Лунный жемчуг

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: Пророк, грешник и Бог

      Он, этот старик, так спокоен, что мне хочется просто-напросто взять и закричать: «Ну, давай, убей меня! Давай, говори, что это — безумие! К чему корчить из себя добродетель, когда и понятия не имеешь, что такое любовь к роду человеческому?!»       Внутреннее пламя обжигает; мысли — умоляют приставить палочку прямо к горлу Дамблдора, надавить ею как следует, так, чтобы по бледной морщинистой шее наконец свободно потёк багряный ручеёк.       Ведь это — предел, от которого люди и идут против. Глупая жеманность, жестокое равнодушие, взгляды, полные смеха, — всё, подобное этому, вынуждает яро ненавидеть. —  О Фибиан… вас погубит ваше же величие. Знаете почему? — Дамблдор внимательно смотрит на мою бедную руку, в которой я судорожно сжимаю волшебное древко, силясь не наброситься на чёртового старика. — Потому что, когда падёте, то, унося за собой тысячи тысяч магглов и магов, вы убьёте в себе всю вашу любовь к людям.       В Министерстве ужасно душно. Применяю Охлаждающие чары и случайно смотрю на собственную палочку; вновь вижу запёкшуюся кровь обскура. А после — поднимаю голову и замечаю и чужие взгляды.       Люди боятся меня. Они полагают, что уровень моей магии слишком высок. Слишком — для доброго мага, такого, каким, наверное, в их глазах является дражайший Альбус Дамблдор. — Закройте свою пасть, Бруствер, — говорю тихо и сдержанно, а темнокожий мужчина с удивлением замолкает и начинает глядеть на меня в упор, ожидая пояснений. — Вы переходите всякие границы со своими бредовыми идеями. Мы не будем штурмовать Францию.       Они все желают видеть меня злой и деспотичной. Пожалуйста! Мне, право слова, не трудно. — Послушайте, мисс Фибиан, это наш единственный шанс набраться сил перед войной с Тёмным Лордом. Нам нужны ресурсы, — говорит Кингсли терпеливо, будто объясняет маленькому ребёнку, что со спичками играть нельзя.       Тихо хмыкаю, кладу палочку на длинный стол переговоров в нашем «очень таком важном» зале Совета, щурюсь и подавляю в себе желание ударить прямо по лицу этого негра — щенка, преданного Дамблдору наверняка до гроба. — «Мадам заместитель Министра», аврор Бруствер, а не «мисс Фибиан». Вы что, против субординации?       Страшно. Тебе страшно, чёрный щенок? А, нет. Ты просто злишься. — Разумеется нет, мадам заместитель Министра, — у него по щекам аж ходят желваки. Он хочет казаться спокойным, да только вот тело выдаёт его. — И всё же, я продолжу. Мы знаем, что Франция — ваша Родина, и нам понятно, что вы сейчас можете чувствовать, но ведь гораздо важнее… — Что важнее? Жизни наших магов и ведьм, да? — Яростно вскидываю голову и обвожу зал внимательным взглядом. Многие смотрят мне прямо в глаза, как бы показывая своё немое согласие. Продолжаю: — Что, если действующий Министр Франции сможет дать нам отпор? Что, если мы не сможем взять Францию? Мы ослабеем, и тогда Лорд легко приберет власть Министерства к рукам. Вы и сами это прекрасно понимаете.       Устало провожу ладонью по волосам и снова вглядываюсь в лицо Кингсли.       Остальные советники продолжают — благоговейно или от издёвки? — молчать.       Чёрный щенок Дамблдора хочет снова что-то сказать, но я резко прерываю его: — Бросьте, аврор. Эта стратегия не ваша: вы в неё и сами-то не верите — по вашему же лицу видно, — жёстко выпрямляю плечи и встаю из-за стола. Советники следует моему примеру: по министерскому этикетку, так сказать. — Мы не будем портить отношения со странами-союзницами. Передайте вашему лидеру, аврор Бруствер, чтобы он больше не смел навязывать свои идеологии через вас или кого-нибудь ещё. В ином случае я буду лично штурмовать Хогвартс вместо Франции.       Амбридж, которую Фадж понизил до моей прежней должности помощницы Министра, ахает (вряд ли кто-то ожидал от меня такого прямого заявления о связи одного из лучших авроров с безумным седовласым стариком), а после — согласно хмыкает, продолжая что-то чиркать длинным розовым пером в своём карманном свитке.       Другие советники, включая и ту женщину, что когда-то поддержала Гарри Поттера на его слушании, предпочитают воздержаться от проявления таких уж явных эмоций.       А я быстро покидаю зал Совета и направляюсь в свой кабинет, чувствуя, как тяжёлая аврорская форма будто бы клонит к полу.       На короткое мгновение мне кажется, будто Дартен проходит мимо меня в соседнем коридоре.       Замираю и делаю несколько коротких шагов назад, рефлекторно желая проверить — у меня не всё в порядке с головой, или он действительно жив?       Никого нет. Пусто. Даже ветер не шепчет чужой запах.

