За смерть стоит извиняться

      – Да стой же ты, дурак! Возьмись крепче, я тебя не утащу, – Каччан сильнее сжала другой бок горе-героя, так, что тот почти неслышно застонал от боли. Руку подтянула дальше на плечо и немного уперлась бедром, чтобы Деку на ней повис. "Вырос на мою голову", – сварливо думала девушка, сильнее сжимая чужое запястье. С такими упорными тренировками Деку действительно прибавил в весе, конечно, его бы сейчас стоило нести на руках, если бы только она могла его поднять. Будь они сейчас все еще в средней школе, так бы и было, тогда ей не составляло особого труда поднимать упирающегося парня. А теперь даже волочить его на боку было сравнимо тяжелее. Каччан понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет: Деку нужно срочно принять лежачее положение, и она была бы куда спокойнее, если бы недоумка сейчас с сиренами везли в больницу, но могла только бессильно злиться и крепче сжимать зубы каждый раз, когда криво наложенная шина из обломков и обрывков одежды звякает о металлические детали костюма. У них сейчас на двоих три руки, три с половиной ноги, одно сознание и, слава всем богам, две пары легких. Деку дышит рвано, немного всхлипывает на вдохе, но все равно делает это тихо, будто боится помешать Катсуки тянуть его безвольную тушку с поля боя, и Каччан это раздражает. Потому что ей тяжело. Потому что она устала. Потому что собственные ноги едва держат, мышцы рук горят и ноют, и она без понятия, куда идти и не ждет ли их за поворотом притаившийся злодей. А еще потому, что она черта с два бросит Деку здесь подыхать.       Под ногами хрустит битое стекло, на осколках противно скрипит песок и бетонная пыль, оставленная разрушительной схваткой Альянса и студентов Академии. По обеим сторонам потрескавшегося и оплавленного асфальта, некогда бывшего дорогой, растянулись ряды покосившихся многоэтажек без окон. Из некоторых черных проемов, теперь больше похожих на темные осклабившиеся пасти, ветром на улицу выдувало легкие, в основном светлые занавески. Полупрозрачная ткань тут же цеплялась за острые зубья стекла и добавляла скрежет рвущейся ткани к оркестру, негромко играющему мелодию только что завершившейся бойни. По разные стороны от желтой разделительной полосы, от которой осталось почти одно название, стояли брошенные автомобили, якобы припаркованные на скорую руку. Поначалу Каччан подходила к каждой машине, дергала за двери, искала ключи, хотя ни разу и не сидела за рулем, но знала теорию вождения и точно смогла бы разобраться. Но, как назло, все они были или заблокированы, или жадные водители успели забрать ключи с собой. Лишь один автомобиль приветливо раскрывал двери, приглашая сесть за руль и скорее убраться подальше от этого места, вот только капот его был смят теперь уже чуть покосившимся фонарем, едва заметным в едком белом дыме. И девушка сдалась. У них нет времени любезничать с каждой встречной тачкой, и ей уже определенно надоело слушать шарканье чужих ног, тянущихся по обгоревшей дороге.       Катсуки собиралась поудобнее перехватить тело, когда Деку издал непонятный булькающий звук и, кажется, попытался отпихнуть ее. Она не отказала себе в удовольствии ругнуться и потянула слабо трепыхающегося парня к ближайшим развалинам. Деку уже приоткрыл глаза, даже помог усадить себя на пыльную землю, самостоятельно держась за чужие плечи. Каччан попыталась обнять его поперек торса и свести руки на спине в замок, чтобы опустить как можно более аккуратно, но тут же нервно выдохнула. Пальцы, давно оставшиеся без перчаток, неглубоко утонули в чем-то мягком, теплом и липком, а парень дернулся и не стал скрывать болезненный стон. Девушка вяло отшатнулась и посмотрела на собственные руки. Правая была немного обожжена и кровила чуть выше запястья, а кончики пальцев левой были покрыты багряной кровью, тускло мерцавшей из-за остатков дневного света и горящих обломков. Каччан перетерла кровь между пальцами, сжала кулаки и исподлобья уставилась на Деку. Тот сидел, отставив поломанную руку, чтобы было не так больно, а вторую упорно прижимал к боку, где по ткани разошлось большое, казавшееся черным в тени, пятно. Голова парня была запрокинута, и девушка некстати отметила, что кто-то подпалил Деку волосы на виске. Волосы, которые она так любит перебирать в те редкие моменты, когда дерьмолицый не сильно ее бесит.       – Д-Деку... – это был скорее не голос, а испуганно-раздраженный рык. Пятно больше не расходилось по зеленой ткани, уже и так перекрасив добрую часть костюма, но кровь стала собираться на земле, припудривая свою лаковую поверхность едкой бетонной пылью, от которой уже было тяжело дышать. Каччан судорожно вспоминала, сколько они прошли на своих двоих, прежде чем она узнала о его ране, и корила себя за невнимательность. Она нашла его в пустом подвальном помещении, потолок которого, видимо, провалился, когда Деку отбросило туда ударной волной. Ее саму тогда уже здорово побили, хоть она и расправилась со злодеем, так что ее хватило лишь на то, чтобы обездвижить сломанную руку (эта травма была самой очевидной) и бегло осмотреть бессознательного парня. Наверное, рана тогда только открылась, и Катсуки... просто ее не заметила. Но сейчас ей казалось, что она готова придушить саму себя, и, наверное, так бы и сделала, если бы не Деку, смотрящий на нее из-под полуопущенных век и улыбающийся так, словно выиграл в лотерею.       – Прости, Каччан, я не хотел, чтобы ты волновалась, – его рука, до этого плотно лежащая на ране, упала в небольшую лужицу крови, и Бакуго вздрогнула. Под иссеченным куском ткани, прилипшим немного выше на запекшуюся кровь, открывалась длинная рваная рана с местами налипшими камушками и малюсенькими щепками, будто покрытыми полупрозрачным лаком, а кожа вокруг приобрела фиолетовый оттенок и припухла. Катсуки думала, что Изуку ранили, но скорее всего тот просто разорвал бок об арматуру стяжки, когда обрушились бетонные плиты. И от этого ситуация казалась дурацкой вдвойне.       – Не хотел... чтобы я волновалась? ТЫ, ИДИОТСКИЙ КУСОК ДЕРЬМА, НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ Я ВОЛНОВАЛАСЬ?! Да я сама тебя прирежу, как только мы выберемся отсюда! Как только мы... выберемся... – она остервенело оторвала кусок собственной штанины, сложила его вчетверо и, нечленораздельно бурча себе под нос, приложила импровизированную повязку к ране. Разумеется, в Академии их учили оказывать первую помощь, вот только ни разу еще Бакуго не сталкивалась с такими ранами. Ткань ее костюма жесткая, влаго- и жаростойкая, и девушка уверена, что так она ничем Деку не поможет, но если она будет просто стоять и смотреть, как под его подрагивающими пальцами собирается кровь, то просто поедет крышей. В голове по кругу бежала всего одна мысль: "Рана не выглядит глубокой, если нас найдут, то..."       То все будет хорошо?       – Катсуки, тогда на вечере...       – Заткнись.       – То платье...       – Заткнись! – кровь отчего-то стала идти сильнее и уже стекала по ее пальцам и из-под края совсем неподходящей повязки.       – Оно... ты... ты была в нем очень хороша, – парень закашлялся, и на его губах едва видно проступила кровь, но он продолжал улыбаться, словно прямо здесь и сейчас переживал лучший момент своей жизни. Он несмело и очень медленно поднял здоровую руку и протянул к лицу девушки. Размазал влажную дорожку, оставив грязно-кровавый след. – Ну, чего ты?       – Дурак, – Каччан чувствовала, как предательски дрожит собственный подбородок, но не могла успокоится. Сердце стучало где-то совсем близко к горлу, и кровь шумела в ушах так, что она почти не слышала собственных слов. – Как был Деку, так и останешься.       – Прости, – Деку усмехнулся и больно потянул девушку за короткие волосы, хотя вряд ли сделал это специально. Выдохи его сделались совсем шумными, будто ему нужно было срочно выпихнуть из легких весь оставшийся воздух к определенному моменту. Вдалеке послышался вой сирены и громкие возбужденные голоса.       – Бакуго! Бакуго! Черт, учитель, я их вижу! Вон там! Шевелите ногами, им нужна помощь! – за несколько зданий от них замаячила красная макушка, и Каччан облегченно выдохнула. Киришима был физически сильнее ее и точно сможет поднять этого бесполезного Деку. Только теперь она почувствовала, как горело от боли ее собственное тело, и, убедившись, что дерьмолицый все еще дышит, бессильно уронила голову на чужое плечо, позволив болезненной слабости взять верх и провалившись в спокойное забытье.       Киришима сидит возле ее постели и ловко нарезает яблоко с тихим скрипом ножа. Пара легких движений – и на его ладони сидит маленький желтовато-зеленый зайчик, потому что Каччан больше любит зеленые яблоки. Друг изредка поднимает на нее глаза и по-доброму улыбается, но так, будто боится переступить какую-то невидимую границу вежливости. Катсуки молчит. Она внимательно смотрит, как Эйджиро орудует ножом, и натягивает нелепую сухую улыбку в ответ, которая ей совсем не идет.       Когда все стало известно, Киришима серьезно поговорил с 1А, и они единогласно решили, что пусть лучше Катсуки узнает обо всем от них, чем передерется с половиной докторов отделения, а потому ничего не стал скрывать. Два перелома, вывих, глубокая рваная рана, внутреннее кровотечение, разрыв селезенки и левой почки, внутричерепная гематома. "И если ты вдруг считаешь себя виноватой, то забудь. Врачи вообще удивились, что он смог столько продержаться. Сказали, когда... когда сняли костюм, все тело было синее", – Киришима произносил каждое слово на порядок тише другого. Сам он теперь едва понимал, как сумел устоять на подкосившихся ногах, когда учитель Айзава тихо и монотонно говорил в трубку, через предложение спрашивая, слушает ли его Эйджиро. И сильно сомневался, что такое стоит слышать ослабленной девушке. Но она слушала. Упрямо смотрела на пол рядом со стулом и жадно впитывала каждое слово, не смея перебить. Только в конце, громко прокашлявшись, спросила, не говорил ли Мидория что-нибудь после того, как она отключилась. Эйджиро не стал говорить, что Изуку даже не пришел в себя и умер сразу, как только его внесли в операционную, поэтому отделался скупым, но предельно честным "нет". Утром следующего дня медсестры рассказали ему, что девушку рвало и что под утро пришлось колоть успокоительное. Когда он зашел в палату, Каччан безмятежно спала, а в ее коротко стриженных золотистых волосах играл свет, едва проникающий через закрытые жалюзи.       Похороны прошли быстро, в узком кругу. Катсуки не позволили встать с постели, но она и не особо рвалась, чем очень удивила одноклассников. Все думали, что она снесет как минимум полбольницы и придет прощаться, даже если на ней будет одна больничная сорочка. Но Каччан вела себя спокойно. Даже улыбалась навещавшим ее, вот только улыбка ее выглядела так, словно кто-то за невидимые нитки тянул уголки ее рта, а взгляд был совсем растерянным. Как-то Эйджиро спросил ее, не собирается ли она уйти из Академии, и предупредил, что если так, то никто не станет ее осуждать. В ответ Бакуго сухо посмеялась и произнесла будто совсем несерьезно: "Умом тронулся? Мне теперь за двоих пахать". И Киришиме до боли хотелось узнать, что же творится в голове у девушки.       А в голову лезли глупые мысли, например, о подпаленных на виске волосах и без конца неслись по кругу на фоне гремящего "ОН УМЕР".       За день до выписки Эйджиро привычно сидел на выделенном ему стуле и увлеченно рассказывал, что интересного произошло в Академии за два неполных месяца. Он с облегчением отметил, что подруга слушает его гораздо внимательнее и даже участвует в разговоре в своей агрессивной манере. Уже через несколько дней она вернется в класс, где за ней все еще пустует место. "Наверное, нам всем стоит поменяться местами. Так ей будет легче". Прокомментировав очередную историю, Каччан устало прикрыла глаза сгибом локтя. Киришима отвернулся к окну. На часах было почти шесть, так что всю палату заливал неоновый розово-оранжевый свет, а за людьми на улицах следил яркий, но уже приятный глазу диск солнца.       – Прости, – и воздух, которым будто стремились поделиться за ненадобностью.       – Как был Деку, так и остался, – тихо бормочет Каччан, не обращая внимания на испуганный взгляд Киришимы.       Хотя ей отчего-то кажется, что она услышала все, что ей нужно было услышать.