Лунный жемчуг

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ: Сказки волшебников

      Видела Молли вчера. Кажется, что всего одно мгновение.       Она тоже видела меня — смотрела прямо в глаза, упрямо поджимала губы; и взглядом показывала, что смотрит на меня именно как на предательницу, продавщую их всех за власть, деньги и бункер в подземельях Министерства.       Предательница — это та, кто нарушает обет верности. Я — она? Та, кто не забывает каждую ночь, что любая кровь несмываема, что отвечать за все деяния — злые или нет — однажды буду перед ликом Господа?       Не знаю. Может, и она.       Ведь таким чужим людям виднее — они видят же насквозь всех. Куда мне до них. — Вы полагаете, что титул Лорда так необходим Министру магии во время войны, мистер Скримджер? — При всём моём уважении к вам, временный Министр, — мне сейчас в ответ на эти слова хочется просто взять и плюнуть этой лицемерной сволочи прямо в лицо и посмотреть, как она начнёт визжать от негодования. — Да, полагаю. Потому что большинство Лордов магически сильнее Наследников, временных глав Родов, полукровок или, скажем, других членов магического сообщества.       Шёпот.       Все шепчутся, абсолютно все.       Ненавижу этот зал — здесь вечным эхом летят обрывки чужих фраз. Но в тоже время и обожаю до удушья напополам с безумной улыбкой — здесь так часто люди показывают своё истинное лицо. — Вы равняете чистокровных женщин с магглорождёнными, мистер Скримджер? — О, готова поспорить, что он вряд ли ожидал такого прямого вопроса — возможно, думал, что я начну разглагольствовать о нереальном, невозможном равенстве детей магглов и детей магов. — Ведь именно их вы назвали другими членами магического сообщества.       Кингсли с огромным удивлением, которое будто каплями дождя облепляет в одну короткую секунду его чёрное лицо, широко распахивает глаза.       Позади Бруствера Амбридж, недавно оправившаяся от приступа, едва ли не выпучивает свои мерзкие глазёнки.       Скримджер же молчит. Но только вот улыбается так откровенно, нагло.       Глаза его лихорадочно, фанатично блестят, а я почти мгновенно вспоминаю Крауча-младшего, чьё первое слушание совсем недавно смотрела в министерском Омуте памяти. — Что ж, ваше право. Только как бы грязнокровочка девочка-обскур случайно да не выколала вам глаза где-нибудь в, скажем, южной Англии. — И растягиваю губы в действительно жуткой улыбке, пальцами ритмично постукивая по столешнице: ну точно как та самая злая Моргана из глупых маггловских сказок.       Амбридж тоже начинает улыбаться, но по-другому: подобострастно и услужливо, глупо и бездушно.       Такие, как она, — лишь куклы, не знающие всей глубины мысли; как раз они и слишком слабы для реальности, вот и не выдерживают напора трудностей, становясь предателями или предательницами.       По моему мнению, разумеется. Мнению неправой, да. — Я голосую за магические выборы. Мне плевать на все ваши соображения о Лордах, женщинах и даже грязнокровках. Мне плевать на то, что артефакт давно не использовали и что вы, чёртовы фанатики, забыли каково это — быть настоящими магами. Но мне не плевать на миллионы людей, которые могут погибнуть из-за вашего страха или уязвлённого самолюбия, — жёстко выговариваю, повышая голос и смотря, возможно, Пожирателю Смерти — тому самому Скримджеру — прямо в глаза.       И чувствую злорадство, видя настоящую ненависть в его ненормальном взгляде.       Ненавидь, пируй на моей могиле, когда я подохну! Жди, когда черви пожрут мою плоть! А я уж устрою тебе сладкую жизнь, поверь мне, дружочек — такую жизнь, что ты тоже рано или поздно подохнешь и будешь гнить в сырой земле: если ещё, конечно, тебе повезёт, и тебя похоронят.       И потом там, за Завесой, если она есть, когда ты спросишь меня: «Почему ты чувствовала это самое злорадство? Почему так отчаянно ненавидела? И почему смела жить так долго?», я отвечу, снисходительно, гадко улыбнувшись: «Из мести и собственного жестокосердия ко всем нелюдям. Из ненависти к нетерпимости и обществу, что требует лишь слепого повиновения. Из боли, которую я испытала, и из крови, которую пролила в тех обстоятельствах, в которых ты отчасти виновен — которые ты отчасти и создал, мой дорогой друг». — А какая цель ваших битв решать только вам, — поднимаюсь из-за стола Переговоров и немедленно выхожу из помещения, чеканя каждый шаг и сжимая ладони в кулаки.       Грудь будто горит пламенным огнём — и больно, и желанно, и справедливо, и горько.       Пламя это пожирает, навевает воспоминания о былом, заставляет дышать, жить, идти, чёрт побери, вперёд!       А война… война тем временем искусно танцует свой мерзкий кровавый вальс; её партнёр жесток, бездушен и весь покрыт пеплом и прахом — с макушки до пят.       Она поёт, улыбается и беззаботно надевает ненастоящую корону то на одного короля, то на другого: настоящая-то, с алмазами и человеческими глазными яблоками, принадлежит лишь ей, ей одной.       Война смеётся людям чуть ли не в лицо, зная наперёд все их планы, все их мысли и надежды.       И смеётся она потому, что знает, чем всё обернётся.