Лунный жемчуг

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: Палач на эшафоте

— Войдите! — кричу как только слышу довольно громкий стук, одновременно пытаясь наконец разобрать все документы.       В основном это были жалобы сотрудников на задержание зарплат. Как предсказуемо. Корнелиус же тратит тысячи галлеонов только для того, чтобы увеличить число Ищеек, чтобы просто-напросто следить за людьми.       Боже, Министр сам поверил в свою же ложь — якобы Дамблдор хочет занять место Того-Кого-Нельзя-Называть. Мы, все трое, и придумали это идиотское суждение, чтобы не поднимать хаос в народе.       И то, когда информация о сбежавших Пожирателях всё же просочилась в МагСМИ, население сразу встало на сторону Альбуса, действительно уверовав в то, что Тёмный Лорд возродился и освободил своих главных приспешников.       Но Фадж с каждым днём становится всё большим параноиком. Возможно, всё дело в страхе. Хотя сейчас, видя все безумства этого человека, я сомневаюсь, что причина только в треклятой фобии.       Тру переносицу, вскидывая голову, когда Уизли заходит в кабинет, прикрывая за собой дверь. Протягивает мне газету и кривит губы в странной вымученной улыбке. — Министр просит Вас подойти к Залу номер двенадцать. Дело чрезвычайной важности, — голос у парня немного надломленный.       Беру свежий номер «Придиры» из его бледных веснушчатых рук и на ходу начинаю читать, направляясь вместе с Секретарём в лифт.       Подкатывает дрожь от липкого ощущения, когда я вижу на колдографии огромную тёмную массу, состоящую будто из древнего, как сам мир, песка. Или же праха. Она движется медленно, как опытный и безжалостный охотник.       Дыхание перехватывает. Омерзительно подкашиваются ноги. Обскур. В самом центре Лондона, в маггловском метро, убил девять немагов и одного несовершеннолетнего мага. — Когда это произошло? — спрашиваю, губы отчаянно дрожат. Скручиваю газету в трубочку и отдаю парню. — Вчера, в шесть часов утра пополудни, мадам Помощница Министра, — отвечает Уизли, а у меня тело всё покрывается липкой испариной.       Стараюсь не показывать своего напряжения. Просто потому что ситуация дошла до точки невозврата. Шар лопнул. Весь туман вытек. А время… его теперь нет.       В самом центре Зала заклятьем Левитации на уровне двух метров от пола «плыла» в воздухе девочка лет десяти.       Вся истерзанная глубокими ранами, до мышц, до мяса, до розоватых поломанных костей. Сухожилия разорванные. Багряная засохшая жидкость везде, везде…       У несчастной вырвана большая часть волос. Череп расколот, в нём большая дыра, куда проваливается кожа. Кажется, что вот-вот из этого отверстия вытечет вся мягкая ткань, все мозги вместе с белой жидкостью.       Столько синяков, что относительно целые части тела почти что омерзительно фиолетовые, желтовато-зелёные и алые.       Глаз… Их нет, глазницы пусты и отвратительным образом окровавлены. Образовалась уже чёртова корочка. На трупе.       Подкатывает тошнота. Едва ли её сдерживаю, чувствуя мерзкий комок в горле. Ощущения, будто проглотила огромный кусок дерьма.       Я чуть ли не свалилась на пол — меня успел подхватить со спины чёртов Уизли.       Ребёнок, ни в чем неповинное создание. Его тело было так осквернено. Его душа была низвергнута в Шеол. — Мадам, Вам лучше сесть, — с помощью парня дохожу до первого ряда кресел и опускаюсь в первое попавшееся, всё продолжая смотреть на жертву мерзкого обскура.       Фадж молчал. Он просто был бледен настолько сильно, что, казалось, будто ещё немного, и Смерть непременно протянет к нему свои руки. — Таких трупов ещё десять. Оно убивает только детей, — Кингсли хладнокровно подошёл ближе к жертве, держа палочку чуть выше своей головы — совсем рядом с виском девочки, вытаскивая голубоватые, словно лучи солнца под водой, воспоминания, после погружая их в специальную колбу, что была в другой его руке.       Вскрикиваю, закрывая лицо руками, опуская голову на колени, согнувшись всем естеством пополам, как надломившийся прутик.       В висках невыносимо пульсировало, меня разрывало на части. Слышу гул поезда из детства: колёса стучат по рельсам, вагоны раскачиваются, а я стою совсем рядом. Ветер трепет волосы, ладони потные-потные. Мне холодно.       Страх, безысходность, осознание — всё слилось воедино, в сгусток боли, проникший в организм и даже сознание. Каждый нерв ощущает отвратное прикосновение. Их всех словно прижигают.       Только детей… маленьких существ, которые совершенно не понимают, что такое на самом деле магия, и что в ней заложено от начала Земли всё самое омерзительное. Которые не будут уже счастливы на Рождественском ужине и не будут радовать своих близких улыбками. Которые уже не будут бегать босиком по полам своих домов.       Которые теперь будут гнить в чёрной земле.       Если бы я могла плакать, я бы зарыдала. Но у меня получается только раскачиваться совсем немного и дрожать всем телом, схватившись руками за волосы, силясь их полностью вырвать, чтобы заглушить мерзкую боль, окутывающую, колющую, будто холод океана подо льдом.

