Agarrate A Mi

***

Свисток. Первый тайм окончился с неразмоченным счётом. Такая игра обыкновенно лучше всего по нитке вытягивала из обеих сторон все силы, опустошала, давила и уничтожала. Первое дыхание давно кончилось, а повода, чтобы взять второе, не было ни у бельгийцев, ни у французов. Борьба за выход в финал стала делом принципа для синих, провалив такой же матч ровно четыре года назад, отдать желанный титул немцам, чтобы теперь выйти сражаться не на жизнь, а на смерть. Самый напряжённый матч во французской кампании-2018 тянулся будто бы и не девяносто традиционных минут, а несколько часов, не давая ни секунды передышки, и даже в те редкие минуты после штрафных свистков и остановок игры, людей на поле не отпускала психология: равная игра, каждый как на ладони своего противника, непростая ситуация в тренерском штабе, вездесущая опека и тактическая импровизация по ходу перемещений по полю при взгляде на выстрелом меняющуюся игру кровно знакомого соперника. И никто не даёт почувствовать себя сильнее, вдохнуть этот спертый воздух вокруг, в толкнуть его в грудь, чтобы возможно было совершить решающий рывок. Седьмой номер французской сборной, сдвинув красивые брови к переносице, лежит в траве, мокрой, казалось, не от накрапывавшего дождя, но впитавшей капли, покрывшие сплошным слоем кожу форварда. Он не может и не хочет подняться, хотя вся команда уже направляется к входу в подтрибунное помещение, такие же суровые и погруженные в свои неспокойные мысли, не имеющие понятия, что делать со сборной Бельгии дальше. Его грудная клетка ходит над травой, максимально и жадно вбирая в себя разбавленный влажной прохладой воздух, словно семидневный затерянный путник в пустыне последние капли питьевой воды на дне прохудившейся фляжки, а взгляд его синих глаз устремлен к сгустившимся облакам, проходя через них и сливаясь с безбрежной голубизной неба, в которое он так безответно верил. Губы были недвижны в немой молитве застывшего взгляда и лишь иногда вздрагивала нижняя, подтягиваясь к беспокойным ровным зубам и прокусывая влажную кожу до ссадин.

— Mi cielo, mi amor, vamos, dame tu mano. No queda mucho. — двадцать первый номер защиты трехцветных склонился над вздымающейся грудью нападающего, найдя его сжавшую траву под собою руку и торопливо разжав судорожные пальцы, мгновенно переплетая их и крепко сжимая в своей ладони бледную кисть, — Te ves genial en el campo. Lo estás haciendo muy bien, mi cielo. Estás haciendo un gran trabajo, tenemos un centro increíblemente fuerte. — второй рукой защитник порывисто едва коснулся рёбер лежащего игрока и одернул её, проведя линию в несколько сантиметров выше, к сердцу, одними кончиками тонких смуглых пальцев, — Juegas muy bien en una nueva posición, no te tortures a ti mismo. El hecho de que mantenemos el puesto es su mérito. — Эрнандес опустился на колени и торопливо прильнул к самому лицу Антуана, ошпарив кожу уха разгоряченным сухим дыханием. Он заговорил на стремительном испанском, глотая соединения меж словами и повторяясь в коротких глаголах, так часто смыкая губы, что волны горячего воздуха импульсами накрывали шею французского принца, заставляя его раскрыть глаза и замереть, наконец отпустив дыхание и приводя в порядок бешеный сердечный ритм. На голубой радужке замерли подрагивавшие, расширенные зрачки, — No pienses, no pienses, hoy no tienes marcar, recuerdas? Eres hermoso. Eres hermoso, eres absolutamente hermoso, como siempre, mi amor.* — Лукас прервался и, обхватив свободной рукой локоть своего возлюбленного, потянул его на себя, помогая подняться со скользкой травы. Облокотившись на плечи сокомандника, Антуан вернувшимся к нему осознанным взглядом окинул уже опустевшее поле, и парни прибавили шагу, скрываясь за аркой подтрибунного помещения последними.

