Сыворотка

Наутро подстегнутая кошкиной сывороткой уверенность никуда не делась… Это было первое, что ощутил Дик, просыпаясь в переплетенье конечностей своего эра, открывая глаза и натыкаясь на синий, полный ожидания и затаенного волнения взгляд. — Доброе утро, Ричард… — И вам тоже, монсеньор… Глаза Ричарда поспешно зажмурились, а щеки загорелись. Сыворотка перестала действовать уже давно, и теперь держать язык за зубами было удивительно просто. Можно было сначала обдумать каждое слово, взвесить, оценить и лишь потом… Стой, куда?! Крепкое объятие в один миг распалось. Рокэ поспешил убрать руки. И это было… Дик распахнул глаза. Лицо Рокэ сделалось совершенно нечитаемым. — Доброе, монсеньор, — поспешил исправить ситуацию Дикон, и, притворяясь самому себе, что сыворотка еще работает, сипло, но со всей невозможной для себя ещё вчерашнего уверенностью, добавил: — руки на место верните. Алва замер. Смотрел несколько мучительно долгих секунд очень внимательно, а потом чуть заметно усмехнулся и снова обнял, прижимая Ричарда к себе. Вздох… Другой… Дикон вслушивался в зашедшееся словно галопом сердце маршала, внутри себя удивляясь пониманию, что Рокэ может так по-человечески волноваться. Этот невозможный и неотразимый человек волновался из-за того, что его хлебнувший вчера странного питья оруженосец вдруг передумает и возьмет назад все вырванные накануне непонятным колдовством слова, пойдет на попятную… Такое бывает? Ричард улыбнулся и, длинно выдохнув, уткнулся носом в плечо маршала, убеждая того, что поводов для сомнений нет. Не передумает ваш юноша, эр Рокэ. Только не после всего, что произошло этой ночью. Столько нежности и страсти Окделл не получал за всю свою уже довольно длинную жизнь, а подобным не разбрасываются — такое берегут, вцепившись обеими руками… Не удержавшись, поддавшись похожей на порыв ветра нежности, Ричард прижался губами к соленой коже маршала, целуя. Тут даже слов не нужно, все и так понятно. Доброе утро, монсеньор… Наверное, самое доброе за всю жизнь Дикона. Рокэ, не проронив ни слова, лишь еще сильнее сцепил руки, едва различимо облегченно вздыхая. Дик рассеянно поводил глазами, натыкаясь на зашторенное окно хозяйской спальни. Сквозь тяжелые темно-синие гардины пробивался солнечный свет. Как давно маршал проснулся? Сколько вот так лежал неподвижно, ожидая пробуждения своего относящегося к отряду почтенных сов оруженосца? Переживал? — Ничего не изменилось, — пробормотал Дик, вжимаясь в горячее тело маршала, — вот только… не отхлебни я вчера из той склянки, ни в жизни бы не признался. — Стало быть, — Рокэ улыбнулся, — мы оба должны быть признательны твоему маленькому оборванцу. Выходит, сыворотка эта вещь исключительно полезная… — Выходит, так… — вздохнул Дик, закидывая ногу на бедро Рокэ, прижимаясь к нему пахом, демонстрируя заново вспыхнувшее возбуждение и с восторгом ощущая, как по телу маршала пробегает дрожь, — мне бы никогда не хватило смелости признаться без посторонней помощи. Умирал бы, но рта не открыл… — Не нужно говорить о смерти, Рикардо… — шепнул Алва, перед тем как снова поцеловать своего юношу, — только о любви, и отныне только правду… P.S. — Хуан, попробуй, тебе не кажется, что вкус этого шадди отдает кислым? — произнес Рокэ, протягивая домоуправляющему свою утреннюю чашку. Дикон, сидя напротив, с любопытством наблюдал за действиями своего эра, а теперь еще и любимого. Он-то, в отличие от настороженного и откровенно удивленного Суавеса, знал, что Рокэ в эту самую чашку капнул несколько безвкусных капель из пузырька Ричарда. Зачем? Да кто ж его Рокэ знает… Хотя, глядя на веселый блеск синих глаз маршала, Дик вполне мог допустить, что из чистого баловства. Хуан аккуратно принял чашку, и, еще раз покосившись на своего соберано, осторожно попробовал напиток. Задумался… Пожевал губами, качнул седеющей головой: — Ничего не чувствую, обычный шадди… — Привкус есть, — настаивал Рокэ, — выпей больше. — Вы полагаете… — Суавес побледнел, — что это… Я лично проверяю все, что подается к вашему столу! — Вот потому я и прошу тебя выпить это, — настаивал Рокэ с мягким нажимом. Сверкнув черными глазами, оскорбленный до самой глубины своей кэналлийской души, Суавес выпил все шадди до самого дна… Облизал губы и… — Ну? — поинтересовался