Больные ублюдки

Ночь заполнила тюрьму густым сумраком, но глаза привыкали, выхватывали из чернильной синевы отблески ламп над дежуркой охраны. Койка у дальней стены пустовала: Пять Гильз все еще не всплыл, а Мэрри Кей ночевал в клетке со зверями. То ли не нашелся сговорчивый охранник, то ли нашелся, но запросил слишком много, то ли Квин Латрин демонстрировала новой сучке свою власть. Гильермо казалось, что в шумовом фоне ночных джунглей он различал стоны и всхлипывания, и каждый раз все тело сжималось от ненависти. Тогда он вспоминал тот звук, с которым входит в живую плоть нож, делая ее раз за разом все более мертвой. Нож входит столько же раз, сколько входил в тело чужой член. Гильермо ведет счет. Кейн получил свое, долг уплачен. К несчастью, капитан Джонс права: где-то дышит Эйбл, отвратительно живой и свободный. Гильермо не знал, чего боится больше: что Эйбл бесследно исчезнет и уйдет от расплаты или что однажды встанет перед ним во весь свой немаленький рост. Наше общество считает, что изнасилованный человек должен тихо плакать, забившись в угол, и вздрагивать от громких звуков. Неделю, месяц, год, иначе не считается. Если он не пугается собственной тени — тут что-то не то, наверняка он все выдумал. Если не сидит в ванне часами, пытаясь отмыться — наверняка хочет оговорить честного мужика, с которым все было по согласию. Если не бьется в истериках регулярно, не испытывает панических атак и флэшбэков — однозначно же врет. Общество считает, что реакция должна быть соразмерна: если человеку причинили это огромное, чудовищное зло, то и реакция должна быть огромной. Оно любит процессии плакальщиц, рвущих на себе волосы. Вот только общество не может посчитать масштаб невидимых, внутренних процессов и опирается только на внешние проявления травмы. Для человека, пережившего изнасилование, нормально плакать, бояться, винить себя, испытывать приступы паники — но это не значит, что все испытывают именно это, все по списку. Кто-то боится выходить из дома, а кто-то — остаться дома в одиночестве. Кому-то помогает пройти курс терапии и простить насильника, а кто-то не успокоится, пока насильник не сядет. Кому-то нужно выговориться, выпустить свою боль наружу, кто-то другой хочет забыть о случившемся и избегает даже мыслей о травмирующей ситуации. Кто-то всю жизнь потом чувствует себя беспомощным, кто-то считает себя сильнее, потому что прошел ад насквозь и вышел с другой стороны. Не существует «правильной» реакции на изнасилование¹. Гильермо знал бы об этом, если б сидел на диванчике психотерапевта хоть раз в жизни, но Гильермо вырос там, где говорить о своих чувствах могли только герои теленовелл. Гильермо знал ровно один одобренный этим обществом способ, как мужчина может справиться с последствиями изнасилования: затолкать эти мысли поглубже и не заглядывать в тот угол больше никогда. У него получалось хреново. Интуитивно он подозревал, что возможны варианты. Те парни в Круге Святой Агаты... многие из них выглядели и вели себя как «правильные» мужчины, на чей образ он привык опираться, однако они плакали, говорили о своих проблемах и поддерживали друг друга. Это значило, что мужчина может демонстрировать свою уязвимость, не теряя мужественности, — странная мысль! Возможно, для этого нужно безопасное место. Возможно, для этого нужны особые люди, которые не оценивают твой уровень мачизма каждую минуту. Либо насилие пробило брешь в их мужественности — то, чего боится любой мачо, — либо оно показало им, что эта иллюзия альфа-самца ничего не стоит. Не защищает. Впрочем, мужественность — конструкт настолько хрупкий, что пробить в нем брешь могут самые обычные вещи: заплетать волосы дочке, смотреть с ней «Май литтл пони», готовить ей блинчики на завтрак... Любовь. Забота. Близость. Все это кажется слабиной, когда ты гордый одинокий волк, но если отбросить мишуру, смыть наносное, то обнаружится нечто невероятное, за которым герои шли войной, лезли в огонь, спускались в недра. Смысл. То, без чего мы как заводные игрушки — дрыгаемся, пока не кончится завод. Жрем, срем, ебемся, повторить. Делать деньги, тратить деньги. Нажимать на кнопку удовольствия, пока не поджарится мозг. Понятие «свои». За завтраком Гильермо нашел Мэрри Кей, тот сидел неподалеку, за одним столом с Сестрами, и вид у него был помятый. Если Круг Святой Агаты и впрямь мог кому-то помочь, то этому бедолаге стоило шагать туда в первых рядах. Квин Латрин с ее пестрой свитой не особенно тряслись за его благополучие: молодые цветные парни в тюрьме — легко восполняемый ресурс. Ноги переставляет и ладно. Гильермо предполагал, что в пакет «защиты» входит хотя бы минимальная физическая безопасность, но в тюрьме, как и на воле, секс-индустрия — ловушка, паутина, цель которой — сосать соки из тех, кто не способен вырваться, а после выбросить шкурки и перейти к свежей крови. Мэрри Кей отправился за едой — в очередной раз: Сестры гоняли за каждой мелочью. Здоровый бугай вышел из-за прилавка, оттеснил Мэрри Кей к стене. Мелкий, тонкий, тот пропал за ним целиком, не успев и пискнуть. Что там происходило, за широкой спиной, видно не было, но парни со свастиками за столом рядом заржали, и стало понятно: ничего хорошего. Геройствовать было бы глупо, снова попасть на радар к Белому братству не хотелось совершенно, но смотреть на это дерьмо не хотелось тоже. Гильермо окликнул Квин Латрин. — Это не твою девочку там лапают? — спросил он, и Квин, обернувшись, с выражением выматерилась во всю мощь своих обширных легких. Бугай с ухмылкой вернулся за прилавок: связываться с королевой в открытую было несколько рискованно. Мэрри Кей вернулся к столу, утираясь рукавом: лицо его оказалось перемазано какой-то дрянью. — Гребаные наци вконец оборзели, — проворчала Квин, — раньше они не позволяли себе таких выходок. Спасибо, мон шер, — она кивнула Гильермо, потом обернулась к Мэрри Кей: — Иди скажи спасибо, прошмандовка. Мэрри Кей подсел к Гильермо. Лицо его выглядело так, будто его обкончали и размазали. Возле стены не успели бы, да и охрана встряла бы, значит, эти придурки приготовились заранее и ждали