Староста, который хотел достичь власти

На прием Амбридж разоделась в пух и прах. На ней было розовое платье, кажется, довольно неудобное и немного более открытое на плечах, чем было бы обычно для женщины ее возраста. Она лучезарно улыбалась и держала меня под руку, я говорил ей комплименты. Сборище было самое блестящее. Все пожиратели смерти и почти все священные двадцать восемь. Темного Лорда на вечере не было, хотя, вероятно, его должны были бы пригласить, никто, впрочем, не выглядел слишком расстроенным. Я немного прошелся по залу, разглядывая гостей, а потом заметил Долохова за столом для игры в карты, остановился немного поодаль, ожидая, пока они закончат партию. Долохов сидел, привольно расположившись в кресле, между пальцами у него была зажата сигарета. Он не столько затягивался, сколько поводил ей в воздухе, так что каждый его жест сопровождался полупрозрачным шлейфом из дыма. Магические карты были у него в другой руке, и он изредка бросал ленивый взгляд на них, не особенно заботясь о выигрышах и проигрышах. За столом с ним сидели Родольфус Лестрейндж, Нейтан Перегрин и еще один удивительно высокий человек, в котором я узнал Альберта Ранкорна. — Не делайте вид, что это какая-то новая идея. Власть небольшой группы лучших людей еще Платон ставил над этой, так называемой, демократией. Долохов говорил спокойно, почти безразлично, половинчато, точно так же, как смотрел в свои карты, но тем не менее, Перегрин был видимо раздражен, а Ранкорн слушал с упоением и то и дело кивал. — И знаете мне не нужно аппелировать к авторитету, чтобы это доказать. Это все имеет очень примитивную материалистическую причину. Возьмем варваров. У них все были равны и никакой совершенно высокой культуры. Потому что каждый человек должен был заниматься тяжелым трудом от заката до рассвета и не имел возможности преуспеть в тонких материях. В то же время, в тираническом государстве Древнего Египта, часть людей оказывалась освобождена от труда. Они могли посвятить себя ремеслам и магии. Эти люди и создали всю эту невероятную культуру, которой мы, господа, восхищаемся и по сей день. Вот и получается. Разделите все на всех — и останетесь в беспросветном застое и варварстве. С каждым новым его словом Перегрин все более кривился. — Но необходимость законов вы, я думаю, не отрицаете? — желчно спросил он. Долохов лениво посмотрел на него, как бы жалея, что тот ничего не понял из его предыдущих объяснений и говорил опять о чем-то своем, и немного помедлил перед тем как отвечать. — Законы, мистер Перегрин, это, прежде всего, способ сохранить легитимность. Так же, как и религия. Так что, разумеется, я очень люблю законы. — Получается по-вашему, доверие людей к Визенгамоту все-таки важно, — произнес Перегрин и, довольно усмехнувшись, посмотрел в свои карты. — Разумеется, — протянул Долохов, положив на стол несколько золотых монет. — Поверьте мне, постоянно запугивать большое количество людей очень дорого. Лестрейндж хмыкнул и тоже выложил одну из своих карт. Он, кажется, был единственным, кто заботился только об игре. — А зачем тогда преследовать магловских выродков? Разве это не бесполезная трата средств? — поинтересовался Перегрин. — Или это положено из чисто романтических побуждений? — Я думаю, господин Яксли мог бы представить все в ином свете, — с усмешкой заметил Долохов. — Именно так, — поспешил вставить Ранкорн. — Мы получаем довольно много с каждого обвиненного. Хотя, знаете, не настолько много, как хотелось бы. Долохов лениво взглянул на него, тот воспринял это как приглашение говорить дальше. — Я начал расследование, — важно сказал он. — Некий человек по имени Крессвелл… Мне показалось, что мое сердце пропустило пару ударов. — Значит все-таки есть выгода? — с некоторым ядом перебил