***

В перерыве Дешам подозвал к себе Антуана и долго о чем-то разговаривал с ним наедине в стороне от остальных ребят, уже получивших свои предписания на второй тайм. Дидье все не отпускал Гризманна к команде, по его жестам издалека можно было уловить общую направленность вещей: он собирался дополнительно усилить центр, выпустив заменного полузащитника, и вывести тем самым форварда в более свободное атакующее положение, пытаясь вытащить его из-под тесной опеки, но не забрасывая далеко вперёд. Одним словом, он хотел возложить на свой седьмой номер и обязанности по удержания внешнего центрального полукруга, и атаку ворот. Становилось ясно, что дальше на прежнем уровне игра продолжаться не может, и чья-то ошибка позволит команде соперника выйти вперёд, возможно, неисправимо. Напряжение все возрастало. Не было похоже, чтобы Антуан сильно воодушевился таким изменением в общей стратегии игры. До выхода на поле оставались считанные секунды. Лукас наконец выхватил охмуревшего товарища из тренерских лап и, сомкнув пальцы на плече, толкнул к стенке шкафа в раздевалке, ожидая пока все покинут её, строясь к выходу на поле. Антуан измученно улыбался, печально и прекрасно лошадью глядя в лицо Люки, как только он один называл его на французский манер. Но кое-что в его лице неумолимо выдавало с потрохами внутреннее состояние нападающего. Тонкие губы вытянулись в нить и вовсе побелели, едва заметно третьему лицу, но так сильно прикушенные изнутри, улыбка не касалась скул, как было обыкновенно, если маленький принц улыбался. Его улыбка солнцем расцветала на уставшем лице, но лишь издали ровно светила, не грея взгляда Люки даже на расстоянии разведенной кисти руки. Лукас почти мучительно напряженно изучал в который раз неизменно прекрасные родные черты, вглядываясь в расширенные зрачки и пытая самого себя, нависнувший над возлюбленным солнцем и не пересекающий той грани в несколько сантиметров меж их лицами, которая, он был уверен, убьёт его мощной ядерной вспышкой этой яркой звезды. — Lukas, allons-y, tout le monde se prépare déjà à sortir.** — лёгкий шелест чистого французского языка шумом свежей листвы после ночного ливня вытряхнул защитника из его созерцательного оцепенения. Лукас в своём обожающем преклонении со свойственной ему страстностью уверовал в то, что его собственный французский ужасно грязен рядом с чистейшим слогом его ангела. Ведь только на небе, наверное, позволено говорить так. Страсть и пылкость молодого человека неудержимо били источником сквозь всю его речь, ломая и выкручивая интонацию, он умело управлялся с государственным языком в общении и, кроме того, не испытывал сложности с подбором слов, чтобы выразить свои мысли. Но с каких-то пор, когда он заговаривал с Антуаном, ему казалось, что своими невесть откуда взявшимися эмоциями испанец портит небесно чистый французский язык, с какого-то момента ставший безраздельно принадлежать его ангелу. Кроме того, французскому Гризманна прибавлял сдержанной искрящейся чистоты едва заметный немецкий выговор выходца из Эльзаса. Но именно такой язык, его язык, испанец считал благороднейшим, чуть ли не королевским, скорее небесным, нежели земным, французским. И с того момента Лукас чувствовал себя неудобно и злился, когда ему приходилось говорить по-французски в присутствии Антуана, и в их отношениях появилось два языка. Нападающий не испытывал таких сложностей в самоопределении, по крайней мере, что касалось выбора языка со своим товарищем, он явно отдавал предпочтение французской речи в обыденной жизни, однако, когда эмоции брали над ним верх, Антуан начинал рассыпаться такими искренне грязными испанским словечками, что ни у кого не возникало сомнений, что они идут от самого сердца, по пути обходя разум, и Лукас, становясь свидетелем этих вставок его родного языка в речь небесного ангела, совершенно терял рассудок и клялся своей потерянной душой, что полюбил дьявола. Лукас ещё секунду изучал небесную радужку Антуана, прежде чем наклониться к самому уху и выдохнуть, будто собираясь что-то сказать, но не решившись придать эмоциям форму слов. — Tus ojos me están matando.*** — двадцать первый номер зажмурился и невесомо уронил этот шёпот, почти не шевеля губами, после чего утрированно широко раскрыл глаза, вскинул брови и уже громко, со свойственной непринуждённо-актёрской манерой взмахивая руками, бегло заговорил, — En ti todos saldrán. Puedes oírme? Puedes hacerlo! Tu realmente puedes hacerlo!***... Он хотел сказать ещё что-то, он хотел никогда не прерываться и говорить, говорить, говорить своему возлюбленному о том, как он хорош, как он гениален на поле, как он великолепен в стандартах, говорить о том, что ему под силу абсолютно все, за что бы тот не взялся, а уж он, его Люка, всегда будет рядом, здесь, для него, чтобы, даже когда все валится из рук, пенальти не пробит, а команда молчалива и разрознена после череды поражений, сказать ему, что глаза его убивают, а улыбка очищает, а прикосновение возносит на небеса. Но вместо всех этих слов, Лукас увидел, как улыбка быстро покинула лицо Антуана, уступив место читаемой, плохо скрываемой злости. Нападающий резко нырнул под руку одноклубника и теперь Люка уже оказался прижатым к стене, хлопающим своими смоляными ресницами. — Esto no es una broma, Lucas. No estabas aquí cuatro follada hace años. Estas malditas personas me ponen tantas esperanzas, creen en mí, como en una mierda santa. Ellos erigieron un altar. No me perdonarán si no lo hago una segunda vez. Si no rompo el juego ahora. Y yo, joder, no sé qué hacer. Imagínese, soy un hombre, mierda, soy un hombre, no un ángel. Suficiente. No puedo hacer todo. No puedo, nadie puede. El altar del diablo. me hizan un símbolo. Justo como tu. Eres solo un niño, Lucas.***** — Гризманн уже расплескал заполонивший его гнев и просто выплюнул последние слова, даже не глядя на сокомандника. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пулей вылетел из раздевалки, а Лукас медленно сполз спиной по стене. El altar del diablo.. Justo como tu.. Eres solo un niño, Lucas.. No estabas aqui..