его со стратегическим запасом спермы? Больные ублюдки, даже днем они не могли оставить мальчишку в покое. — Мне надо умыться, — сказал он, — проводишь меня до туалета? — У тебя куча сестренок всех мастей и размеров, какого фига ты просишь меня? Мэрри Кей поежился. — Я пока что недостаточно много значу, чтобы просить Маму Латрин о таких мелочах. Пожав плечами, Гильермо встал из-за стола. В туалете Мэрри Кей склонился над умывальником, отклячив костлявый зад, и Гильермо почти физически чувствовал, как скользят его пальцы по коже: он знал эту консистенцию, этот запах, это ощущение. Закончив с лицом, Мэрри Кей застирал рукав, не снимая комбинезона, на себе. — Тот парень — Питбуль, мой сокамерник, — сказал Мэрри Кей, выключил воду и сунулся в одну из кабинок за туалетной бумагой, чтобы вытереть лицо. — «Спасибо» в переводе с Квин означает, что я могу отдрочить тебе бесплатно. — Обойдусь, — буркнул Гильермо, и Мэрри Кей подошел вплотную, поднял на него влажные ореховые глаза. Смотрел спокойно, без вызова, без флирта. Без игр. — Мама Латрин спросит с меня. Я не в твоем вкусе? Или тебе брезгливо? «Я не путаюсь с парнями», — хотел было сказать Гильермо, но сразу две проблемы не дали ему это сделать. Во-первых, он путался с Джуниором Морелли. А во-вторых, если назвать Мэрри Кей парнем, можно нарваться на лекцию об этих, как их, бесполых миллениальных амебах. — Секс не должен быть товаром, — сказал он, помявшись. Мэрри Кей удивленно захлопал глазами: — Так у тебя с сицилийцем все по любви? Твою мать. Он едва поборол желание впечатать мелкого в стену и лишь вполсилы толкнул в плечо. Тому хватило, чтобы отлететь, и Гильермо выругался, поднимая его с пола. — Ты не знаешь, о чем говоришь. — Я знаю, что говорят. Врут? Тюремное радио сплетен работало молниеносно, как у кумушек, собравшихся после церкви обменяться новостями о внуках и племянниках. Гильермо пару раз сжал кулаки, потом усилием воли расслабил. Отвернулся, пытаясь сформулировать ответ. — То, как все есть, не всегда то, как должно быть. — Знакомо. В одном этом слове уместилось все сразу: трое сокамерников, насилующих его по ночам и терроризирующих днем, защита Сестер, бывшая по факту тем же насилием... — Интересно, это наш блок такой ублюдочный или везде так? — подумал он вслух, и Мэрри Кей пожал плечами: — Меня перевели из С2, там было то же самое. Сокамерники, группировки, защита... Я третий месяц здесь. Гильермо оглядел его в ступоре, пытаясь уложить это в голове. Парнишку не просто изнасиловали — это делали уже два месяца, многократно, разные люди, и выйти из этой ловушки он не мог. Не мог убить своего монстра. — Вот дерьмо, — он покачал головой. — Ты... Мне очень жаль, что с тобой... Такое. — Ты себе даже не представляешь, — усмехнулся Мэрри Кей, и повинуясь необъяснимому импульсу, Гильермо потянул воротник комбинезона, так, чтобы показались уже заживающие порезы на груди: — Я представляю. — Мэрри Кей моргнул раз, другой, потом все так же молча кивнул. — Я прикончил того, кто сделал это со мной. И я не жалею об этом, хотя и попал в Тену. Я не знаю, как собрать себя из осколков, если не можешь физически уничтожить того, кто... В Тене есть группа. От них мало толку, но если тебе, я не знаю, захочется почувствовать, что ты не один, они там понимают, как это, когда боишься повернуться спиной к другому парню. — Спасибо, — Мэрри Кей коснулся его плеча, и на этот раз благодарность была искренней. Гильермо развернулся, чтобы уйти, но в дверях его нагнал вопрос: — Ты знаешь Энджи? — Энджайну Диптроут? — Сколько раз он сам задавал этот вопрос кому попало, но никто, кроме отца Финнегана, до сих пор не мог дать положительного ответа. — Совершенно невероятно, что ты знаешь, о ком я, а Мама Латрин — нет. Энджи не из тех, на кого можно не обратить внимания. Так она здесь? — Не в С3. И не в С2, как я понимаю? — Нет. Гильермо покачал головой и вышел из туалета. В дверях он едва не столкнулся с Джуниором, тот остановил его, уперев ладонь в грудь, и втолкнул обратно. Мэрри Кей замер как вкопанный. — Детка, мое сердце разбито, — хмыкнул Джуниор, и надо было отдать должное Мэрри Кей — он, приняв это за чистую монету, не побоялся заговорить. — Ничего не было! — Наверное, это демонстрировало силу духа — если за два месяца издевательств его не научили молчать и не отсвечивать. Или глупость. — Мистер Морелли, я ни на что не претендую и не хочу проблем. — Исчезни! — рявкнул Гильермо. Мэрри Кей шустро выскользнул за дверь, оставляя его наедине с Джуниором. — Ты не охуел так предъявлять на меня права при всех? — Остынь, принцесса, и займись делом. Я намерен выжать из нашей сделки все, что физически смогу, а это немало. Комбинезон, завязанный рукавами вокруг бедер, снимался мгновенно. Даже не снимался — стряхивался ловким движением, стоило лишь ослабить узел. Джуниор уперся обеими руками в перегородки между унитазами, и Гильермо сделал единственное уместное в этой ситуации: взял его за жопу. Упругая, подтянутая, она отлично ложилась в ладони, будя азарт. Стискивать ее было одно удовольствие. Гильермо притерся вплотную, одной рукой расстегивая комбинезон — отрывать обе было бы слишком расточительно. В паху потянуло, словно внутри ядовитые змеи свивались в клубок, он с чуть слышным стоном высвободил член из ткани и вжался им в расселину между ягодицами. Джей подался навстречу, сдавливая его между их телами. — Это тебя новый мальчик Квин так распалил? — Нахуй тебя, — отозвался Гильермо без особых эмоций и потерся об него. Член уже наливался тяжестью, и Гильермо направил его к входу, потерся головкой. Плюнул на пальцы, провел между ягодицами, нащупывая кольцо мышц под кожей. Жар залил лицо: касаться мужчины в таком месте... кончиками пальцев водить по кругу... Он едва не зарычал — настолько дико и первобытно это ощущалось. Вдавил палец в это кольцо и сразу толкнулся бедрами, заменяя его головкой члена, как будто это было каким-то образом менее гомосексуально. Чужая плоть подавалась, раскрывалась, впускала. Он двинул назад, потом снова внутрь, наблюдая сверху, как скрывается в чужом теле почти вся головка. Снова