, позволь спросить? Громкие интонации Картмана постепенно переходили в крик, резонируя и рассеиваясь эхом по окружённой лесами безлюдной местности. — Ты притащил меня сюда, в эти хреновы дебри, надеясь на то, что я буду молчать? Ну что ж, Кайл, я исполнил твоё грязное желание, хотя признаться честно, мне было чертовски трудно сдерживать себя перед тобой всю дорогу, еврейский выродок. Ты ведь смышлёный парень, по крайней мере я тебя таковым считал, но вместо того чтобы прислушаться к самому себе, вдруг устраиваешь какой-то дешёвый фарс, тащишь нас хрен знает куда, в самую дремучую жопу Колорадо. И всё ради мести из-за твоего тупого дружка-хиппи? Брось, ты не настолько предсказуем, Кайл. Даже для тебя это слишком глупо. — Да кем ты себя вообще возомнил, Картман? Думал то, что ты сделал со Стэном просто так сойдёт тебе с рук? Он потом ещё месяц в больнице с несколькими переломами торчал! Однако даже этого тебе было мало. На кой чёрт было потом преследовать меня, зачем было тащиться со мной в один колледж? Ведь я ещё на вечеринке тебе всё доходчиво объяснил. Хочешь правду? Ты никогда не поменяешься. Навсегда останешься таким же мерзким и жалким подонком, которому насрать на других. — Ага, а твоей еврейской морде не насрать значит, да? Признай, та херня с твоим излюбленным хиппи была лишь хорошей такой возможностью задеть меня сейчас, Кайл. Тебе нужен был повод. Ты его получил. Только вот у нашего маленького еврейского мальчика ни черта не вышло, и он затеял ещё большую заварушку, не в силах совладать со своими желаниями, да? — Закрой свой рот! "О, мой дорогой Кайл, я вижу, как моментально ты закипаешь. Вижу твоё прекрасное, облитой золочёными бликами лицо. А ведь мне стоило только упомянуть то, чего ты боишься, что ты так упорно отрицаешь в себе самом. Говоришь, я не меняюсь? Но это ты не меняешься, Кайл. Именно ты. Тебя всё так же легко задеть, легко раззадорить, вывести на определённую реакцию, как и раньше. Зато теперь, в этот восхитительный миг, ты всецело принадлежишь мне, Кайл. Все твои неловкие телодвижения, вся твоя агрессия, все твои попытки достать — мои и направлены на одного меня. Весь твой тупой жидовский мир, полный фальшивой игры в справедливость на публику, раскололся на части перед лицом одного меня. И что самое важное, твои тупые дружки не могут побеспокоить нас сейчас. Они не отобьют тебя у меня. Ты надрывно кричишь. Что-то о том, какой я неслыханной мерзавец и почему таким уродам место в психушке. Твои искривлённые презрением губы шевелятся, плюются желчью. Знаешь, я бы хотел заставить тебя заткнуться, я бы мог вынудить твой наглеющий язык покориться мне, но так будет не интересно. Нет, я всё слушаю, слушаю вскользь, представляя, как ты добровольно отвечаешь на мои поцелуи, как плавишься от прошибающего током желания. Ты прокололся, еврей. С того самого момента, как раскрыл свой маленький иудейский рот, ты на добровольных началах отдался мне. Ты никогда не мог достойно проигрывать споры, Кайл. Но я обязательно научу тебя выполнять свои обязательства. Даже не сомневайся." Не проходит и нескольких мгновений, как оба сцепляются в драке, в точности сорвавшиеся с привязи бешеные псы. Удары Кайла быстры, точны и импульсивны. Но у Картмана преимущество в весе и силе, он наваливается на юношу целиком, вдавливая того в землю. Липкое от влаги тело Кайла под тяжёлой тушой Картмана трепыхается, извивается и дёргается, словно незадачливая марионетка на тонких нитях. Он брыкается, впиваясь пальцами в ткань одежды, и с неожиданной силой бьёт в челюсть сопернику. Эрик шипит от боли, оседая вниз, изо рта вытекает вязкая тёмная жидкость, капает на заросли