* * *

      Голова Фаджа. Окровавленная, со спутанными волосами и ртом, растянутом в неестественной улыбке.       Нет ни единого зуба. Все вырваны.       Подошедшая Амбридж вскрикивает и отворачивается, хватаясь за горло — вероятно, у неё начинается приступ мерзкой астмы. Дежурный колдомедик подбегает к ней, хватает её за руку и аппарирует, скорее всего, в Мунго.       Появившийся чуть позже меня Кингсли жмурится, прикрывает глаза одной ладонью и опускает голову.       А мне же самой остаётся только молчать и внутри переживать бурю, которая, конечно, медленно, но верно выливается в слепую ненависть к возможным убийцам.       Ужас? Мне кажется, я черствею. Потому что мне уже не страшно — а должно быть. — Уберите это. Сейчас же, — киваю рядовым аврорам, стоящим неподалёку, и те спешат поскорее избавиться от некого послания, нанизанного на один из факелов в одном из коридоров Министерства — возможно в том самом, где мне привиделся, якобы, Дартен. — Проверьте, действительно ли это Министр. Позже доложите мне. — До заседания… этого не было, — хрипло замечает Бруствер, сжимая ладони в кулаки.       Смотрю на оставшиеся капли и росчерки тёмной крови и подавляю приступ тошноты.       Отвращение. О, это я чувствую очень хорошо. Как и злобу.       Стираю магией багровые липкие следы и вновь прячу палочку в рукав. — Верно. Перекройте все выходы и входы, аврор Бруствер. Ищите мужчину среднего роста в алой мантии; он должен быть чем-то похож на покойного Дартена.       Кингсли смотрит на меня нечитаемым взглядом, а после — живо аппарирует.

