Уже поздно исправляться.

Первое, что Гилберт отмечает, увидев Америку – это его бледность. Даже странно видеть американца без его бесконечного загара, зная, как ему нравится быть в Калифорнии. Затем пруссак видит мешки под глазами, свидетельствующие о плохом сне. Впрочем, здесь они с Данией выглядят похоже. Кажется, датчанин тоже не высыпается. - Альфред! – приветствует Пруссия, ярко улыбаясь другу. Тот отвечает растерянной улыбкой и коротким кивком. Когда Гилберт тянется, чтобы обнять его, Альфред отходит. В груди Байльшмидта немного щемит, но он понимающе кивает и убирает руки в карманы. - Вы, ребята, наверняка голодны? – спрашивает он, не поддаваясь порыву сразу же начать засыпать прилетевших вопросами. - Так говоришь, будто мы к тебе прилетели, - смеётся Хенрик. Пруссия проглатывает шутку про то, что, технически, его тоже можно считать хозяином датских земель, и лишь усмехается. - Я успел узнать где ближайший Макдональдс, пока ждал вас. Стоп! – пруссак склоняется на уровень переноски и широко ухмыляется, заметив там кота. – Кто это? - Это Бета, - подаёт голос Альфред. Хенрик незаметно выдыхает, а Пруссия активно кивает. – Мой кот. - Неужели ты созрел для домашних животных? – спрашивает Гилберт, в последний момент останавливая себя от лишних касаний. – Уверен, Зонне будет рад познакомиться. Однажды. - Мы обязательно приедем. По улыбке Джонса понятно, что он вовсе не уверен в этом, но пруссак делает вид, что не замечает. Последующие несколько часов в кафе Гилберт разговаривает с Хенриком, а Америка едва ли вставляет несколько фраз. Пруссаку непривычно, где Альфред так много молчит. Обычно именно он не затыкался на их встречах. Сейчас же он нервно оглядывается по сторонам и «незаметно» сжимает рукава своей рубашки. О произошедшем Гилберт узнал из присланного Францией видео. Сначала он не поверил своим глазам, затем решил, что эта запись была прислана ему по случайности. Однако в графе получателей были практически все крупные нации, а содержание видео носило практически угрожающий характер. В тот день шестерёнки в голове пруссака перестали двигаться. Конечно, Гилберт и сам отнюдь не святой. Он причинял вред другим нациям, точно также как и оказывался жертвой. Он долго не мог понять, почему же это видео так его потрясло. Разгадка пришла ему в голову при разговоре с братом, когда Людвиг нехотя признал своё участие в тех событиях. В голове Пруссии, Альфред был его дорогим другом и даже воспитанником. Конечно, кровью они вряд ли связаны, однако Гилберт приложил достаточно усилий к воспитанию американца, чтобы считать его если не сыном, то младшим братом. Он всё ещё вспоминает времена американской революции, когда учил Альфреда обращаться с оружием и помогал справиться с такими огромными потерями. Времена, когда Америка не умел стрелять и жалел каждого убитого солдата, кажутся невероятно далёкими. Едва ли он старше Германии. Они даже похоже внешне. Когда Людвиг признал свою вину, Гилберт сбросил звонок и смотрел в стену добрый час, пытаясь понять, что всё это значит. Собрание было достаточно давно, чтобы Америка успел уничтожить всех присутствующих при желании – включая Германию. Этого не случилось. Байльшмидт не исключает, что стал одним из тех, кто заложил в головы европейцев мысли о физической расправе. Пытки и бесконечное насилие долгое время были единственным развлечением. Век за веком, пока это не стало всеобщим явлением. Гилберт долго не мог прекратить: его всегда заводило ощущение контроля над чужим телом, а то и жизнью. Вторая мировая война поставила жирную точку в этом стремлении, а подписанные всеми странами договоры запретили подобные издевательства. Пруссаку казалось, что он был достаточно осторожен и не заразил Людвига тягой к такого вида насилию. Он ошибался. Сначала Пруссия не мог спать из-за паранойи. Несмотря на их с Альфредом дружеские отношения, Гилберт не был убеждён, что тот одним решением не закончит все их жизни. Дни сменяли друг друга, а расправы все не было. Были лишь попытки его младшего брата связаться с ним, но Гилберта охватывало чувство глубокого разочарования каждый раз, когда он видел имя Людвига на своём смартфоне. Сейчас же он смотрит на призрака Америки и понимает, что был в корне не прав. Пока вся Европа до сих пор расплачивается за