плюнул на пальцы, едва подавив звериное желание втянуть в себя чужой мускусный запах, смазал ствол, вынул совсем и тут же вставил — так, что головка проскользнула целиком. Ее рельеф сражался с ловушкой сфинктера на обратном движении, Джей сжал мышцы, и от этого показалось, будто член засасывает. Дальше путь был только вперед. Джей что-то простонал, на мгновение вернув в реальность: тюремный туалет, зарешеченные тусклые лампы, комбинезон спутал колени, куча народу за стеной, придурок хотя бы оставил своих телохранителей у двери или она может распахнуться в любой момент? Потом дернул бедрами, подмахивая, и все снова стало неважным, кроме ритма движений. Джей не жалел ни его, ни себя. Жестко, торопливо, так, как ему хотелось. На плечах вздувались под кожей мышцы от того, как он цеплялся за перегородки. Его хотелось ухватить за волосы, согнуть, и черт побери, почему нет, Гильермо не боялся его в этот миг, не боялся последствий. Какие к черту последствия, если Джею нравится так же, как и ему. Он потрясающе смотрелся на фоне тюремного туалета, Гильермо любовался его спиной, майка сползла в подмышки, какие-то побрякушки на цепочке звонко бились об унитаз при каждом движении. Кольца на пальцах, пальцы впились в перегородки, все равно что привязанный, Dios mio, он почти беспомощный так. Не отпустит, иначе разобьет свою дурную башку да искупается заодно. Гильермо вжался в него, вышел целиком и загнал обратно, удерживая Джея на месте, не позволяя задавать ритм. Тот не то взвыл, не то застонал, и стало ясно, что еще пара таких фрикций, и у него подогнутся колени. — Сука. Убью. Еще, — прохрипел он, и Гильермо повторил. На следующем рывке он почувствовал, как тело в его руках содрогается. Когда Джей выпрямился, у него было лицо человека, который зашел в магазин за пачкой чипсов и оказался миллионным покупателем, конфетти, вспышки фотоаппаратов, шары... Шея его была в жемчужном ожерелье, пара капель долетела до подбородка, он рассеянно потер их, размазывая. Гильермо посторонился, пропуская его к умывальнику. Член пульсировал, напряжение, свернувшееся узлом внутри, требовало разрядки. Джей умывался там же, так же, как Мэрри Кей каких-то пять минут назад, вряд ли больше, их хватились бы, впрочем, не все ли равно. Стоял, отставив свою красивую и такую охуенную внутри задницу. Гильермо легонько потерся членом об его промежность. Джей поймал его взгляд в мутном зеркале, усмехнулся. Сдвинул бедра, сжимая ими добычу. — Ты был хорошим мальчиком. Давай, у тебя минута, пока я умоюсь. Вбиваться ему под яйца было, пожалуй, не так классно, как трахать его роскошную задницу, но это однозначно было лучше, чем спустить в кулак одному. Гильермо с упоением терся, лапая все, до чего мог дотянуться. — Латиносы все такие темпераментные? Я начинаю думать, что пора переезжать в Рио. Всего пара раз, но Гильермо уже знал, что нельзя позволять этому придурку говорить, иначе все очень быстро пойдет по пизде. Не отрываясь от процесса, Гильермо нащупал его рот и втолкнул пальцы, сколько получилось. Три. Получилось три. Джей впился в них зубами, и все тело прострелило болью. Там, внутри, по чувствительной коже двинулся язык. Гильермо взвыл и в последний раз вжался головкой ему под яйца, вздрагивая. Джей в зеркале, мокрый и раскрасневшийся, смотрел весело, по-заговорщицки. Дождавшись, пока отгремят последние салюты, он вывернулся из рук Гильермо и взгромоздился на умывальник. — Блядская холодная вода, — проворчал он, морщась и пытаясь кое-как подмыться. Гильермо привел в порядок одежду и помедлил у двери. — Ты же понимаешь, как это выглядит? — спросил он. — Что я сейчас услышу, когда выйду? Джей наспех вытерся майкой, выключил воду. — Ги, я помню. Это было одним из условий. Но я правда не знаю, как соблюдать его в тюрьме. Не сердись. — Стой ровно и придержи язык. Джей понял, кажется, что последует за этими словами, раньше, чем Гильермо занес кулак, но не дернулся. Удар был не сильным — декоративным. — С-с-с-сука-а, — прошипел Джей и схватился за лицо. — Если кто-то спросит — я отбился. Вряд ли эта незатейливая отмазка прокатит во второй раз, особенно после того, как Гильермо пообщался с сицилийцем в завешенной камере. Он подумал об этом, уже выходя, но укола совести не испытал. Джуниору, по всей видимости, было весьма полезно время от времени выписывать превентивных пиздюлей, он становился менее нарывистым и даже начинал походить на адекватного. За дверью подпирали стену уже знакомые рожи: здоровяк Чапо и качок Пепперони. Телохранители кивнули ему, Гильермо кивнул в ответ. Еще неделю назад он бы здорово удивился, если б знал, что будет так невозмутимо желать доброго утра сицилийской мафии. Мельком оглядевшись, он понял, к своему недовольству, что их встреча с Морелли не осталась незамеченной. На него посматривали: кто оценивающе, кто с усмешкой, кто с открытым презрением. Гильермо не стал дожидаться, пока кто-нибудь выскажет вслух свои мысли по поводу его предпочтений и быстрым шагом покинул столовую. Знакомый охранник — Карл или что-то похожее — проводил его в медотсек. Уже без наручников: за хорошее поведение. Видимо, один раз в карцере за неделю считался удовлетворительным результатом. — Обживаешься? — спросил он по дороге, и Гильермо вспомнил: этот и Бличем дежурили в тот день, когда его заселяли в Тену. — Как будто полжизни уже прошло здесь, — подумал он вслух. — Всегда хотел узнать, какова наша Рокси в койке. Как в порнухе или старушка порастеряла задор? Гильермо пожал плечами. — Понятия не имею. — Да ну, джентльмен? — рассмеялся Карл. — Ладно тебе, мне-то ты можешь рассказать? Я же знаю, что она на тебя тогда глаз положила. — Даже если бы я ее трахнул, я вряд ли стал бы об этом кричать на каждом углу. Он подумал об Анчови; вот кто с наслаждением пересказывал бы в деталях свою встречу с Бэнг-Бэнг Дайномайт. Если бы было, что пересказывать. — Ну-ну, подумаешь, скромняга, — хмыкнул Карл. К счастью, они подошли к зарешеченной двери медотсека, и разговор пришлось прервать. Гильермо дождался медичку. Раны заживали, мелкие порезы затянулись, и под коркой по краям