***

      В комнате, как всегда, было душно. Молли говорила, что после следующего собрания мы должны справить вместе Рождество. Но мне было не до чёртовых праздников.       Я большими глотками пила красное вино старых запасов Сириуса и почти ничего не слушала, беспокойно вертя в свободной руке кольцо. Хочется забыться, перестать вспоминать пустые глазницы той девочки, бледное лицо Министра и свой собственный сожжённый дом.       Но алкоголь совсем не помогает. И от этого становится так неприятно, что в горле жжение усиливается почти что раза в два. — Я понимаю, что сейчас тебе тяжело, но, пожалуйста, возьми себя в руки, Фибс, — слышу голос Блэка и усмехаюсь, когда чувствую как в области шеи кожа начинает покрываться скользкими мурашками. — Ты не понимаешь. Ты не видел этого, — отвечаю так же тихо, откидывая голову назад. — Дорогая, мне доводилось видеть и кое-что похуже. Например, пытки наидобрейшей кузины Беллатрисы. Хочешь, одолжу воспоминания?       О, этот тон говорит о том, что наша Звезда показывает, будто знает, несомненно, лучше. Терпеть его не могу.       Иногда мне противно от самой себя. Слабая, слишком чувствительная. Я не способна убить тогда, когда это так нужно. Другие орденцы всегда хладнокровны, когда дело касается войны. Например, Аластор. Бывший аврор, расчётливый маг, у которого умелая маска с лица никогда не спадает. А я? Какой из меня, к чёртовой матери, агент?       Иногда сомнения травят меня — будто лучше мне было бы, если бы осталась в стороне. Но это не так, понимаю, знаю. Именно из-за моей чувствительности я и здесь, мне слишком жалко других существ, чтобы просто ждать своей смерти, ничего не сделав для спасения их жизни. Да, мне страшно, очень. Но сострадания во мне всегда было больше, чем страха. — Нет, Бродяга. Я хочу спокойно спать. Но только ради тебя приведу себя в надлежащий вид к следующему собранию, — слащаво улыбаюсь, отдавая ему третий опустошённый бокал.       Вздыхаю и заправляю за ухо волосы, вперившись взглядом в Альбуса. Не получается сосредоточиться, совсем. Потому что чувствую, как один двойной шпион неотрывно смотрит на меня. Наверное, осуждает. А мне, если честно, совершенно плевать.       Снейп мне никогда не нравился именно как мужчина, как возможный «предмет» влюблённости, так сказать. Худой, кости да кожа, как говорят. Скулы ужасно острые. Высокий, выше меня на голову. С вечно бледной кожей и сальными, отвратительно жирными волосами до самых плеч, огромным носом с неприятной горбинкой. Этот человек выглядел всегда то ли несуразно, то ли как-то… по-злодейски. А его характер? Ха, об этом слов много не нужно! «Его Зельеварейшество с вечными спутниками — сарказмом и ядом слов» — вот и всё.       А ещё, как я узнала недавно, у этого мужчины были сухие губы.       Рассказал он о моём провальном дипломатическом разговоре с русалками Дамблдору или нет? Старик молчит, только загадочно усмехается, как и всегда.       Снейп не был красив. Но, по крайней мере, он был хорошим человеком.       Мне так казалось.