тростника, расплываясь уродливой маленькой лужицей. Не теряя ни минуты, Кайл обрушивает на него серию новых ударов, упивается забившей ключом яростью, как изголодавшийся по лакомой плоти одинокий хищник. Пальцы скользят вверх, к шее Картмана, обхватывают поперёк кадыка. Картман на несколько долгих минут забывается, для него не существует теперь ни времени, ни пространства, ни места действия, ни объективной реальности. Скудные остатки его разума поглощает восхищение, кружит голову, разливается по венам терпким мёдом, заставляя безотрывно сфокусироваться на изящных руках Кайла. Такие, наверное, встречаются исключительно у пианистов или поэтов. О таких слагали слащавые оды в эпоху Шекспира и Моцарта. Он сам, конечно, далеко не романтик, все эти сопливые и лишённые смысла лобзания под луной, бесполезные, высосанные из пальца сантименты никогда не слыли главной его фишкой, но почему-то сейчас самым большим его желанием являлось не излюбленное ведро острых куриных крылышек от Полковника и вовсе не новая издёвка в сторону ненавистной еврейской национальности, а дозволение прикоснуться к тыльной стороне чужих ладоней. — Мы это проходили уже вдоль и поперёк, Кайл. Ты не сможешь избавиться от меня. То был их личный десятый круг ада, порочный и нескончаемый круг, что никогда не разрывался. Кайл держал его за шею, нахмурившись и потупив взгляд, но не предпринимал никаких решительных действий к нападению. Зачем он привёз сюда Картмана? Решить всё окончательно? Избить и бросить здесь одного? Провальная и бесполезная затея с самого начала. Картман всегда плёлся за ним, как бы Кайл не пытался скрыться, уехать, убежать, избавиться от ненавистного общества своего врага, он всегда следовал за ним по пятам. Тогда зачем? Близился вечер. Розовеющей небосвод воссиял яркими горизонтальными полосами, сплетающимися в единую живописную сеть, и на фоне выгорающего неба, огибая горные хребты вдали, стройной вереницей кружились птицы, вычерчивая движением крыльев в недосягаемом воздушном пространстве неведомые узоры под ритм умирающего дня. Кайл первым обернулся на птичий крик и ,увлечённый причудливой траекторией их полёта, замер, разжав подрагивающие пальцы, отпустил взмокший от крови ворот толстовки Эрика. Переливающиеся отсветы пламенеющего заката трепетали в его грязных, скомканных волосах, наполняли текучими, живыми бликами испещрённое ссадинами, прилипшей к коже мелкой листвой чумазое лицо и плескались пятнами в радужке цвета горькой полыни. Лежавший на траве рядом Картман отплёвывался от слюны и крови, вязко стекающей с подбородка, и тяжко хрипел, словно утопленник, вцепившись вдруг в руку отвлечённому Кайлу. В горячих струях душного воздуха витало напряжение, и что-то ядовитое, что-то болезненное, что-то давящее и громоздкое выло у него в груди, жгло сланцем, не давало вздохнуть свободно. Примирительный жест кричал о его позорной капитуляции, бессилии, источал на зримую поверхность бездонную, стократно возросшую с детских лет зависимость, ныне походившую скорее на маниакальное помешательство безумца. Картман проигрывал эту глупую обоюдную борьбу, в который не было места ни почётным лаврам триумфатора, ни тяжким оковам поражения. В ушах шумело от напряжения, всплески адреналина гурьбой шествовали по артериям, он не моргая глядел в озлобленный лик своего врага. Бездна, принявшая человеческое обличье, материализовывалась, разрасталась и ширилась прямо перед ним. Бездна в отождевствлении Кайла Брофловски. Едва почувствовав давление на своей руке, Кайл с ненавистью стиснул зубы и попытался вырваться. — Картман, ублюдок, отпусти мою руку сейчас же! Но Эрик не отпускает. Напротив