Рокэ. Дик даже дыхание затаил, ожидая, что же теперь произойдет, и отчасти жалея Хуана. Рокэ мог бы иметь больше такта и проводить подобные эксперименты один на один, без свидетелей. Хуан вдруг поменялся в лице и грозным тоном, переходя на свой родной язык, которого Ричард до сих пор не разумел, выдал гневную тираду. Как отрезал. Алва изменился в лице, глаза его расширились и по величине могли составить соперничество блюдцам, стоящим на столе. — Что он говорит? — не выдержал Дик, когда поток грозных слов Суавеса иссяк. — Говорю, — теперь сердитый взгляд воткнулся в Окделла, а кэналлийское наречие сменилось на талиг, — что вас на пару высечь надобно за подобные шутки. Портки спустить да по голым задницам герцогским, да вымоченными в соли розгами. Обоих. Ишь, что удумали! И я сейчас не про ваши кувыркания в спальне бесстыдные — то ваше личное дело, пусть даже весь особняк слышал, как соберано вставлял всю ночь своему юноше бестолковому, к тому все и шло, это все знали. Кончита вон даже прослезилась на радостях, что у малыша Росио, наконец, кишка окрепла нагнуть надорскую невинность и выдрать его как следует, мол, угомонится, наконец, мальчик, на людей бросаться перестанет. Нет, я сейчас не о том, конечно. Я о подозрениях ваших. Да о той дряни, что вы в шадди этот кошкин налили. Я ж вашей семье столько лет верой и правдой служил, а вы со мной так! И не надо на меня так смотреть, соберано. Знал бы господин Алваро, мир душе его, он бы не поглядел, что Первый маршал, самолично выпорол бы. — Хуан… — произнес, наконец, Рокэ. — Я ж почти шестьдесят лет как Хуан! — Суавес страшно вращал глазами, и Ричарду показалось, что в отличие от Гонсало, домоуправляющий прекрасно понимал, что за напасть с ним приключилось. Тот не замедлил это подозрение подтвердить, спросив: — Сколько эта дрянь на меня будет действовать?! — Час, — пискнул бордовый до корней волос и сделавшийся под стать фамильному цвету Дикон. В ушах у него все еще стояли слова Суавеса о том, что весь особняк слышал, как Рокэ его… Создатель… это как же теперь…. — Святая Октавия! — в тон мыслям Ричарда взвыл Хуан, — это ж как мне теперь в таком вот виде на глаза Кончите показаться?! Да если ж я ляпну чего… это ж прямая дорога до самого Лабиринта! — Мне, значит, ляпать, можно было? — фыркнул маршал, который, похоже, начал приходить в себя. — Так то ж вы, соберано, — все еще злился на хозяина Хуан, — а то Кончита — твари Лабиринта по сравнению с этой женщиной сущие котята. Вы уж не обессудьте, но я на сегодня беру выходной, побегу в погреба, вроде как с ревизией. Когда за Хуаном захлопнулась дверь, в столовой некоторое время сохранялось молчание, а потом Дик не выдержал и прыснул. — Что?! — покосился на него маршал, покручивая в руках оставленную Хуаном чашку из-под правдивого шадди. — Никогда бы не подумал, — еле смог произнести сквозь смех Ричард, — что самый страшный человек в вашем доме, которого до ужаса боится даже Хуан, это… Кончита. Сказать кому… — Только посмей! — рыкнул Рокэ полушутливо. — Ну… — Дик почти успокоился, но было все ещё смешно, — вдруг кто-нибудь мне капнет в стакан с тыквенным соком несколько капель этой самой сыворотки… — Тыквенным соком? — Рокэ смешно наморщил нос… — это ж где такую гадость подают? — В доме эра Августа, например, — произнес невинным тоном Ричард, наконец переставший мучиться сомнениями и после всего произошедшего окончательно определившийся с тем, на чьей он стороне, чему немало способствовало признание Рокэ об отношениях с Приддом и рассказ о гибели Эгмонта, — когда у господина кансильера обостряется приступ гастрита… — Вот как? — Маршал поднялся со своего места и с хищным видом навис над сидящим за столом оруженосцем. — В таком случае, на правах не только твоего эра, но и… — в губы Дикона, словно напоминая, впились горячие, пахнущие шадди губы Рокэ, заставляя голову кружиться, а душу трепетать от лучистого и ясного как летнее небо счастья. Насладившись поцелуем, выпив юного насмешника до потери дыхания, Рокэ, лениво поглаживая скулу осоловевшего Ричарда, хрипло закончил свою мысль,: — … но и любовника, запрещаю тебе появляться на пороге этого старого больного интригана. И чтобы больше никакого тыквенного сока! И прочих не внушающих доверия, а зачастую опасных напитков!