* * *

      Найти-то нашли. Но что можно получить от человека с перерезанным горлом? Верно, ничего. Кроме косвенной информации, конечно, — мнимый Дартен был Пожирателем смерти.       Он ли убийца Фаджа — неизвестно. Кто его самого убил — тоже неизвестно. Зато теперь мы все знаем, что где-то бродит крыса, которую нужно раздавить. Или припугнуть — тут уж как получится. — Прибейте труп гвоздями к столбу за руки и ноги так же, как когда-то прибили живого маггловского Христа к его столбу. И сделайте волшебную приписку «Новый мученик Волан-де-морта». — Снова сижу на своём месте в зале Совета и от осознания всех возможных последствий ситуации — о, какое слово! — хочется и кричать в голос, и безумно хохотать.       Билл Уизли, до этого предпочитавший молчание резкому слову, вдруг говорит: — Мы не знаем, убил ли именно Пожиратель этого человека. А если это был кто-то из авроров? — Настоящий аврор по долгу службы должен был задержать преступника, а не устраивать самосуд, — ровным тоном своему союзнику отвечает за меня Кингсли, опираясь локтями о стол. — Но, в любом случае, решение временного Министра рационально. Стоит напомнить всем, кто настоящий враг, а кто — в какой-то степени лишь жертва.       Уизли внимательно-внимательно оглядывает Бруствера, а затем кивает и отворачиваясь.       Что-то в этом его жесте видится мне очень знакомым. Может, потому что мальчишка поворачивается ко мне той стороной своего лица, где у него огромный шрам.       Мне вмиг становится трудно дышать от понимания того, как мы все похожи. Появляется даже ощущение в груди, будто кто-то царапает лёгкие изнутри.       Кингсли назвал меня временным Министром. Смерть Фаджа… означает, что его заместитель должен занять иной пост — чуть повыше, так сказать, но только до официальных выборов.       Интересно, хоть в этот раз выборы будут магическими и честными или всё будет так же, как и всегда?       Мне вот любопытно, да.       А знаете почему мне хочется безумно-безумно смеяться, нет, даже хохотать?       Потому что волки в алых мантиях, так долго ждавшие своего часа, уже скалят свои пасти.       С их зубов уже стекает мерзкая слюна:       …вот Долиш щурит свои голубые-голубые глаза, так похожие на те, что у Дамблдора.       …вот Скримджер властно приподнимает подбородок и в тени многих наблюдает за немногими.       …вот тот же Кингсли ждёт окончания совещания, чтобы поскорее убраться к Альбусу и со страстью доложить ему обо всём случившемся.       Один, два, три… Им только дай повод — они и рады будут тебя растерзать.       А знаете почему мне хочется кричать во весь голос?       Потому что мы все погружаемся в Ад, ныряем в него, как в прорубь — быстро и бездумно. Потому что мы все становимся зверями: кто-то — в большей степени, а кто-то — в меньшей.       Что ж, «Тиран убит. Да здравствует новый тиран!».

* * *

      Переехала я с Гриммо уже давно, запечатав особняк многими заклятиями и наказав вредному домовику не впускать в дом никого, кроме Поттера и двух его лучших друзей без острой на то необходимости — в конце концов, Сириус оставил половину дома своему крестнику, а тот, как известно, никуда не ходит без своих «телохранителей».       Переехала в маленькую квартирку, которая находится недалеко от главного — тайного от магглов — входа в Министерство.       Почти сразу после того как я ушла из Ордена, Фадж повысил меня, приказав Амбридж занять моё место.       А та и, надо сказать, не была против по известной причине — меньше ответственности, меньше и страха за свою жизнь.       А теперь… теперь нужно проводить выборы. Магические, конечно, более рациональные, да и артефакт*, который долгими столетиями точно определял правителей английских магических земель, учитывая мнение народа, был бы полезен и во времена войны.       Но решение насчёт выборов, увы, принимать не мне одной, а всему Совету.       Иду по многолюдной улице, направляясь домой после дня, который вряд ли забудется мною или кем-либо ещё — скоро газеты начнут оповещать людей о том, что Министра убил Пожиратель смерти.       Вздыхаю, проводя ладонью со шрамами, которые всегда ощущаются, как напоминание и уродство даже мной самой, по лицу. Кутаюсь в мантию — холодно. И иду дальше, сворачивая по поворотам к мелким улочкам, где не так много магглов, в лица которым стыдно даже посмотреть: они ведь не знают о том, что их ждёт, а мы только предательски молчим, ожидая развития «событий».