***

      В кафетерии было тихо. Все перешептывались и изредка робко посматривали на Министра, который ел очень быстро, желая поскорее убраться отсюда. Впрочем, как и все, кто занимают высокие посты.       Я заказала греческий салат, клубничный йогурт, горячий шоколад и несколько кексов. Работа в Министерстве всегда отнимала много энергии, сколько себя помню.       Сажусь рядом с окном, смотря на новую метель. Не люблю холод. Слишком плохие воспоминания. Смерть тётушки Амелии… Она была больна раком, умерла, когда мне было двадцать, в канун Рождества.       Но вот мама любила. Одевала меня в тёплое-тёплое пальто, и мы выходили на улицу, лепя из мокрого снега красивые фигуры. Я помню как мёрзли щёки, покрываясь лёгким слоем инея. Это казалось мне тогда чем-то таким необыкновенным. Странно и мило. Очень. — Можете звать меня Снейпус, — практически все орденцы смеялись в голос, позабыв о своих проблемах, просто смотря на Тонкс, надевшую одежду хмурого зельевара и приклеившую чёрные густые усы. — Что Вы хохочете, господа? — поглаживая кончики, всё приговаривала молодая женщина, едва ли сдерживая проказливую улыбку. — Вам что, не нравится мой новый образ? — Я больше не могу! — Сириус улёгся мне на плечо и затрясся всем телом.       Вся красная, смотрю на чудесного человека, нашедшего способ развеселить нас в это трудное время. Правда, мне было немного стыдно, когда позади неё встал настоящий Снейп и зловещим голосом сказал: «Закончила, Тонкс?», но ничуть не страшно.       Если некоторые присутствующие боязливо стушевались под грозным взглядом Его Зельеварейшества и замолчали, то мы с Сириусом продолжили незатейливо хохотать, сплетя тонкие длинные пальцы рук. Как дети. — Господи, кажется, я не смеялась целую вечность! А вы, оба, помогли мне снова почувствовать себя счастливее. Спасибо, — и мои губы расплываются в мягкой искренней улыбке.       Нет, всё же есть и приятные моменты. Их много в моей жизни, просто иногда плохие перекрывают все хорошие. Скупо улыбаюсь, после опять опускаю уголки губ. Но сейчас… не до улыбок.       В помещении было много людей. Все спешили куда-то, постоянно задевая плечами, локтями друг друга.       Держа в ладонях тёплую чашку я старалась не думать о том, что под нашими ногами сотрясается земля. Что ещё немного — и Пожиратели доберутся до нас, захватят Министерство, убив очень много магов.       Когда люди боятся, они идут в церковь. Возможно, нам всем следовало бы попросить у Господа прощения наших грехов и дарования надежды. Именно благодаря ей мы бы защитили слабых, умирая и издавая предсмертные хрипы.