уже пряталась розовая новая кожа. Дыра на груди беспокоила больше всего: кожа была пробита крюком, на котором в Скотобойне подвешивали туши, и хоть его и не использовали по назначению уже много лет, кто знает, сколько всякой дряни он мог занести в организм. Медичка закончила и отправила его на выход, но Гильермо задержался, высматривая Финна. Тот помахал ему, подошел, делая вид, что вытирает пыль с подоконника. — Я отправил к вам мальчишку. Кучерявый дрищ, отзывается на Мэрри Кисс Килл или Мэрри Кей. Пусти его, Финн. Ему это нужно. Финн кивнул. — Приводи его и приходи сам, — сказал он, — может быть, однажды ты перестанешь выскакивать оттуда через пять минут после начала, будто черти поджаривают тебе пятки. Простившись с ним, Гильермо вернулся в блок. Возле камеры толпились темно-синие и оранжевые. Екнуло внутри: что он забыл? Что могли найти? Тут же заметил металлические полки на полу: что-то происходило. Анчови и Эрни сидели за одним из игровых столов неподалеку, наблюдая; он подошел к ним. — Расширяемся, — сказал Эрни кисло. — Познакомься, вон наши новые сокамерники. Он кивнул в сторону соседнего стола, возле которого переругивались пятеро парней. Черные, каждый со стопкой личных вещей. Они поглядывали друг на друга так, будто вот-вот повыхватывают пушки из-под поясов, и сразу стало понятно, что они видят друг друга не впервые. — Который? — спросил Гильермо. — Все пятеро. Гильермо посмотрел на него, потом на полки возле камеры. Понимание пришло, будто вылили стакан воды на голову: им добавляли второй ярус. — Фак. — Это точно, — вздохнул Анчови, — мы и вчетвером там еле умещались, а теперь ввосьмером? Эрни покачал головой: — Да здравствует наша пенитенциарная система. Анчови поежился, исподтишка разглядывая новых соседей. Гильермо понимал его беспокойство: оставшись без защиты, Анчови мог полагаться только на собственное обаяние. Пятерке, впрочем, было не до него. Голоса доносились все громче, то и дело один теснил другого, надвигаясь грудью. — Те двое — из «Крестовых тузов», — сказал Анчови вполголоса, кивнув на новых сокамерников, — а те — «Сиксы», с Шестьдесят шестой улицы. Видишь татуировки? — Кажется, сегодня мы спать не будем, пока эти ребятки не решат, у кого больше, — поморщился Эрни. — Пайпер мудак, нарочно их столкнул в одной камере. — Спасибо, что не наци, — Анчови философски пожал плечами, и с ним нельзя было не согласиться. Про Пять Гильз уже не вспоминали: куда там, когда вместо него в камере пять рабочих патронов, готовых к перестрелке. Визгливо зажужжала дрель, и Гильермо встал с места. В блоке делать было нечего: работы, похоже, намечались надолго, а наблюдать за петушиными боями «Тузов» против «Сиксов» — так себе развлечение. Он направился в спортзал. Клана Морелли видно не было — верно, они приходили позже. В спортзале занимались здоровые бородатые мужики, поначалу Гильермо принял их за байкеров, но что-то в их облике не укладывалось в шаблон: безусые, слишком аккуратные, застегнутые на все пуговицы и без татуировок. Спортзал был им вновинку, но нагрузка — нет: крепкие, коренастые, они имели то богатырское телосложение, которое достигается работой на ферме. Верно, скучали по активной жизни, Гильермо мог их понять. Бородачи не возражали против его компании, но и не навязывались; Гильермо отошел в самый дальний угол и там тягал железо, вполглаза наблюдая. Он слабо разбирался в религиозных культах, но на воле узнал бы амишей по шляпам и одежде: те выделялись из толпы так же, как их повозки с лошадьми в потоке машин. В тюрьме из характерных черт оставались только бороды без усов — символ непротивления злу насилием, знак отличия от усатых солдат давно истлевших времен. Он почти расслабился рядом с этими «божьими людьми», но один вопрос не давал покоя: за что их упекли в Тену? Что такого могли сделать люди, чья вера не допускает насилия и чья община в принципе не выносит сор из избы? Энджи была права: в Тене это один из главных вопросов. Слишком легко пропустить удар в спину, если доверять стереотипам и ожиданиям. От амиша в тюрьме нельзя ожидать следования религиозным канонам и законам этики и морали. Убеждения сдают на входе с личными вещами. Гильермо дал себе нагрузки, сколько позволяло здоровье, потом вышел из спортзала и побрел в сторону душевой. Очередной самый обычный день. Гильермо содрогнулся, представив, сколько их еще осталось таких. Он завернул в туалет и, сидя на унитазе, разглядывал свежую наскальную живопись, уже покрывшую не так давно закрашенную дверь. Прямо перед лицом маячил кривой рисунок человечка с сиськами — двумя кругами с точками внутри, как глазные яблоки. Они смотрели на Гильермо немного косо и напоминали о символе Круга Святой Агаты — склонив голову набок, он почувствовал неожиданную уверенность в том, что именно отрезанная грудь сицилийской святой и была изображена на нем. Пятнадцатилетняя римлянка, которую месяц насиловали в борделе, прежде чем изувечить и убить, века спустя считалась покровительницей всего связанного с грудью: пациенток онкологии, кормящих матерей и транс-женщин. И дрэг-квин, конечно; Гильермо вспомнил об Энджайне Диптроут. Энджи, несомненно, имела какое-то отношение к Кругу, но он не уверен был, какое. Невероятно проницательная дряхлая дрэг-квин, обвиненная в убийстве, группа поддержки жертв изнасилования, существующая уже два с половиной десятка лет, безгрудая сицилийская святая — все это переплеталось в сложный узор, создавало странные связи. Он вспомнил: при знакомстве он счел, что Энджи отбывает срок за что-то нетяжелое и оттого пользуется доверием охраны как константа в круговороте лиц. Тех, кому после объявления приговора оставалось отбыть меньше года, иногда оставляли «досиживать» тут же, в изоляторе. Но если ее обвиняют в убийстве, эта теория не стоит и выеденного яйца. Наверное, это хорошо, что есть загадка, которую можно поковырять от скуки. Гильермо пробыл за решеткой всего неделю, но это вынужденное безделье уже подтачивало его разум. Сколько там сулила ему Фишер? Пятнадцать лет? Вот этого вот. Он устало потер лицо ладонями. Капитан Джонс грозилась