runaway.

Вонпиль слышит отвратительный и мерзкий писк каких-то приборов прямо под ухом. И это, наверное, первое, на чем концентрируется его еще не до конца проснувшееся сознание, подавая слабые признаки жизни желанием накрыть голову подушкой, лишь бы избавиться от этого противного звука. Слабость накатывает второй гостьей, приковывая конечности к мягкой поверхности узкой кровати, но проверять ее площадь почему-то не тянет, горло стягивает ощущением тошноты и сбитым сердечным ритмом, пульсацией взрывающим вены на шее. Вонпиль открывает глаза и несколько минут тупо и бессмысленно без_мысленно смотрит в потолок, изучает почему-то разные оттенки белого, разводы от недавнего дождя (кажется), лампы дневного света, спрятанные за решеткой из тонкой фанеры, настойчиво напоминая про крематорий или морг. Когда он поворачивает голову, то видит, собственно, источник бесячего писка - кучу медицинских приборов, фиксирующих состояние его давления, сердечного ритма, мозговой активности... еще каких-то вещей, в которых он шарит исключительно по задротству в сериал доктор хаус. Последней приходит боль. Голова раскалывается на мелкие кусочки, словно какой-то изобретательный садист вкручивает в его голову раскаленные дюбеля дрелью, запущенной на максимум. Вонпиль пытается поднять руку и сжать в пальцах виски, но с треском проваливает эту идею. Слабость сковывает каждую чертову мышцу. И это на короткое мгновение пугает. Пугает до состояния панического ужаса, что он титаническим усилием воли садится на кровати, заставляя приборы захлебнуться истерическим писком, почти визгом. Врачи прибежали быстро, каких-то несколько секунд оглушительной какофонии и головокружения и они тут как тут, смотрят на него, словно на воскреснувшего лазаря из дурацких библейских сказок. Все это такие детские сказки. Вонпиль рассеянно и тупо смотрит на врачей, сползая взглядом с незапоминающихся лиц, ловя красочные, почти наркотические приходы. Наслаждаясь тишиной, стоило одной из медсестер отключить приборы, фиксирующие его состояние. А потом спрашивает. - Где Джехён? В суматохе его, кажется, не слышат, потому что вокруг него бегают люди, берут кровь, светят фонариком в глаза, проверяя реакцию. Вонпиля должно было бы раздражать, но его только тошнит и тянет в сон от слабости. И мучает одним единственным вопросом. Где его хёны. Мама приходит совершенно внезапно и неожиданно. И, наверное, ему стоило чаще приезжать к ним, потому что, кажется, словно она постарела на пару лет, в темных волосах появилась серебристая проседь, а в уголках губ едва заметные морщинки. - Боже, ты очнулся. Вонпиль не понимает, почему она плачет.

***

Он не верит. Не собирается в это верить. Не хочет и не будет. Он не верит, когда ему говорят, что он пробыл в коме последние два года, после того, как на полной скорости столкнулся с фурой на трассе между Сеулом и Инчоном. Не верит, что он никогда не жил на Чеджу (просто он ехал в аэропорт, чтобы как раз добраться до острова), не верит, что никогда не играл на синтезаторе (это была его дурная подростковая мечта). Не верит, что у него была девушка, которая погибла в этой автокатастрофе, а он остался жив. Вонпиль отчаянно мотает головой и зарабатывает очередную порцию головной боли, когда мать рассказывает ему об этом. Наверное, было бы проще, если бы он не помнил того, что пережил за эти два года его собственной, личной страны чудес. Но он помнит. Джехён безбожно красивый, когда сидит на пирсе, болтая ногами над синей бездной моря, и смотрит куда-то в небо сквозь тонкое стекло очков. В его глазах отражается закатное солнце, тонущее где-то на горизонте, расплескав последние капли собственной алой крови. Вонпиль смотрит на него, словно зачарованный. Ни одной ведьме и не снилось, чтобы хоть кто-то смотрел на кого-то с такой влюбленностью после какого-нибудь дурацкого зелья. Ни одному колдуну-вуду. Ни одной чародейке. Это не похоже на магию. Это похоже на судьбу. Вонпиль переплетает свои пальцы с чужими и смотрит, смотрит-смотрит-смотрит в чужие глаза, скрытые под тонкой оправой и густыми ресницами. И не может насмотреться, потому что, кажется, на глубине этих глаз скрываются и открываются тайны видимой и невидимой вселенной. Кажется, что там можно найти ответы на все вопросы. Как он может сдержаться? Правильно - совершенно никак. Он тянет его к себе ближе и целует в припухшие и солоноватые от морского бриза губы. И, наверное, в этот момент, где-то очень и очень далеко рождается новая галактика. С собственными солнечными системами. С собственной планетой, где могла бы зародиться жизнь. Потому что Джехён пахнет жизнью. Вонпиль тупо смотрит на свои ладони и считает оставшиеся шрамы на них, в точности до миллиметра повторяющие порезы на пальцах Джехёна. Последние несколько, которые он видел, когда они выходили в море. Уже почти затянувшийся шрам на скуле. От мочки уха и уходящий под челюсть. Его тошнит. Тошнит от понимания, что все то, что держало его живым, на самом деле - всего лишь игра его больного подсознания. Такой же шрам был у Джехёна после того, как он упал с лестницы. Это сводит с ума. Настолько, что хочется орать благим матом, что он не верит. Что он не хочет верить в происходящее. Мама смотрит на него сломанным и уставшим взглядом, осторожно сжимая в сухой ладони его пальцы. Вонпиль чувствует, как бьется кровь у нее под тонкой кожей на кончиках пальцев, и пытается успокоить нервно вздымающуюся грудь. - Я так рада, что ты вернулся.