***

— Мы должны сделать это сейчас! — Министр воткнул нож в столешницу своего любимого стола и обернулся на нас с Кингсли. — Вы понимаете какие последствия нас ждут? Подобным действием мы раздразним Пожирателей в буквальном смысле этого слова. Они не преминут наведаться в Министерство и перерезать Вам глотку в этом самом помещении, — я говорила спокойно, продолжая смотреть на Фаджа, сжимая в кармане мантии ладонь в кулак; сглатывая, сдерживаю своё желание врезать этому человеку так, чтобы свои же костяшки заболели. — Бонаккорт, Вы слишком молоды, чтобы понять. Мы обязаны показать им, что не являемся слабыми куклами, — ответил Фадж, садясь в своё кресло и прикрывая лицо руками, после пытаясь хоть как-то разгладить новые морщины на лбу. — Слабые? Вы собираетесь отдать приказ дементору, чтобы тот поцеловал Крауча, совершенно беззащитного, истощённого, в пустой комнате, окружённого десятком авроров. О да, так мы будем выглядеть в их глазах душегубно сильными! — воскликнул орденец, едко усмехнулся, идя к двери и даже не останавливаясь, чтобы выслушать ответ Корнелиуса, ставшего в одну минуту бледным от ярости до такой степени, что я даже вздрогнула.       Тоже не задерживаюсь долго в помещении, только подхожу ближе к Фаджу и произношу тихо, но довольно слышно, чуть наклонившись, опираясь руками о стол, чтобы наши лица были на одном уровне: — Он прав.

***

      Убийцы. Только вот не прикасаемся к кинжалу и бледной липкой шее преступника. Просто сидим за магическим барьером, гладь которого не спокойна так же, как и душа жертвы. Словно шторм, беспощадный, уничтожающий любой корабль, что только смеет выходить в открытое пространство.       Мужчина средних лет. Ужасно худой, тюремная форма висит на его теле просто отвратительным мешком. Кровь и много дыр. Его били, возможно, даже плёткой с шипами. Весь в грязи, наверняка от него пахнет омерзительным образом.       Крауча усадили на стул к нам лицом два аврора и приставили к его висками длинные белые палочки. Как символично. «Светлое» против «тёмного».       Магические огромные железные цепи опутали запястья и лодыжки преступника, создавая слабые странные искры.       Взгляд безумен, как и эта улыбка с искусанными губами до багряной жидкости. Этот человек словно является воплощением Боли и Страдания всего мира, потерявшим себя и нашедшим среди тех, кто его понимал, взамен отдавшим им свою душу, тело и всю преданность. — Вы поплатитесь, Тёмный Лорд убьёт Вас всех! Вот тогда и попомните мои слова, ублюдки, грязные сучки. Поцелуй Дементора ничто в сравнении с тем, что Волан-де-Морт сделает с вами, пытая! Мне ещё, можно сказать, повезло! — и захохотал, полностью отдавшись своему сумасшедшему порыву.       Это было как красная тряпка перед мордой разъярённого быка. Министр дёрнул рукой, и огромное существо в мерзком плаще присосалось ко рту заключённого.       Крауч трясся всем телом и истошно вопил, пока дементор забирал его душу.       А я всё думала о человеческой жестокости. Она впитывается с молоком матери или проявляется по мере взросления? Наверное, оба суждения, в какой-то степени, верны.       Мы сидели и смотрели, как человек, пусть и преступник, умирает. В сердце ничего не шевельнулось. Ничего. Только дрожали руки и губы. В естественном страхе.       Крауча не было жаль, просто потому что все знали о его прегрешениях. К тому же, он был Пожирателем, не раскаявшимся в своих деяниях, проклявшем перед смертью тех, кого видел.       Палачи. Без топора. Но мы были ими. Все.

