Ночи августа звездой набиты нагусто

Тени сползаются в Блусберри, когда отблеск жара ещё плавит стекла. Папа рассказывал, что раньше в домах вместо окон по-варварски натягивали бычий пузырь. У папы в этот момент под губой засох маринад, но вилкой он орудовал с той непринужденностью скрипача, у которого из смычка полезли все конские волосы. Они ели тогда рагу из свинины. Венди фантазировала об игле. Острием могла бы ткнуть в пузырь. В Неверлэнде она бездумно собирала камни, ракушки и брошенные мальчиками недоточенные палки. Будущность убийственных игр ей припоминалась занозами, мстила. Качаясь в подвешенной клетке, без всех своих драгоценностей, она гипнотизировала закрытую дерном ямку у дерева с облезлой корой. Она надеялась после того, как Пэн спустит её на час-другой, к зову всемирного океана из засыпанной песком ракушки приложиться ухом — и слушать, качаться на месте, и её будет тошнить, как при морской болезни. Она была коллекционером. В прошлой жизни она собирала истории, верещала своим девичьим голоском Джону и Майклу, её первым слушателям, в этой, онемевшая, она оставляла свои преступные опечатки на вещах. И воровала их у острова. Навсегда. В тот прилив она нашла бусы, ночнушка её намертво прилипла к щиколоткам в холодной воде. Венди стояла. Смотрела при свете луны. Лепесток лилии, ядовитые листки, шарики, обрывки ветвей, и всё каталось в её руках, шло через прорезающие суставы. Венди бежала обратно, в назначенное высвеченное пятнышко на сырной головке луны, чтобы порезаться и подломаться, чтобы испытывать боль. Боль — целительна. Она закопала бусы, пытаясь рыдать, всхлипывая, выдавливая из себя по капле. Глаза её только зло, по-красному нагрелись, и она опускала их в пол, разговаривая с Пэном. О, как жестоко он смеялся над ней в дневном освещении. Достал её сокровищницу на потеху всем, хотя догадался, как филин, ночью! — Ты такая нелепая, Венди-птичка. Она предугадывала каждое следующее слово, ворованное как камни, стукающиеся о грязные ладони мальчишек. Под ногтями — земля. От пальцев несет запахом рыбы или русалочьего филе, отчего её выворачивает наизнанку. В общем мельтешении стоит он и сдавливает её — без касания. Про себя повторяет, не слушая его: мечты Венди Дарлинг о Монфермее, где жила их далекая тетя Сара, симпатичные жилеты, что она примеряла в теплую погоду. Настоящее дребезжание стекол в зной. Полдень — это зной. Здесь, в джунглях, нет удушения иного. От ночи — один глоток воды, недолгая живительная прохлада. А там был август. И было пятнадцатое число. Венди цепляется за них, надеясь не перепутать март с сентябрем. Она пишет домой письма, из сворованных пергаментных листов у капитана Крюка, а он, Пэн, рвет их, не улыбаясь. Удерживается в голове, как обруч, солнечное пятно в Блусберри, и не вспоминается больше ни одна магазинная лавка с вывеской «закрыто». Венди забывает, снова забывает, что в семь лет ей ещё накручивали букли, похожие у упавшего мальчика с неба, ангельского, нового потерянного, и отрицает это. Она молода, не догадывается, как на вкус уже горчат собственные губы. Его ярость начинает забавлять её. Она отводит взгляд от его отталкивающих ладоней, с круглыми удивленными глазами врет, не стесняясь, и тоскует, безответно глядясь в его жестокость. Он не становится мягче. Венди прячется в клетке. Она изображает коклюш, давится кашлем так, как если бы хотела переломать себе ребра, и его равнодушие словно заигрывает с ней. Проверяет, насколько далеко она зайдет. Венди старательно раскапывает вторую ямку — голыми руками, на которые придется успокаивающе дуть. Заклятием Венди повторяет про себя. Блусберри. Полдень. Зной. Как учила её тетя Сара? Quinze-Août. Merci, s'il vous plaît. Не может припомнить. Улыбка Питера сияет среди бесконечности всего верней. Она плачет. Смеется и плачет.