***

Его реабилитация идет полным ходом. Врачи не могут перестать его хвалить, восторженно сообщая, что они впервые видят, как пациент после двухлетней комы так упорно пытается вернуться в мир. И так легко в него интегрируется. Вонпиль криво улыбается, сжимая в пальцах трость из красного дерева (подарок мамы), и упрямо идет гулять в больничный парк, мучительно переставляя еще свинцовые и тяжелые ноги. А по ночам ищет музыкальные курсы. И чувствует себя запертым в клетке зверем. Он надеялся, что спустя столько недель он забудет, что воспоминания из несуществующей жизни исчезнут, растворятся, как память о ночных кошмарах. Но нет. Его страна чудес вырывается из его груди сдавленными рыданиями в подушку, когда он уверен, что его никто не видит и не слышит. Вонпиль скучает. Скучает по прикосновениям, по разговорам, по улыбке Джехёна. По ворчливому с утра Ёнхёну. Скучает по Сонджину, которые смотрит на Доуна, словно на бога. И ему плевать с высокой колокольни на то, что говорит психолог. "Это всего лишь игра вашего подсознания. Все эти люди - вы сами. Ваши собственные отражения". Вонпиль иногда хочет вскрыться. Бросить все. Умереть, чтобы насовсем остаться там, где его настоящая жизнь. В той стране чудес, которую ему показали, когда он разбился на автомобиле. Но он держится, потому что мама приходит к нему в больницу каждый день. Разговаривает с ним. А последний раз она оставила фотографию девушки в черной рамке. И, наверное, это напугало его больше всего. Воспоминания о реальной жизни. Той, до аварии. Казались ему всего лишь сном. И глядя на человека, которого он любил в реальной жизни, он не чувствовал ничего. Ни боли. Ни облегчения. Ни любви. А стоит на секундочку отпустить поводок контроля, как его затягивает в воронку воспоминаний. Ёнхён ругается очень витиевато и смешно. Кружит по комнате, словно изголодавшийся коршун, и обзывает его нехорошими словами, словно это может хоть как-то помочь в сложившейся ситуации. Ну, да. Джехён поступил в своей излюбленной манере, поставил того перед фактом наличия Вонпиля и умчался куда-то в магазин - за офигительно вкусными круассанами. Ёнхён красивый. Объективно и без всяких "но" и "к сожалению". Такой мужской и природной привлекательностью, за которой скрыта такая тонкая грань виктимности, что Вонпиль на секундочку сомневается, что согласился на всю эту авантюру исключительно из-за Джехёна. Ну нет же. Вонпиль откидывается на спинку дивана и разглядывает ёнхёнов профиль в свете старенькой и не очень мощной лампочки. И это чем-то похоже на фильтр валенсия, которая делает старшего таким... артхаусно-прекрасным, что. Вонпиль не ожидал. А теперь тянет крайне озадаченного подобной реакцией Ёнхёна к себе за руку, по-любому оставляя синяки на тонкой коже на чужом запястье. Целовать Ёнхёна - это совершенно не так, как кажется. Он кусает его и пытается вырваться, но так вяло и нелепо, что Вонпиль на уровне инстинктов понимает, что ему уступили. Что его приняли, признали. И это кружит голову не хуже какого-нибудь дорогого и крепкого алкоголя. Это сумасшествие. И идиллия. Утопия. Страна чудес, где каким-то магическим образом все неправильное, становится правильным. Ёнхён смотрит на него совершенно обалдело и пихает в плечо, сваливая на кухню, запивать сок чаем. А Вонпиль смеется, потому что прекрасно заметил поднимающийся от шеи к скулам румянец на ёнхёновой светлой коже. Вонпиль захлебывается собственными сдавленными рыданиями практически каждую ночь, а на утро выходит в больничный парк. Потому что иначе он точно вскроется.

***

Когда его выписывают из больницы, за окном уже осень. Духота Сеула оплетает с первого момента, оседая горчащим смогом на губах. Вонпилю нестерпимо хочется курить, хотя он, вроде бы, никогда и не курил в реальности. Но вкус сигарет почти реальный, отдает никотином где-то вдоль кромки зубов и на кончике языка. Этот город тоже кажется картонным, хоть он и может разглядеть лицо каждого прохожего. В маленьком магазинчике севен-элевен на станции метро, в вагоне, на автобусной остановке - где угодно. Ему бы хотелось, чтобы люди, которых он себе придумал, хотя бы мерещились ему в этой толпе безликих и ненужных ему людей. Но они нет. Они ему даже не снятся, словно уличив его в предательстве, когда он позволил себе очнуться в реальном мире, променяв их на это подобие жизни. Сеул дышит на него автомобильными пробками и проливным дождем, запотевшими стеклами и мерцающими островками светофоров. Вонпиль прижимается лбом к автобусному стеклу и закрывает глаза. Считает до десяти. В дурацкой надежде, что он снова попадет в аварию. Лишь бы вернуться обратно.