***

— Кингсли просил передать, что не сможет прийти сегодня. Ищейки, — коротко сказала я и подошла к ёлке, достав из сумки все подарки и положив их под неё.       Оборачиваюсь. Сириуса всё ещё нет, как и Ремуса с Тонкс. Я всегда сидела рядом с ними или между, не ощущая себя одинокой.       Переговоры с вейлами, верно, продолжаются.       Осталось ещё свободное место рядом со Снейпом. Поджимаю губы. И вижу как мужчина напрягается всем телом, не поворачивая ко мне головы. Но, возможно, мне это только показалось.       Сейчас мне слишком тяжело, чтобы быть отделённой. Лучше быть просто рядом, хоть с кем-то, чем страдать от чувства человеческой неполноценности, сгорбив спину и опустив голову. — Фибиан, есть новости? — спрашивает Альбус, чуть наклоняясь вперёд. Кажется, ещё немного и бокал из его рук упадёт на пол, разбившись на тысячи осколков. — Ничего, что могло бы быть полезно для нас, — ответила, чуть прикрывая глаза. — Я уже говорила с Вами вчера наедине. После этого… не происходило чего-то из ряда вон выходящего.       Сразу в мыслях всплыл образ треклятого дементора и Крауча. Вздрагиваю, поддавшись инстинктам, пытаясь избавиться от дурного воспоминания.       Дамблдор вздыхает и поворачивается к Аластору, который нервно курит маггловскую сигарету. Молли спустя некоторое время приоткрывает белое окно. Пусть и прохладно, но зато не душно. Взглядом благодарю её, кивая. — У Северуса и Гарри возникли некоторые трения. Так что занятия окклюмененцией пришлось прекратить, — донеслась до меня фраза директора, и я снова взглянула на Снейпа.       В Министерстве нас тоже учили этой сложной науке. Это отвратительно. Особенно, если ненавидишь своего учителя… Показывать свои мысли, что-то очень личное, ему и видеть как он злорадствует, кривя губы в мерзкой усмешке — это всё просто ужасно. Поэтому, мне кажется, я понимаю мальчика.       Как мне помнится, на том курсе, когда мистер Грендфил заставлял защищать разум руганью и криком, у меня была сильная депрессия. — Бонаккорт могла бы позаниматься с Поттером, — вдруг обрывает его Грюм, вынимая изо рта трубку, и кивает в мою сторону. — У авроров хорошая подготовка, может, не такая как у Пожирателей, — произносит крайне язвительно, усмехаясь, — но тоже сгодится.       Коротко смеюсь и поднимаюсь, подходя ближе к Аластору, держа одну руку на боку. — Из меня плохой… учитель. Я не педагог, — снимаю чёртов свитер, в котором стало так жарко, и вешаю на спинку стула, после потирая затёкшую шею. — Вы думаете, мы все здесь идеальны? Да будь моя воля, сам бы надавал подзатыльников этому неугомонному парню! И выпорол бы как следует! Так что не бойтесь, с Вашей-то любовью ко всем людям, Вы точно справитесь, — бывший аврор махнул на меня рукой и снова начал курить. Терпеть не могу табачный дым — коридоры Министерства буквально пропитаны им.       Перевожу взгляд на Альбуса. Тот одобрительно качает головой.

***

      По окончании собрания мне казалось, будто из меня совсем высосали все силы мерзкие дементоры. Отвратительная слабость, мне хочется кричать, стонать, но в тоже время — громко горестно молчать, поджав губы и спрятав руки за спину.       Шаги. Поднимаю голову. Сириус, стоит и широко улыбается, держа в руках несколько пакетов красочных цветов. Позади — Тонкс и Ремус, они держутся за руки.       Как же я давно не видела этого щедрого на любовь человека. Не ощущала этот мягкий запах лаванды, не слышала до одури нелепых шуток, которые мог придумать только чёртов Блэк.       Поднимаюсь и обнимаю его так крепко как мне позволяют это сделать дрожащие белые руки. Зажмуриваюсь. Я не бежала, не накидывалась на него. Просто уткнулась в грудь как к самому дорогому и близкому другу, которого действительно заслужила. Которого стала достойна.       Ничего не хочу. Только стоять вот так и слышать как гулко бьётся сердце. Не видеть белой метели, Крауча, окровавленного трупа девочки, бледного лица Фаджа. Но забыть о поезде, его тёмном паре, о собственных криках по ночам, о том, что страшно и мерзко — желаю.       Сжимаю мужские плечи. Наверное, до крови впиваясь в кожу ногтями. По моим щекам катятся горячие слёзы. Их солёный привкус, будто услышав на секунду запах моря, чувствую на губах.       Иногда я ощущаю себя треклятой фарфоровой куклой, которой нужно лишь соприкоснуться с какой-то вещью, чтобы разбиться навсегда, лишиться своего очарования, своих сил. Слабая девчонка. Которая просто не способна противостоять удару без внутренней истерики и чужой тёплой руки.       Ладонь мужчины поглаживает меня по макушке. Нежно. Как если бы эта конечность принадлежала брату или отцу. И я забывалась в подобной мягкости прикосновений, растворяясь, как терпкое вино во рту, как морской бриз в воздухе, как желание быть неодинокой, как… тихая влюблённость.