впаять ему три страйка. Пожизненное. Блефовала или всерьез? Туалет, душ, блок, качалка, он скоро понял, что ищет взглядом Морелли, тот выводил из себя, но с ним хотя бы не было скучно. После обеда — еще один круг: как лев по клетке. В блоке, завидев Мэрри Кей, он вспомнил про Святую Агату и ее группу поддержки; хоть какая-то цель. — Ты идешь со мной, — сказал он вместо приветствия, и Мэрри Кей без возражений послушался. Квин Латрин проводила их ухмылочкой. Ощущалось как иголка в позвоночнике. На дверях дежурила Рокси Бличем, мисс Бэнг-Бэнг Дайномайт. Подпирала стену внутри помещения, вместо того чтоб сидеть на стуле в коридоре. Слушала. Парней в Круге должно было бы напрягать ее присутствие — об охранниках речь заходила не раз — но Гильермо не чувствовал напряжения в чужих спинах, в развороте плеч. Будто она была на месте. Будто была в Круге своей. Гильермо хватило на четверть часа. Что ж, новый рекорд. Мэрри Кей остался. Кто его знает, поможет ли ему это сборище, был ли вообще в нем толк — но он остался. Наверное, это было хорошо. Гильермо успел сделать еще пару-тройку кругов по территории до того, как прозвучал сигнал к ужину. В Тену, должно быть, прибыла очередная партия заключенных — за неделю лица в столовой уже успели примелькаться, и свежую кровь невозможно было не заметить. Одно из новых лиц было смутно знакомо Гильермо, он не вспомнил бы, откуда, когда б тот не занимался в тюрьме ровно тем же, чем до того — на воле: политикой. Этого парня звали Рамон Эйбрахамс, и в Тене он в один день стал королем. Шайки гангстеров могут стрелять друг в друга, покрывать тэгами и эмблемами стены районов и свои тела, но одна вещь сильнее этого: расовое самосознание. За его столом — чьим бы он ни был до сих пор, теперь он совершенно очевидно принадлежал Рамону — уже сейчас сидели рядом, плечом к плечу, заклятые враги из конкурирующих банд. Рамон с его недюжинным интеллектом, совершенным телом и утонченным вкусом в деловых костюмах был идеальным лицом черного движения в медиа. Одна беда: пиджаки от Армани, открывавшие двери в богатое белое общество, лишали авторитета на улицах. Тена давала ему street cred среди молодого черного населения из трущоб — людей, голосующих редко и при должной мотивации способных голой численностью переломить результаты в нужную сторону. Тому, кто собирается стать конгрессменом, нужны такие козыри в рукаве. Гильермо не знал, как может отразиться на политической карьере арест, но Рамон не казался придавленным. Напротив — его глаза говорили ровно то же теперь, что и с голубых экранов. Его глаза — как окна дома, и если заглянуть в них, покажется комната, что-то известное смутно напоминающая своей овальной формой; опознать ее сложно из-за полностью измененной меблировки. Все белое. На полу пушистый белоснежный ковер, под которым не виден восхитительный двухцветный пол из дуба и ореха, на постаментах мраморные статуи, а посреди комнаты — блистающий лакированный и, разумеется, тоже белый рояль, у которого нет белых клавиш: только черные. Гильермо огляделся. Новые сокамерники уже разыскали «своих» и разделились. Эрни сидел за одним столом с «Сиксами», там же, на самом краешке скамьи, примостился Анчови, горбясь и стараясь занимать поменьше места. «Сиксы» бурно обменивались новостями, вспоминали общих знакомых и их сроки, так что у вполне буквально белой вороны были все шансы пролететь под радаром и доесть ужин до того, как один из «Сиксов» заинтересуется, каких проблем она ищет на свою незагорелую задницу в их дружном гетто. Гильермо взял еды и понес небогатую добычу туда же. Новых сокамерников неплохо было бы узнать получше, прежде чем ложиться спать с ними в одной коробке. — Гильермо! — услышал он со стороны. Хорхе, бывший Молчаливый, махал ему рукой из-за стола Семьи. — Иди к нам сюда! Гильермо сделал вид, что не расслышал, и вклинился между Эрни и Анчови. На скамье оставалось полно места, а «Сиксы» слишком увлечены беседой, чтобы гонять чужих прямо сейчас. Разумеется, его не оставили в покое. Все трое — его бывший «конвой» — подошли к нему, и еда потеряла всякий вкус. Буллет, Демон и Хорхе-болтун, вот только расстановка сил неуловимо изменилась. — За нашим столом есть место, mano, — сказал Буллет. — Ты все еще часть этой семьи, — подхватил Хорхе, и стало очень четко видно, кто первая скрипка в этом оркестре: Демон — тот человек, который теперь принимает решения в Семье. Остальные на подтанцовке. — Я не просил быть ее частью. Медленно появлялось ощущение, что некое дерьмо вот-вот прольется на вентилятор, хотя разговор казался спокойным и дружелюбным. — Разве плохо быть вместе со своими? Говорили только Буллет и Хорхе. Демон ждал. — Дилеры, рэкетиры, гангстеры мне не «свои». «Сиксы» все так же болтали, но поглядывали в их сторону все чаще. Анчови пригнулся сильнее и загребал ложкой вдвое чаще, торопясь наесться прежде, чем что-либо грянет. — Если б Херонимо был здесь, он бы велел научить тебя уважению... — Но его здесь нет. Демон усмехнулся и наконец заговорил. — Что ж. Бегай сам по себе, одинокий волк. Раз уж тебе больше нравится быть подстилкой Морелли. Контакт дерьма с вентилятором случился на считаные секунды раньше, чем кулак Гильермо встретился с челюстью Демона. Анчови успел отпрыгнуть с дороги, полетели подносы, все смешалось в клубок рук. Драку почти моментально разняли, но охранник решил добавить всем по хребту, захлебываясь лаем ругательств. Недавно работал, выслуживался. В карцер потащили обоих: и Демона, и Гильермо. Металлическая дверь лягнула за спиной, через узкое окошко расстегнули наручники. Еще некоторое время слышалась возня, хлопали двери, переговаривались охранники, потом все стихло. Сердце вернулось в обычный ритм, дыхание успокоилось. Это ведь должно было случиться рано или поздно. Он прекрасно знал, на что идет, когда прыгнул в койку к Морелли. На что надеялся? Что всем будет пофиг? Что никто ничего не скажет ему, не воспользуется поводом позубоскалить? У всего есть цена, он заплатил ее и теперь, возможно, злые языки поостерегутся соваться куда не надо. Гильермо осмотрелся. Та же камера