***

На шестой минуте второго тайма Гризманн исполнил угловой удар, мастерски направив мяч на ближнюю штангу, где Умтити в прыжке срезал передачу в ворота. Игра была переломлена. Во время исполнения Антуаном удара по воротам соперника, Эрнандес не дышал, впиваясь жадным взглядом в покрытое потом сосредоточенное, злое лицо, в ходящие по фигурные скулам желваки, в устремленные на противника из-под сдвинутых тёмных бровей небесно-синие, властные, глаза. Лукас понимал, что сейчас нападающий целиком сосредоточен на расчёте и выдержке, и старался не попадаться ему на глаза, а сам не мог выкинуть из головы сцену в раздевалке и прерывал свою торопливую молитву, по-испански кляня форварда подлым дьяволом, ниспосланным на эту землю для его мучения и влекущим за собой мучительную погибель от недостатка воздуха в его небесных глазах. Эрнандес лишь шумно выдохнул, когда стало ясно, что мяч засчитан, и ход действительно переломлен его небесным дьяволом, он увидел, как Антуан и завершившие мяч сокомандники торжественно объявили о переломе своим трибунам, лучась спокойной и ровной радостью. Всё прекрасно осознавали, что игры ещё половина, и отрыв в один мяч ничего не значит, потому не давали повода эмоциям, обыкновенно шатающим ведущую в счёте команду, но для Антуана он значил все. И Эрнандес удовлетворённо читал это в его чуть расслабленных мимических мышцах, в его подернутых дымкой глазах, в открытости наконец его движений, пусть и не в сторону Люки. Дальше игра шла на удержание. Напряжение не хотело покидать поле, не давая разрешить ситуацию до последней секунды времени. Двадцать первый изредка находил взглядом седьмой номер сборной, перемещающийся между ещё более усилившейся опекой в центре поля. Антуана не подпускали к мячу и намеренно изматывали, подставляя на попытки обвода и мелкий фол. Лукас видел, как дрожали от изнеможденных сокращений икры игрока, как опускались плечи и ходила грудная клетка, как пот лил градом с уставшего тела, но он видел и лучащийся, проникающий на поверхность, блеск в глазах ангела с каждой секундой, приближавшей их к концу очередной и не последней по-настоящему смертельной битвы на этой земле. Франции везло на сильных и агрессивных соперников, но Франции так же везло на знающих свое дело игроков, которым достаточно было просто вскипеть злостью, чтобы решить свою задачу наперекор изнемождению, напряжению, психологии и физике. Финальный свисток.

***

Эрнандес видел, как после свистка замерли трибуны, замерли игроки, замерли, кажется, даже судьи. Мгновение. Второе. Осознание. Они в финале. Антуан сделал это, он собственным рывком, усилием, злостью и кровью перешагнул на следующую ступеньку, поборов измучивший его в последние дни страх упасть снова, как четыре долгих года назад. Сегодня все закончилось. Сегодня все решилось в пользу его сборной. В пользу его ангела. Мгновение. Второе. Осознание. Трибуны взрываются гулом. Мгновение. Второе. Осознание. Игроки срываются с места. Мгновение. Второе. Осознание. Антуан падает на колени и сваливается ничком в траву, судорожно закрывая лицо руками, там же, где стоял, словно подкошенный пулей навылет. Мгновение. И Лукас уже рядом, с разбега падает на колени рядом с возлюбленным телом, заботливо и так не сдержанно касается дрожащей спины, прижимается к лицу совсем ушедшего в траву, его ангела, зарывается жадными пальцами в его русые волосы, поглаживаниями пытается успокоить, унять эту истерическую дрожь. И шепчет, оставляя меж лицами какие-то пренебрежимые миллиметры, шепчет ему по-испански: "Eres el mejor, mi chico, eres el mejor. Mi cielo, mi sol, mi luz, mi oscuridad. Te amo, te amo, te amo .." ****** Антуан не отвечает ему, и, кажется, Люке и не нужно. Ему нужно только касаться. 'Respiras despacito'. *******