Ранкорна Перегрин. — Очень рад слышать. Тогда, может быть, тем важнее сохранить возможность… В этот момент Лестрейндж с хлопком выложил на стол несколько карт сразу и, победоносно окинув взглядом всех прочих, придвинул к себе лежавшие на столе галеоны. — Вы хороший игрок, Лестрейндж, — заметил Долохов, складывая карты и поднеся сигарету к губам. Лестрейндж, видимо польщенный, аккуратно разложил выигранные монеты и принялся заново тасовать колоду. — Вы не против, если я присоединюсь? — спросил я, подходя к столу. — Мистер Уизли, — заметил Перегрин с легким холодком. — Не знал, что вы тоже здесь. — Мадам заместитель министра была так добра, что позволила мне сопровождать ее. — Минимальная ставка пять галеонов, — бросил Лестрейндж, с сосредоточенностью перекладывая карты. — А вы, значит, пользуетесь расположением у Долорес? — усмехнулся Долохов. — Мне выпала честь работать под ее началом еще в администрации Фаджа. Лестрейндж тем временем сдал карты и громко объявил свою первую ставку. Он, кажется, был не слишком рад тому, что остальные то и дело отвлекаются на разговоры вместо того, чтобы играть. — Правильно я понимаю, что вы всего лишь помощник министра? — с пренебрежением спросил Ранкорн. — Я на своем месте, — отозвался я. Ранкорн презрительно хмыкнул. — Мистер Уизли излишне скромен, — неожиданно сказал Перегрин, уставившись на меня своими круглыми птичьими глазами. — Именно он удерживает Толстоватого под заклятием Империус. Долохов взглянул на меня и усмехнулся. По спине у меня пробежал холодок. Теперь он знал. — И много вам позволяют решать? — явно озлившись, спросил Ранкорн. Я окинул его непонимающим взглядом. Он же не предполагал, что я стану доказывать будто имею свой собственный вес в присутствии Долохова, Лестрейнджа, Перегрина и когда где-то рядом были Яксли и Амбридж? Конечно, у меня не было никакого веса. — Вы всего лишь на посылках, — злорадно улыбаясь, сказал Ранкорн. — Конечно, — сказал я, все еще непонимающе смотря на него. Долохов снова едва заметно усмехнулся, как будто я оказался не так глуп, как ему казалось. — Я знаю вашу семью, мистер Уизли, — заметил он, аккуратно стряхивая пепел с сигареты. — Мне случилось убить двоих ваших родственников. За мгновение у меня в голове пронеслось много мыслей: о том, что это была попытка выяснить, как я отреагирую, когда начнется процесс против моего отца, о том, что теперь достаточно любого повода, чтобы обвинить в неблагонадежности, и о том, что сказать будто это неважно было все равно что прилюдно поклониться Долохову. — Это была ошибка, — проговорил я, положив на стол несколько карт. Перегрин посмотрел на меня с легким интересом. — Нет, мистер Уизли, — заметил Долохов. — Так полагается поступать со всеми предателями крови. — И все-таки это была ошибка, — сказал я, уставившись на него. Долохов насмешливо прищурился. — Вы разделяете маглолюбские воззрения? — вмешался Ранкорн. Я ничего не ответил. Лестрейндж выложил несколько карт, торжествующе улыбнулся и снова пододвинул банк к себе. — Это предстоит проверить, не так ли? — усмехнулся Долохов. — Кто и какие взгляды разделяет. — Именно, — отозвался я, все еще не сводя с него взгляда. — Порой даже в самых прославленных семьях, могут найтись сторонники Дамблдора. Мое сердце часто билось. Хотя Амбридж и была права, советуя мне закончить столкновение до того, как оно начнется, но теперь, кажется, избежать его было нельзя. И я соврал бы, если бы сказал, что точно знаю, что собираюсь теперь делать. — Кого вы имеете в виду, мистер Уизли? — поинтересовался Перегрин, кажется, заинтересовавшись. — Прошу прощения, но этого, к сожалению, я раскрыть не могу, — отозвался я. Долохов снова усмехнулся. Он, конечно, понял, что я говорил о его племяннице, Клавдии Долоховой.