свои ошибки, Альфред ступил дальше. Наверное, дали плоды долгие годы замаливания своих грехов перед Кику. Конечно же, он бы не привёл мир к погибели. Сознательно. Даже после того, что произошло на том видео. Гилберт не может выкинуть его из головы, когда бросает ненавязчивые взгляды на Джонса. Годы войн позволяют ему замечать самые мельчайшие изменения в чужом поведении: испуганные взгляды по сторонам, попытки вжаться в диван, повторяющиеся движения ног под столом, закрытая поза, бесконечные подрагивания и потухший взгляд. Байльшмидт прикладывает все усилия, чтобы скрыть свою осведомлённость о случившемся. Он замечает также внимательные взгляды Дании, видит, как тот бросает предупреждающие взгляды при каждой попытке дотронуться до американца. Удивительно, как они все изменились. Гилберт уже привык к относительно мирному небу над головой и отвык от общества других наций. Он помнит Данию как беспощадного викинга, помнит как своего пленника, и сейчас видит, как тот защищает Альфреда. Датчанин, как и он сам, готов быть таким только для самых близких. Предложение выпить срывается с губ пруссака само по себе. На его удивление, Альфред первым соглашается и уже через несколько минут они выходят на улицу в поисках ближайшего бара. Дания перечисляет все заведения, которые они проходят, а Гилберт намеренно молчит, давая право выбора Америке. Тот отшатывается от всех проходящих людей. Пруссии кажется, что его скоро будет тошнить. Байльшмидт всегда был склонен считать, что цель оправдывает средства. При должных обстоятельствах, он мог оправдать что угодно: геноцид, газовые камеры, войны, изнасилования, ядерные бомбы. Ему казалось, что механизм осуждения уже давно отключился, однако сейчас ему хочется заставить отвечать каждого, кто был на том собрании. Даже Людвига. Особенно Людвига. Гилберт прекрасно видит в глазах Америки недоверие и страх. Он ждёт, что Гилберт набросится на него. Пруссия сглатывает ком в горле каждый раз, когда видит тремор американца при случайных касаниях. Он старается сохранять должное расстояние между ними и избегает упоминаний других наций. Один лишь Бог знает, кто там был в тот день. Америка пьёт слишком много, но Хансен его не останавливает, так что Гилберт также держит язык за зубами. Его удивляет доверие американца, однако за ним угадывается желание выключить своё сознание. Как знакомо. - Как там Людвиг? – спрашивает Альфред, подпирая подбородок рукой. Он уже достаточно пьян, чтобы не вздрагивать от каждого лишнего звука. Гилберт не успевает скрыть шок на своём лице. - Ты всё знаешь, - Джонс сам себе кивает и морщится, - тогда почему ты здесь? - Ал… - пытается встрять Хенрик, но американец отмахивается. - Я хотел встретиться. – Просто и без промедлений отвечает Гилберт. Джонс поднимает брови. – Не удивляйся. Ты – мой дорогой друг. Ничто не изменит этого. - Даже… - Америка запинается и не находит в себе сил закончить предложение. - Даже это. В конце концов, если бы Гилберт был склонен к подобного рода суждениям о других нациях, он бы вообще ни с кем не общался. Пару минут они молчат. Гилберт пытается придумать что-то стоящее, Альфред наверняка борется с воспоминаниями, а Хенрик просто молча отпивает пива. В движениях последнего проскакивает хорошо скрываемая паника. - Людвиг знает, что ты здесь? – если бы Америка не был так пьян, наверняка его голос бы дрожал. - Нет. - Почему? – Альфред склоняет голову набок. - Зачем ему знать, где я? – пожимает плечами пруссак. - Вы довольно близки, разве нет? - Пока что я не хочу его видеть. Гилберт выбирает своей стратегией правду. Он держит свой голос спокойным и практически не меняет позу, всё время держит на виду руки. Он всё ещё помнит, что нужно делать. Всё ещё помнит глаза Людвига. Они все так изменились. - Из-за меня? – Альфред следит за каждым его движением. - Нет. Из-за его действий. Когда Америка усмехается, Гилберт вспоминает их первую встречу в Берлине после Второй Мировой. Пруссак тогда всё время ждал, что Альфред разгневается и решит показать свою силу. Однако тот лишь качал головой и неверяще усмехался. «Я приехал восстанавливать твою столицу, а ты так на меня смотришь, будто ждёшь казни. Неужели я так похож на Артура?» - Не думал, что ты будешь осуждать это, - признаётся Джонс, и Пруссия не может