или другая? Как и различить... Он посмотрел на лампу, как будто надеялся увидеть бабочку-монарха, как в прошлый раз, но бабочки не было; не было никого, ничего, только голые стены и неровные четырехугольники света на полу. Гильермо со вздохом присел на пол. Ночь будет долгой. Он не знал, как долго сидел, прислонившись к холодному бетону, прежде чем тишину оживил скрежет ключа в замке. Тяжелая дверь отворилась, охранница, здоровенная и плечистая, как борец, мельком оглядела камеру, и Гильермо успел удивиться — проверяет? Почему бы просто не заглянуть в окошко? Потом она посторонилась, и на пороге показался Морелли с одеялом под мышкой. — Пижамная вечеринка, — объявил он. Гильермо встал, скрестил руки на груди. Что ж, все лучше, чем пытаться спать на холодном полу. — Заберу тебя отсюда перед концом смены, — сказала охранница, — и чтоб без фокусов тут, понятно? Мне не упало после ночи еще сидеть рапорт писать, почему после моего дежурства кто-то в морге или в больнице. Любитесь тихо. На этаже дежурит Брэд, я предупрежу его, чтоб не мешал. Дверь захлопнулась, громыхнул замок, и их оставили наедине. — Обязательно всем рассказывать? — спросил Гильермо, не особенно надеясь на ответ, и Морелли предсказуемо не отреагировал. — Никогда еще не был в карцере. Ну и дыра, — хмыкнул он, оглядев маленькое помещение, — у меня шкаф и то больше. Гильермо пожал плечами. — Да уж, не Ritz. — А стоит столько же. Надеюсь, тебя хватит хоть на полночи, жаль будет выкинуть такие деньги. — Ты еще не срешься под себя с такими аппетитами? — Пфф. Детка, если моя задница выдержала два члена сразу на Ибице, то твои вполне себе скромные габариты... — Нахуй тебя. — ...выдержит без проблем, и да, давай, за тем и собрались. Он бросил одеяло на пол, и в четыре руки они быстро и слаженно его расстелили. Морелли времени не терял: избавился от одежды, зашвырнув тряпки по разным углам, и уселся на одеяле, будто вокруг был не сырой бетон, а пляжный песочек. Гильермо хмыкнул и потянул с плеча комбинезон. Сразу так сразу. — Что тебе сказал этот придурок? Ну, тот, которого ты пытался размазать по стенке. — Как ты думаешь, Морелли? — огрызнулся Гильермо со всей язвительностью, на которую был способен в момент, когда чужие руки помогали ему снять трусы. Джуниор невозмутимо взял его за яйца, взвешивая в горсти, как будто выбирал фрукты на залитом солнцем восточном базаре. — Ты, кажется, собирался называть меня иначе. Спорить с человеком, держащим в кулаке твои яйца — не слишком дальновидно, а кроме того, Гильермо действительно предпочитал племяннику дона того парня, в которого Джуниор превращался на его члене. — Джей. Джуниор довольно ухмыльнулся, облизнул нижнюю губу, на ней еще чернела корка в том месте, где от удара Гильермо треснула тонкая кожа, а возле рта набухла свежая синеватая гематома. На мгновение показалось, что этот язык вот-вот высунется снова и пройдется вверх по яйцам, по члену, мокрый и жадный, нырнет в мягкие складки крайней плоти, как шмель в цветок. Гильермо сглотнул. Его член дрогнул и будто ожил, бесстыдно оголяя головку. «Морелли ни перед кем не встает на колени», — так, кажется, говорил этот maricón — тогда, в душе. Даже жаль. Гильермо, пожалуй, согласился бы посмотреть, как выглядел бы член у него во рту. Сам Джуниор был обрезан, как почти любой белый американец не латинских корней, и оттого сейчас, в полувставшем состоянии, его член казался... меньше. Временная иллюзия, — Гильермо уже успел рассмотреть, что они были в той же весовой категории. Он опустился на одеяло рядом с Джуниором, позволил взять себя за руку — и едва не отдернулся, когда тот прижал его ладонь к паху. Бросило в жар. Чужой член на ладони ощущался ярко, будто ядовитая змея или раскаленная головня, что-то, что держать ни в коем случае нельзя, но Гильермо не спешил убирать руку. Под пальцами бился пульс, Джей молчал, его дыхание легонько касалось голого плеча, и это нежное хотелось продлить, потому что стоило хоть одному из них раскрыть рот, как все немедленно слетало с рельсов. Гильермо провел ладонью вниз по чужому стволу и накрыл подобравшиеся яйца, чувствуя, как стягивается под рукой подвижная кожа. Кончики пальцев ощутили скользкое, и Гильермо позволил им бездумно исследовать местечко за мошонкой, оттягивая ее назад. В ухо жарко дохнули. Нравится? Пальцы нащупали проход, надавили и легко провалились в жадное и горячее, аж дух захватило. Перед глазами очень живо нарисовалась картина, на которой Джей растягивал и смазывал себя, опираясь коленом о койку в камере, готовил задницу, прежде чем прийти сюда. Будет охуенно. Как тогда, в душевой, но лучше, без спешки, без страха. Джей придвинулся очень близко, его лицо, его губы, и наверное, целовать парня — совсем не так, как девушку, можно было проверить, всего лишь податься навстречу, но Гильермо отвернулся. Это было бы слишком... по-настоящему. Более «слишком», чем его пальцы по вторую фалангу в мужском анусе. — Проститутки не целуются? — съязвил Джуниор в своей обычной манере, и морок рассеялся. — Тебе лучше знать, — огрызнулся Гильермо, отнимая руку и отодвигаясь. Джуниор подтолкнул, укладывая на спину, потом перекинул через него ногу, усаживаясь сверху. — Ты что, думаешь, я когда-нибудь снимал блядей? Ты меня вообще видел? — Джуниор обрисовал в воздухе раму вокруг своего воображаемого портрета. — Меня самого пытались снять не раз... Это пипец смешно — сказать дутому альфа-самцу, как меня зовут, когда он меня уже натянул. Я еще не встретил ни одного, который смог бы после этого достойно продолжить. Что-то в его тоне не вязалось с «пипец смешно», но Гильермо не стал комментировать. Джуниор приподнял задницу, ухватил Гильермо за член, направляя, и разом насадился на добрую треть. — Ебаный в рот! Полегче, — прошипел Гильермо, и Джуниор, разумеется, только фыркнул на это. Сколько ж членов перебывало в его ненасытной заднице... Сколько мужчин драло его по туалетам клубов, в подсобках, в грошовых мотелях, за мусорными баками в узеньких тупиках... Почему-то воображение отказывалось представлять Джея на простынях из египетского хлопка или