Ночи августа звездой набиты нагусто

Венди двадцать три и три месяца — у неё привычка подсчитывать свой возраст, с трудом выкидывая точность до дня под влажным взглядом Уильяма. Уильям на неё невыразимо как смотрит, переплетает мягко волосы и целует в затылок, заставляя Венди слегка улыбнуться этой прячущейся, поселившейся в правом уголке рта улыбкой, доставшейся ей от мамы. Венди двадцать три. И три месяца. Звучит солидно и совсем не идет к ней, но Венди старательно приглаживает эти цифры и заново примеряет на себя — да, волос у неё почернел и обрубился по хрупкие плечи, стал жестче и крепче, и она даже этому рада, смотря на свое лицо, застывшее в бесконечности. Только оно и выдает её не заострившимися до конца чертами. Венди научилась прятаться и в строгих расступающихся джунглях Лондона — она красит глаза и губы, прямо как взрослая, хотя всё равно думает, что это нелепо. Не может объяснить почему, ведь не думала же она вправду, что ей навсегда останется шестнадцать, размененных на сто, или семнадцать. Или хотя бы восемнадцать. В девятнадцать она встречает Уильяма в приземистом и затерянном Харлоу — она находит его среди пустоты. Уильям на год её старше, у него типичное, встревающее между зубов имя, от которого пахнет сэрами, безвкусным чаем и герцогами — всем, от чего Англия не отказывается даже спустя два века, которые без интереса снова подсчитывает Венди. Он галантен, умен и улыбчив, от него всегда пахнет свежей газетой и лакированными ботинками, а порой находится и бутоньерка в петлице — от печальной и классической гвоздики несет обещанием прошлого. Уильям нравится Венди — и как он нежно соскальзывает с губ на её щеку, оставляя призрачный след. В двадцать она выходит за него замуж. Венди с трудом целует Уильяма в губы и плачет — она не привыкла этого делать, но он поддерживает её за лилейные рукава платья и обнимает, шепча, что всё будет хорошо. Венди ему верит. В двадцать один она приносит ему в их маленькую квартирку в Лондоне бессмертный «The Guardian», и пока он делает ей кофе (Венди смело отметает английские традиции), она зачитывает ему новости и прислушивается к комментариям, что звучат точно так же, как и рассуждения её отца про падающие акции для двенадцатилетней Венди, играющей в куклы. Она хотела бы рассказать ему, что в девятнадцатом веке ощущение переплета в пальцах было другое. Но он говорит о политике, атаках и укреплении фунта, так что Венди размешивает кофе ложкой и смотрит куда-то поверх его головы. Венди никогда не расскажет ему ничего из прошлого. Никогда — это она крепко обещает себе. В двадцать два глухим вопросом встают дети. Венди несмело смотрит на свои круглые, с налетом детства колени, смыкающиеся вместе, и с затерянной усмешкой предлагает однажды назвать дочь Джейн. А если будет мальчик — выбирает он. Он целует её, и Венди счастлива, отвечая ему медлительной взаимностью своих пробуждающихся губ. В двадцать три она повисает на Майкле и Джоне, как маленькая сестра, и под смех Уильяма и подружек пытается задуть двадцать три свечки, смешно надувая щеки. Задуть полностью никак не получается — на помощь ей приходят братья, и Венди в двадцать три раза становится счастливее. Венди двадцать три и три месяца. И она навеки в этом застыла. Она пытается не рыдать под его ногами, когда он стоит над ней и пусто смотрит. Питеру тоже двадцать три, она не уверенна, сколько именно месяцев идет в надбавку, но его вечно юное лицо тронула трагичная взрослая жестокость. Венди не рыдает. Она трясет его, опустошенного, измотанного, убитого, такого же, как и она, кричит, что Уильям всё узнает и найдет её. Реальность даже отдаленно не похожа на красивую и местами беспощадную сказку — она не птичка в клетке, их не окружает застывший воздух вечной молодости и глупые детские игры. Она беспомощно сваливается и плачет куда-то в ворот его рубашки, а он — не отталкивает и не прижимает её. Этот подвал — слишком большой для птичек, а ей больше не шестнадцать. От него несет гнилью и их общей яростью, неумением жить в этом мире: ему — не рушить её жизнь, ей — не марать слезами его теплую грудь, впервые отчетливо теплую. Эти слезы на нем легко спутать с прудом Холлоу, тянущей свежестью и затягивающей пустотой. Он впервые усмехается — остро, почти как раньше, но Венди замечает только ушедшую далеко тень прошлого. Она чувствует лбом его слабую, светлую, едва заметную щетину на подбородке, когда он прижимает её голову к себе и шепчет что-то горячо на ухо. Она глухо застывает перед ним, переставая всхлипывать, и потерянно ломит безымянный палец с отчетливым бледным следом на нем. Впечатанным. Питер смеется, и даже смех этот дается ему с большим трудом. Они остаются так вдвоем, не двигаясь в тишине. Всего мгновение в сыром темном подвале. Он мягко отстраняет её как окровавленную потрепанную птицу, для которой не хватает храбрости раздавить хрупкое мягкое тельце или выкинуть в тот же пруд. Питер говорит, усмехаясь, с вечной издевкой, потухший было огонь неверлэндский трещит в его темно-зеленых, болотных, поддернутых илом глазах. Он привычно разворачивается к ней спиной, подобно тем ночам на острове за решетчатым видом клетки, и продолжает тянуть свою злостную шутку. Она пытается бежать за ним