сдержать вздоха. Он сам на себя это навлёк. - У меня тоже есть чувство справедливости, знаешь ли, - осторожно отвечает Пруссия. Он ловит практически угрожающий взгляд Хенрика и выпрямляется. – И это было не справедливо. Америка одёргивается от стола. - Ты шутишь? – спрашивает он, непонимающе хмурясь. В груди колет. - Не шучу, Ал. Вместо ответа Америка залпом осушает свою стопку водки. Он даже больше не морщится. Меньше года назад даже глоток заставлял его кривиться, а они с Данией смеялись над неумением друга пить. - Может быть, пойдём домой? Уверен, Бета уже сходит с ума в переноске, - опять пытается спасти ситуацию Хансен, и на этот раз Гилберт с ним согласен. - Не хочу уходить на такой ноте. Мне хватает уже непрочитанных диалогов. – Голос Америки звучит как-то отстранённо. – Наверное, мне стоит тебя поблагодарить, Гил. - Ты так редко это слышишь? – спрашивает Пруссия, бросая вопросительный взгляд на датчанина. Тот сидит в абсолютном напряжении, в ожидании чего-то страшного. - Нет. Нет, не за это… - Америка опускает взгляд, чтобы налить себе ещё стопку. Его руки всё же подрагивают. – За честность. Никто не хочет говорить со мной об этом. - Неправда! – встревает Дания. - Твои братья там не были! – резко выдыхает Альфред, не отнимая взгляда от стола. – Ты не считаешься, Хенрик. Датчанин заметно выдыхает и явно усилием воли расслабляется. Пруссия отпивает немного пива. Весь этот разговор вызывает у него дикое желание забыться в алкоголе, но за этими двумя нужно следить в оба глаза. - Я понятия не имею, как вы справляетесь с этим. Признание Альфреда заставляет обе нации замолчать. Хенрик и Гилберт обмениваются настороженными взглядами. - С чем? – спрашивает Пруссия, уже зная ответ. - С последствиями. С предательством. С болью. Гилберту уже чудится кровь во рту. Он старается не вспоминать свои тёмные времена. Пытается не перечислять имена всех тех, кто так или иначе предал его. Избегает взглядом Хенрика, внезапно отодвинувшегося от него дальше. - Просто не думаем об этом, - Гилберт силой возвращает себя в настоящее. - Это не так просто. Я не могу. У меня не получается не думать об этом, - глаза Альфреда краснеют и он шмыгает носом, отворачиваясь. – Такое ощущение, что я просто… - Ты не слабак, Ал. Это нормально. Я неправильно выразился… - Гилберт уже отвык подбирать слова с такой осторожностью. Как правило, он не заставал последствий своих действий. – Боль проходит со временем. - Сколько времени должно пройти? – всхлипывает Альфред, стирая слёзы. – Извини. Я всё ещё не могу это контролировать. - Иногда годы. Иногда столетия. – Пруссия бросает взгляд на Хенрика, но тот как будто ушёл в свои мысли. – Обычно семья помогает. - Мэттью тоже там был. Гилберту казалось, что ситуация не может быть хуже, однако эти слова пронзают сердце. Он хочет сказать что-то ободряющее, но не может найти правильных формулировок. - А потом он сделал это ещё раз, - Альфред продолжает невольно убеждать пруссака, что хуже быть может, - так что я сомневаюсь, что он мне поможет. Голос Джонса звучит неестественно отстранённо, но слёзы всё равно продолжают течь по его щекам. Он наливает себе ещё стопку и ещё раз осушает её залпом. - Да и Артур с Франциском там тоже были... - только закрыв глаза, Альфред сразу же открывает их, встряхивая головой. В тусклом свете бара и в таком состоянии, он и правда похож на призрака. - Полагаю, можно сказать, что моей семьи... Больше нет. - Ал, ты не обязан об этом говорить! - Дания включается обратно в разговор, одновременно укладывая успокаивающую руку на плечо друга и отодвигая от него рюмку. От него Америка не отшатывается, как уже, наверное, в двадцатый раз замечает Гилберт. Невольно он опускает взгляд на свои руки. Когда-то он рад был внушать страх. До сих пор это временами бывает полезным. Однако сейчас, в кругу друзей, прошлое кажется далёким и нежеланным. Именно оно привело к тому, что Альфред, пусть и хочет говорить с ним, отодвигается только дальше и дальше. - Не обязан... - эхом повторяет американец. - Да, полагаю, это и не принято. - В смысле? - поднимает бровь Хенрик. Пара секунд молчания. Альфред поводит плечами, весь напряжённый словно струна. Затем он поднимает немного мутный, но неожиданно серьёзный взгляд, подвигая назад к себе рюмку: - Говорю только я.