* * *

      И Снейпа я встречаю сегодня, так сказать, случайно: он хватает меня за локоть и резко тянет на себя в тёмный переулок. Я же приставляю к его горлу палочку от ещё большей, чем прежде готовности атаковать в любой момент кого угодно.       Смотрю в знакомые красивые тёмные глаза и почти сразу убираю волшебное древко, узнавая Снейпа.       А уже после — чувствую чужие сухие губы на своих.       Мне почти сразу вспоминается наш первый поцелуй: такой же порывистый и мягкий одновременно.       И этот запах чёртового зельевара — запах дождя, трав и пионов — мне не забыть, наверное, даже на одре смерти: так он въелся в мои память и душу.       Эти минуты, украденные у войны, кажутся мне почти сразу воспоминаниями. Но теми воспоминаниями, в которых я смогу спрятаться тогда, когда мне будет больно.       Они — словно бы драгоценность всей моей жизни.       Шея у Снейпа холодная; мои пальцы одной руки касаются бледной кожи осторожно и ласково, хотя и отчаянно.       Мгновение — и меня вызовут в Министерство. Мгновение — и зельевара призовёт Лорд. Мгновение — и нас обоих настигнет Смерть. — Люблю вас, — спешит он сказать много-много раз, будто можно наговориться о чувствах впрок.       Мне раньше казалось, будто этот человек не станет много раз произносить «Люблю!», что он будет из гордости или внутренней неуверенности молчать, что будет тем, кого я не смогу коснуться тогда, когда пожелаю. Но мы ведь не пишем истории других людей от первого лица: мы можем лишь предполагать, как они поступят или что почувствуют.       Не знаю, в этом ли достоинство социума.       Не знаю, в этом ли моя радость.       И не знаю, что можно острее чувствовать, чем чужое счастье.       Всё смешалось. Всё стало непреодолимо хрупким, а оттого и почему-то страшным.       Не сразу понимаю, почему Снейп так осторожно водит своими большими пальцами по моим щекам: он пытается стереть мои слёзы.       Я так давно не плакала из-за другой боли — той, что внутри, что гложет и гложет, не зная насыщения. Эту боль не назовёшь ни пустым страхом, ни одиночеством, ни тоской по былому. Боязнь потерять человечность там, где этой человечности почти ни у кого не осталось, — вот что это за боль. — Всё пройдёт. — Снейп нежно касается моих волос, смотрит с болью на седые пряди и осторожно целует меня в макушку; в эти мгновения я могу чувствовать тепло его сердца. — У нас будет белый дом на холме, а рядом с ним — большое дерево с качелями. Мы будем жить далеко отсюда, где-то в Канаде, Ирландии или Австрии. Удочерим девочку, у которой будут ваши глаза и цвет волос, если вы захотите. Мы будем обязательно очень-очень счастливы. Нужно лишь немного подождать, Фибиан. Совсем немного.       Улыбка сама собой наползает на мои строгие губы. И я думаю о том, как мало нужно человеку для счастья; о том, как тепло чужих губ может помочь почувствовать одновременно и боль, и радость. — Я хочу сына, Снейп. Слышишь? Сына, — говорю отчего-то шёпотом, касаясь мокрыми от слёз губами его впалых щёк.       Мне кажется, что зельевар не может «надышаться» — не может накасаться и нацеловаться.       Мне кажется, что лишь эти крупицы нашей тайной нежности помогают ему ходить по этой страшной Земле.       Мне кажется, что нет ничего сильнее, чем осознание того, что нужно жить ради кого-то, кто любит тебя. — Значит, усыновим мальчика. — Целует он меня в висок и дышит часто-часто.       А я смотрю на его слабо пульсирующую венку на лбу, на его чёрные волосы, заправленные за уши, на его тонкие губы, что немного припухли от поцелуев, на его длинные ресницы, что кажутся немного мокроватыми.       Человек. Обычный человек из плоти и крови, который может мечтать и строить планы, а ещё — надеяться на то, что однажды всё будет хорошо.       Тот, к кому невозможно, наверное, пылать страстью. Но тот, кого можно любить всей душой и за кого можно отдать свою жизнь.       Снейп тоже видит меня «просто человеком»? Тоже чувствует в груди то ощущение, что молит проявлять нежность и ласку, а не слепую благодарность; что молит верить в чудо и надеяться на лучшее, как ребёнка?       Начинается дождь.       Мне вовсе не холодно или больно. И даже тяжёлый аврорский мундир сейчас не клонит к земле.       А Снейп вдруг опускается как-то ниже, будто на колени встаёт, приподнимает голову, жмурится из-за крупных каплей дождя, падающих на лицо, и говорит: — Отдам Богу всё, лишь бы вы жили.       Стыд даже не успевает накрыть меня удушливой волной — я уже касаюсь чужих мокрых волос дрожащей ладонью, приглаживая, поправляя…       Мои слёзы смешиваются со слезами Неба.       Становится как-то неуютно, неудобно — будто я совершаю какой-то непонятный мне грех.       Мы — люди — всего лишь прах.       Мы живём и умираем, мы любим и чувствуем неприязнь.       Мы творим и разрушаем.       И просим. Как же много мы просим.