устало, на поломанных и избитых в неистовости ногах, но дверь перед ней звучно хлопает, и ей слышится, кажется, как тают в немой холодной щели постылые слова. Венди оседает на жестком полу, за секунду до этого предрекая, как предательски будут подрагивать её плечи в заиндевевшей тишине. Она всхлипывает и прикрывает безобразно потекший рот ладонью, что заключила навсегда в своих судьбоносных линиях Питера — сгнивший в нем остров, изломанные ветром деревья и покрывшееся льдом озеро с мертвыми русалками на дне. Венди двадцать три и три месяца. Она повторяет это как мантру, надеясь, что когда её найдут, она сможет сказать им точную дату похищения. Хотя на самом деле она уже не знает, может, уже и четыре месяца — как и стен, окруживших её в безмолвии. Или ей двадцать четыре, и Уильям давно оставил её искать, дав похоронить маленькое обручальное кольцо в том пруду. Здесь нет батареи, чтобы по ней постучать, и Венди принуждает себя сдерживаться, когда Питер приходит без предупреждения снова. Из её глаз почти стерлась истерика — остались воспоминания. Его гладкое лицо светилось бы сегодня, будь здесь хоть немного настоящего света, но он забирает последние крохи с лестницы, которую Венди видит впервые, мельком. Он размеренно дышит, и голос его, такой изученный, хрипловатый и истерзанный Лондоном, до сих пор вызывает мурашки по бледной и тонкой коже. Надругательски проникает в её уши змеей такое простое и усталое. Венди смотрит на его движущиеся губы в полутьме, паутинной тенью рассыпавшиеся ресницы по щекам — и она заново чуть ли не плачет. От него пахнет расплавленным воском свечей и кровью, и ни одной солью на свете не изгонишь этого демона. Она глотает слезы и поджимает губы, стараясь помнить, что Уильям любил «The Guardian», а она — кофе, и они были счастливы. Знает, что даже в этом приходится обманывать себя — вычеркивает в подсчете счастья долгие дни молчания и свои срывы, и как Уильям уходил от неё на растянувшиеся месяцы, возвращаясь несчастным и разбитым. Обещавшим, что однажды у них будет Джейн — они даже купили кроватку в одну из комнат. Но Питер целует её до синяков, целует так не похоже на Уильяма, выжигает всякую Джейн и следующую за ней Маргарет. Венди остается пуста и разрушена, противоестественно выдавая каждый раз, в отместку Питеру незабытого Уильяма, тянущегося плесенью по подвальным стенам. И он отвечает, как всегда, снисходительно и грубо, что она верит, как муж её обыскался, в одной улыбке скрывая горькую мощную правду. И что, конечно же, — родители волнуются. Но Питер знает, что её родители были отобраны вместе с куклами в ту ночь, когда она узнала его. Он гладит её по волосам, пока Венди вырывается, продолжает тянуть свой рассказ, как её разыскивает полиция. Он мешает выдумку с правдой, как умеет только он один, безвольно опускает свою руку, давая Венди закрыться, а сам улыбается, злостно и больно, облизывая губы от сухости безветренного подвала. Двадцать три и три месяца, думает она громко в заплаканные ладони и повторяет вслух, стараясь перекричать его, и он нежно, бархатом выворачивающим просит не отводить глаз. Венди устало валится назад, рядом с разбитой тарелкой и разбросанной едой. Иногда ей кажется, что она разговаривает с эхом — тихим, подвальным и одиноким. Она выше задирает подбородок, бесполезно ища свет, и роняет перед собой ноги. Белое платье с пышным рукавами давно уже на ней сдулось и замаралось — плохая пародия ночнушки. Во всей истории сохраняется насмехающийся символизм, но они уже давно не дети, и никакой второй звезды подавно не светит. Она стелет его не по девятнадцатому веку ублюдком, мразью и отпустименяПитер, она прокусывает его ладони до крови и пощечины на своем лице, плюет в него и пинается до его сломанных костей, пока не повисает безвольно на уровне его живота и не заражается оцепеняющим Стокгольмом, шепча неразборчивые сказки в его где-то бьющееся сердце — осталось только с колен подняться, но она застыла на этом ледяном парапете перед самым полетом. Она старается думать о хорошем, но думает только о плохом. И никакая из трех заповедей ими больше не соблюдается, потому что они грустны и всё понимают, а сердце растет, медленно убивая их. Он давно глядит сквозь неё — однажды Венди ему улыбается. Он улыбается ей молча в ответ. Видит плоды сделанного. Привыкнет спустя двести проклятых лет. Жаль, что здесь время идет. Питеру это не нравится — он всеми силами старается его остановить, заменив ей клетку на подвал. Она напевает старую песню, позабыв остальные строчки, и беспомощно кружится по подвалу, желая помнить саму себя, учить заново и повторять как из первого класса стишок, оседая в потерянности посреди подвала и не плача — не плакать, только не плакать. Питер повторяет за ней шепотом в скромно приоткрытой щели двери, которую Венди не замечает. Он рисует в воображении кровать и радиоприемник. И усмехается. Всё будет у них хорошо... Всё будет. Он вытирает слезы с её лица и спрашивает про Уильяма. — Какого Уильяма? Питер совершенно по-детски и обезумевше смеется. В «The Guardian» когда-нибудь напишут о Венди. И о Питере. Всё будет у них восхитительно. Венди оцарапает щеку о его несмелую щетину, поддавшись вперед. Двадцать четыре им уже не исполнится.