удваивает напор и сжимает сильнее, почти до хруста, так, чтобы этот притворяющийся слабоумным жид наконец понял, со всей ясностью и прозрачностью осознал и прогнал в своей убогой черепушке простые, лежащие на поверхности истины. Чтобы он почувствовал физическую боль, раз смел столько лет причинять моральную. "Нет, в этот раз тебе не сбежать, Кайл. Я не позволю твоей жидовской личине снова всё разрушить." — Я ведь ясно выразился, что тебе от меня не избавиться, Кайл,— Картман держал чужую ладонь крепко, а сиплый голос звучал непривычно уверенно, разъярённо, он не смел дать себе слабину сейчас, хотя говорить ему удавалось с явным трудом.— Ты и сам знаешь это, поганый еврей, но предпочитаешь не замечать. Предпочитаешь не замечать с ёбаного детства! Удобная позиция, да, жидёныш? Только она выгодна тебе, но никак не мне. Прав был Адольф, обрекая твоих ущербных потомков на газовую камеру. Но как бы ты не противился, как бы не желал прожить спокойную и размеренную жизнь, не отступаясь от рамок общественной морали, подохнув под пятьдесят под руку с какой-нибудь страшной еврейской подстилкой, тебе в любом случае придётся тащить этот крест вместе со мной. Тебе придётся принять факт моего существования, потому что я едва ли единственный, кто способен растолковать всё твоё внутреннее лицемерие, которое ты старательно прячешь под личиной подкупного благородства. Кенни, Стэн, твои новые уёбищные дружки-ботаны способны клюнуть на подобную телегу, но я-то нет. Я единственный, кто знает настоящего тебя со сраного детского сада! Поэтому...поэтому ты тупая, лживая и бездушная еврейская скотина, если не можешь понять очевидного, Кайл! Я нужен тебе! Я, а не они, мать твою! — Отвали от меня! В конце концов рука Кайла вырывается из плена. Они были равны, синхронная неприязнь лишь зеркально отражала их значимость и равноценность друг для друга, а каждая последующая перебранка выступала следствием этого, подтверждением бесспорных фактов. Никто не двигался с места, но постепенно ярость внутри Кайла спадала, внутри него щёлкнул некий рычаг, дёрнулись и закрутились заржавевшие детали спусковых механизмов, заставляющие того пересмотреть отношение к человеку, которого он ещё пару минут назад собирался избить и бросить в пустынной долине. Зависимость Картмана, это маниакальная и деструктивная привязанность, вдруг предстала перед ним во всей своей чудовищной, первозданной, девственной форме. Перед ним находился настоящий Картман, совсем не тот, которого он привык видеть со школьных времён. Не ублюдочный садист, которому дай только повод опустить тебя в помойную яму, не завистливый эгоистичный кретин, который из шкуры вон полезет, только чтобы отравить жизнь окружающим и отодрать себе жирный кусочек чужих страданий, нет, это был подлинный Эрик Теодор Картман, которого никто не научил правильно трактовать свои эмоции, который всеми фибрами своей разлетевшейся на осколки души жаждал внимания, ответной реакции, даже если она состояла из сплошь только оскорблений. Не было больше никаких масок и тайн, зищитный панцирь рухнул, оголяя сгусток утаенных порывов на последнем уровне чужого подсознания. Кайлу становится тошно от правды, которую он предпочитал не замечать и игнорировать все эти годы. Он стоит у самого обрыва и отсутствующим, немигающим взором коситься вниз, на вмиг побледневшем лике пляшут тени, губы плотно сжаты. Затем юноша вдруг оборачивается к Эрику и вплотную подходит к нему. —Кайл...Что ты?... Он рывком помогает Картману подняться, избитые и изнурённые, они медленно бредут обратно к машине, пока по другую сторону от них потухает солнце, прячась за неприступной холмистой стеной.