что там застилают в хороших гостиницах, в дорогих домах. В каком-нибудь клоповнике с матрасом на полу — запросто, живо и с энтузиазмом: загнутого жопой кверху, лицом в матрас... Он смотрелся бы так гармоничнее, чем сверху, хотя наблюдать, как он приподнимается, выпуская почти до конца, а потом опускается, принимая все больше, было охуенно. Джей изогнулся вбок, одной рукой опираясь на пол, другой дроча себе, и с каждым движением бедер прорисовывался рельеф пресса под кожей живота, перечеркнутого внизу линией коротких волос. На воле он брил, должно быть, а теперь они отрастали. Гильермо представил его с электробритвой в руке, раскоряченного, выбривающего себе яйца, лобок, расселину между ягодицами. Электробритва гудит и дрожит, как вибратор, кружит возле ануса... — Готов поспорить, что у тебя куча секс-игрушек, — пробормотал он, ероша большими пальцами поросль у Джея на лобке. Ладони удобно ложились ему на талию. — За решеткой — всего одна: говорящий дилдо. — Губа зажила уже? — спросил Гильермо с нажимом, хмурясь. Вот мудак, это надо уметь — парой слов вышибить из душевного равновесия. Джуниор демонстративно облизал губы, наклонился вперед, оперся ему на грудь. — Можешь сколько угодно дуться и распускать кулаки, но тебе нравится быть моей игрушкой, ты это знаешь и я это знаю. Своей женушке рассказывай, какой ты натуральный натурал, а я не слепой, я вижу, что у тебя на меня встает с порога. Стремительно выбросив вверх руку, Гильермо схватил его за горло. — Ничего ты не знаешь! — Я еще думал, вот будет развлечение — смотреть, как ты надрачиваешь полчаса, пытаясь оживить пациента, а ты возбуждаешься быстрее, чем выпрыгиваешь из трусов, — выдавил Джуниор, хрипя и сипя. Едва не скрежеща зубами, Гильермо придушил его сильнее, перекатился, опрокидывая Джуниора на спину, и навалился сверху. Тот вильнул задом, возвращая на место — внутрь — его член, и ухмылялся, пока не начал задыхаться. Даже тогда, побагровевший, он не столько сопротивлялся, сколько ерзал, стискивал словно тисками член Гильермо и отчаянно дрочил свой. Упрямый ублюдок. Гильермо выпустил его, подхватил под колени и перегнул пополам. Трахнуть этого придурка хотелось больше, чем убить. — О да детка, — прохрипел Джей, кончая себе на грудь, и через десяток судорожных, слишком похожих на удары фрикций Гильермо его догнал. После он вернулся на одеяло, пытаясь успокоить бешеный пульс. С Джеем каждый долбаный раз выбивало предохранители, как будто Гильермо никогда раньше не встречал людей с талантом доводить окружающих. Джей валялся рядом, раскинувшись, как морская звезда. Дотянулся до ближайшей тряпки, неизвестно чьей из них, лениво обтерся, потом устроился головой у Гильермо на животе. — Ты правда трахался сразу с двумя? — спросил Гильермо, справедливо посчитав свою вспышку прощенной. — Я был такой обдолбанный, что помню смутно. — Голос у него был будто заржавленный, и Гильермо почувствовал укол совести. — Впрочем, для меня это обычное состояние. В свой самый первый раз я ужрался для храбрости джином и тоже все интересное пропустил. С репетитором по алгебре, в дядином любимом кресле в гостиной. А ты? — С моей будущей женой на заднем сидении дедова Доджа. Нам было по пятнадцать. — О детка, ты еще скажи, что весь твой сексуальный опыт — это твоя жена и я, — Джей перевернулся на бок, облокотился Гильермо на грудь. Можно ли было назвать изнасилование частью его «сексуального опыта»? Можно ли было не учитывать этого совсем, если двое суток подряд с его телом совершали то, что должно быть интимным актом доверия другому человеку? То, что произошло, изменило Гильермо и то, как он воспринимал секс, себя, свое тело. Он не мог игнорировать это, как бы ни хотелось. — Нет. — Гильермо Дорада! — притворно ахнул Джей, — Ты не похож на человека, который станет гулять от жены налево... У тебя реально была цыпочка на стороне? Нет, погоди — парень?! — Слушай, будь как Эльза, а? Отпусти и забудь! Злиться не хотелось, он чувствовал себя пустым. На его счастье, Джей зацепился за его слова так, что даже сел, и с чувством, активно жестикулируя обеими руками, сказал: — Дай-ка я уложу это в голове: татуированный мачо в шрамах, в тюрьме за убийство, цитирует «Холодное сердце»?! Гильермо пожал плечами: — У меня пятилетняя дочь, я знаю всех диснеевских принцесс и четыре способа заплетать косички, а вот у тебя какое оправдание? Туше! Джея слегка перекосило. — Эта песня еще пару лет назад звучала из каждого утюга! — И ты подпевал каждый раз, когда слышал, maricón, — осклабившись, Гильермо растрепал ему волосы, тот выглядел так, будто вот-вот зашипит на него за такие вольности, как помоечный кот. — Но компренде, придурок! — Если ты мне скажешь, как по-итальянски называют пидарасов, я буду говорить понятнее. Вспотевшая во время секса кожа давно остыла, стало прохладнее, и Джей вытянулся под боком, прижимаясь всем телом в поисках тепла. — Я не говорю ни по-итальянски, ни по-сицилийски, все, что я знаю, это «доброе утро, добрый вечер, я тебя люблю, пожалуйста, спасибо, до свидания», — сказал он и забросил ногу на Гильермо. — Неплохой набор. На родине не пропадешь. — Моя родина здесь, придурок. Прадед перебрался в Штаты еще до Сухого закона, он был из тех гангстеров, которые грабили банки с автоматами. Все это давно поросло мхом. Мама и дядя Нико учили итальянский, но между собой уже говорили на английском. — А твой отец? Джей дернул плечом. — Я не знаю даже, как его зовут. Мамочка нагуляла где-то, меня воспитывал дядя Нико, если это можно назвать воспитанием. — Меня растили родители матери. — Да у нас тут никак клуб ублюдков? В индийском кино мы бы оказались братьями. Сверим родинки на жопе? — Гатспил — такая дыра, что туда не заглядывают даже те, кто там родился, если им повезло выбраться. Мой папаша был из местной шпаны. Сомневаюсь, что в девяностые чистенькая хорошо одетая мисс Морелли рискнула бы сунуть туда даже нос. Джей рассмеялся. — Что ж, тем лучше, потому что инцест — то немногое, что вызывает у меня рвотный рефлекс. — Ты даешь мне в руки козырные карты. — Ебись конем, Ги! — Ебля с конями не вызывает