***

      Гарри смотрит на меня очень внимательно и боязливо, чуть ссутулив спину, яростно вцепившись руками в подлокотник. Наверное, натерпелся от Его Зельеварейшества всякого. — Меня зовут Фибиан. Тебе можно и просто Фибс, как тебе удобнее. Расслабься, прошу, — поглаживаю мальчика по щеке, а он удивлённо глядит на меня, немного выпрямив спину и нахмурившись. — В конце концов, это уроки окклюмененции, а не битва с Сам-Знаешь-Кем.       Приподнимаю уголки губ и начинаю осматривать помещение.       Альбус сказал, будто будет лучше, если мы будем заниматься в Хогвартсе, в лаборатории Снейпа. По каминной сети вместе с директором сюда вполне можно легко попасть из дома Блэков.       Прохладно, плохое освещение, сыро. Маленькое окно, через стекло которого просачивается слишком мало света. Пыльные полки, много толстых книг в каких-то необычных обложках. Ёжусь. Казалось, ещё немного и по каменному полу побежит крыса. Огромная, серая, с розовым омерзительным толстым хвостом.       Много разных зелий то сиреневого, то алого, то чёрного цветов. Стеклянные колбы, внутри которых странные ингридиенты: миндалевидные глаза, дёргающиеся хвосты змей, красная слизь какого-то земноводного. Отвратительно. Ненавижу Зелья, помню, когда училась в Шарбаттоне, то яростно отвергала эту науку. Возможно, знания по Зельеварению пригодились бы мне, но я была настроена против них и треклятых чёрных тяжёлых котлов.       Довольно неприветливая обстановка такого же неприветливого хозяина. Что ж, это было вполне ожидаемо.       Отходя назад, я случайно задела бедром один из котлов. Всё густое содержимое со странными комочками вылилось на пол, чудом не успев обжечь лодыжку.       Вздрогнув и тихо выругавшись, взмахиваю палочкой и возвращаю белую жижу обратно. Пусть дальше варится. — Ты ничего не видел, — странная фраза, сказанная мальчику-подростку. А что ещё нужно было произнести? Слова извинений?       Поттер быстро закивал и снова упёрся взглядом в меня. Я долго думала о том, что нужно найти особый подход к мальчику. Призываю заклятьем стул и сажусь на него, прося Гарри вытянуть ладонь вперёд. Начинаю водить по ней пальцами очень аккуратно. — Воспоминания в нашем сознании расположены подобно сфере. Ядро — самые главные, личные, которые ты бы не пожелал показывать другим людям никогда. Те, что снаружи — более поверхностные, их может счесть любой легилимент, даже если ты сможешь научиться контролировать потоки своих мыслей. Наша задача — поменять местами глубинные и поверхностные, чтобы Того-Кого-Нельзя-Называть не смог манипулировать тобой, используя что-то очень личное.       Убираю руку и мягко улыбаюсь. Гарри вдруг перестаёт хмуриться и тоже приподнимает уголки губ. — Я понял Вас, мисс Фибиан.