у тебя рвотного рефлекса? Веки налились свинцовой тяжестью, и Гильермо позволил себе прикрыть глаза. Кажется, он отключился; разбудил его непонятный звук, выдернув из забытья. Сколько прошло времени — он не понял: может, четверть часа, может, полночи. В карцере ничего не менялось: тусклый свет, железная дверь, бетонные стены. Джей у него на груди. Возможно, звук ему померещился. Однако Джей тоже не спал. Звук повторился: отголосок крика из коридора, они оба насторожились и, не сговариваясь, встали. Гильермо подошел к двери, приник к неплотно задвинутому нижнему окошку, тому, через которое застегивали наручники, прежде чем выпустить заключенного. Сквозь узкую щель ничего толком не было видно, только свет пробивался через распахнутую дверь какой-то из камер. — Что там за инфернальный свиноеб? — спросил Джей, присаживаясь рядом. — Здесь вечно какая-то хуета творится. В прошлый раз одна моя знакомая дрэг-квин разговаривала с бабочкой. Будто бы это дух ее покойного бойфренда. Гильермо уступил ему окошко, но Джей, едва убедившись, что смотреть особо не на что, поспешил вернуться на одеяло. Гильермо видел, как он поджимает пальцы от холода. — Иди сюда, все равно ничего не видно. За тобой не придут, пока я здесь, а уж если кто-то решится прийти за мной, то мы оба с тобой не доживем до утра, так что нечего тратить время зря. Было понятно, как он предпочитает скоротать ночь. Гребаный нимфо. Сев рядом с ним, Гильермо взял его ступню в ладони, согревая. Жест вышел интимным, и внутри всколыхнулось то странное, опасное, как совсем недавно — от ощущения чужого члена в руке. Всю свою сознательную жизнь Гильермо старался избегать тактильного контакта с мужчинами, и теперь от такой малости пробирала дрожь. В латинской части Гатспила не чурались объятий и поцелуев с близкими друзьями, но культурные нормы вколачивали прикосновения в жесткие рамки. Негласные законы регламентировали длительность контакта и его уместность. Согревать в ладонях ступни он не стал бы даже hermano. — Эй, мучачо, — сказал Джей таким тоном, что стало ясно: момент близости прошиб и его тоже, поэтому теперь срочно нужно отдалить себя от этого, настоящего, и перевести все в плоскость дурацких шуток и обмена колкостями. — Мы трахаться будем или как? — Я тебе что, автомат? — Только деньги на ветер. И что с тобой делать теперь... Знал бы, что ты однозарядный, попросил бы Мэгги подождать пару минут и спал бы в камере уже. Или, может, ее сиськи вдохновили бы тебя на второй раунд? У твоей жены большие? Опасное внутри начало рассасываться, уступая место тому, что быстро закипало, хотя Гильермо уже начинал понимать правила этой игры. — Хочешь, чтоб стоял — можешь пососать, — сказал он великодушно. — Сам себе соси, придурок, — фыркнул уже не просто Джей, а совершенно очевидно Джей Морелли, и Гильермо закончил за него: — Морелли не встает на колени, я помню. Джей осклабился и подобрался к нему вплотную, тесня грудью, как петух на боях. Не поймешь, агрессия ли, прелюдия... Рука, игриво потеребившая яйца, намекала на второе. Язык тела — на первое. Чужое лицо было так близко — вот-вот встретятся губы, пересохшие от разделенного с другим дыхания, но ни один, ни другой не подавались вперед, держа эту последнюю дистанцию в полдюйма. Гильермо просунул руку между их телами, стал подрачивать еще вялый член, потом подтолкнул Джея в плечо, и тот понял без слов: встал в позицию. На колени Морелли не вставал, а вот в коленно-локтевую, по-видимому, убеждения не мешали. Впрочем, он скоро растекся по полу, распластался в немыслимую позу — стоило только утрамбовать в него еще не вполне послушную плоть. Если б это не было третьим разом за день и вторым за последние... сколько? Час, два, четверть часа? Вряд ли получилось бы вставить с такой эрекцией, но растраханная дырка раскрывалась легко и с готовностью. Член был слишком чувствительным, натертым, и Гильермо не столько двигал его туда-сюда, сколько таранил тазом чужую задницу, чувствуя, как мягко шлепают друг о друга их яйца. — Ты еще спой мне колыбельную, детка, я так точно засну, — проворчал Джей. — Струя душа и то имеет больше упругости. Гильермо с выражением послал его к дьяволу и навалился сверху, придавливая своим весом. Вблизи было видно, как Джей комкает одеяло пальцами — на этот раз без колец. Вжимается лицом в пол и задницей — в Гильермо, пытается остаться на плаву, не растворяться в ощущениях. — Гребаный импотент, — прохрипел Джей из-под него, и Гильермо легонько, рассчитывая силы, приложил его лицом об пол. — Сука. Напоминаешь мне сваренные спагетти. — Ну, это ты тут специалист, — буркнул Гильермо ему в ухо и убрал руки подальше от соблазна: на его упругую задницу. Дело пошло пободрей. Джей пытался еще что-то говорить, но быстро сдался, заткнулся и только мычал. Цеплялся за волосы Гильермо одной рукой и мял его бедро другой. Да что там — практически лапал за жопу. Член уже не падал, но кончать явно не светило, впрочем, думать стоило не о своем оргазме. Запыхавшись, весь взмокший, Гильермо повернул набок конструкцию из двух тел, и Джей со стоном прижался к нему, будто боясь малейшего зазора между ними. — Помоги мне, — шепнул он, ухватил Гильермо за руку и положил ее себе на член. — Нахуй тебя, — ответил Гильермо нетвердо. Член лежал в ладони удобно, как свой. — Пожалуйста, детка, помоги мне, — пробормотал Джей, подаваясь то в руку, то на член, — пожалуйста, Ги... Гильермо не торопился с отказом. Сжал кулак, как на своем — и тут же пожалел об этом: — Давай, вот так, тебе же нравится, — простонал Джей. ¡Coño! Из мгновения искренности придурка вынесло стремительной торпедой и явно понесло бы дальше — в привычное уебанство — но Гильермо просунул свободную руку ему под шею, пока сгиб локтя не лег на кадык, и почти нежно прижал к себе. Придушенный Джей заткнулся, задергался, член его набух еще сильней, и Гильермо провел рукой по стволу, как завороженный. Такой... уязвимый. Живой. Стиснуть покрепче — и жизнь вытечет по капле. Взгляд, которым Джей Морелли смотрел на него уже после того, как кончил и отдышался, стоил всех его дурацких подначек.