Холодный свет

      - Папенька настаивал, чтобы я вплела в причёску флёрдоранж от сглаза. Но я сказала твердое нет. Так теперь никто не носит! А кроме того, и мне, и Бальдуру всегда были чужды предрассудки... Мы с ним, как бы поточнее выразиться... Люди новой эпохи! Вот! Про сглаз даже слушать смешно. Букета из калл будет вполне достаточно.       Весёлый звонкий голосок юной Генни Гофман, дочери Генриха Гофмана, раздавался почти без умолку во время финальной примерки подвенечного платья накануне бракосочетания.       Ева внимательно слушала её, дабы отвлечься от собственных печальных мыслей, и время от времени поддакивала, изображая воодушевление.       - Ты права. Ерунда всё это. Хотя по моему скромному убеждению, классика никогда не выйдет из моды. Ведь так, девочки?       Кроме них двоих в будуаре невесты собрался по меньшей мере весь женский коллектив с Шеллингштрассе, в свой законный выходной почтивший за честь прислуживать в доме начальника, стайка бывших одноклассниц и близких подруг Генриетты, взиравших вокруг с высокомерием королевских особ, и вездесущая Эрна Гофман в образе доброй мачехи.       Задача Эрны была контролировать, чтобы приготовления шли как положено, вот она и металась с половником между садом, кухней и верхним этажом, успевая при этом отвечать на звонки и первые телеграммы с поздравлениями. Предсвадебные хлопоты заставили фрау Гофман саму помолодеть лет на пятнадцать. И уж конечно, между ней и падчерицей были навсегда забыты разногласия, обусловленные борьбой за внимание отца семейства. Заглядывая в комнату к "малютке Генни", она неизменно стряхивала со щеки невидимую слезу умиления. Чудо как хороша!       - Ей не терпится от меня избавиться. Стать полноправной хозяйкой в доме. Безнаказанно вить из папеньки верёвки и обчищать его карманы. Будто я не знаю, что на уме у этой стервы, - как-то шепнула Генриетта на ушко Еве, ища у неё поддержки, как в добрые старые времена, когда мачеха только-только вошла в их семью.       Просто Ева не словом, а делом доказала, что умеет хранить секреты. А её всегдашняя готовность выслушать и помочь советом вызывала особое расположение у эгоистки Генни, страсть как любившей поговорить о себе.       Но сегодня все темы для разговоров в доме Гофманов так или иначе сводились к человеку, появления которого здесь ждали с минуту на минуту.       Бальдур Бенедикт фон Ширах. Возлюбленный жених Генриетты, лидер радикально настроенной немецкой молодежи, отличался незаурядным происхождением и биографией, хотя на момент повествования ему даже не исполнилось двадцати пяти лет. Рождённый от брака американки с представителем старинного дворянского рода фон Ширахов, он рос в окружении двух диаметрально разных культур, языков и менталитетов, много путешествовал с родителями, в том числе за океан, и осознал себя немцем ближе к отрочеству, когда Германия терпела поражение на фронте.       - Как! Вы разве не знаете? Не слыхали эту трагичную историю? - Всякий раз начинала сызнова Генриетта, обращаясь к новой собеседнице, и при этом делала такие круглые глаза, которые сами по себе навевали страх.       - Старший брат моего жениха застрелился в день подписания капитуляции. Не смог вынести позора! Благородные люди во все времена тяжелее переживали кризисы, нежели простонародье. Карл фон Ширах был настоящим патриотом. Бальдур поклялся отомстить за него и с тех пор продолжает дело брата.       - Дело фюрера, ты хотела сказать. Продолжает дело фюрера, - не удержалась от замечания Ева.       Чувство справедливости было слишком сильно в маленькой блондинке, чтобы отмалчиваться в таких случаях. Никто, ни один немецкий патриот, живой или мёртвый, не стоял и никогда не будет стоять выше благословенного Адольфа Гитлера. Аксиома!       - Ну да. Именно это я и имела в виду, - смутилась Генриетта, однако по всему было видно, что мысли будущей фрау фон Ширах вертятся исключительно вокруг заслуг её жениха. А благодаря кому он столько всего достиг — уже не столь важно.       С одной стороны, заметное охлаждение дочери Гофмана к другу семьи и по совместительству герою её подростковых грёз Гитлеру, не могло не радовать Еву. Всё же нелегко выслушивать от других женщин восторженные речи в адрес мужчины, с которым спишь. Но с другой стороны, Ева искренне недоумевала, как можно увлечься кем-то другим, однажды встретив Адольфа. Хотела бы она так же!       С тех пор как Генни начала встречаться с Бальдуром, отношения девушек улучшились. Ева даже получила от Генриетты приглашение побыть подружкой невесты на её свадьбе, но в связи с недавними событиями в своей личной жизни, воспринимала эту роль как издёвку судьбы, не иначе.       Ади исчез. Два слова, а сколько бессонных ночей она провела! Сколько проплакала в подушку, мысленно повторяя их! Долгих три недели миновало с того дня, когда они в последний раз говорили по телефону. Ева знала точную дату, потому как с трепетом отмечала в календаре даже крохотную весточку от него. И за три недели – ни звонков, ни писем, ни тем более встреч, даже ни единой надежды на будущую встречу.       Каждое утро заглядывая в пустой почтовый ящик около работы, Ева уверяла себя, что у такой пропажи есть логичное объяснение. Вечером двадцать второго февраля в берлинском Дворце спорта состоялось торжественное собрание, на котором, как сообщалось в новостях, Гитлер объявил о своём участии в президентских выборах в марте.       Это было ожидаемо, и тем не менее Ева приуныла, буквально на физическом уровне ощущая, как он всё больше отдаляется от неё. Однако нельзя быть эгоисткой. Она с самого начала знала, что Адольф за человек, и что рано или поздно политическая машина поглотит его без остатка. Вот только никак не могла смириться с фактом, что любимый забыл её так скоро.       У него сейчас нет ни секунды свободного времени. Будет возможность, непременно даст о себе знать, как мантру повторяла Ева про себя. Но даже её скудного опыта в отношениях было достаточно, чтобы понять, что не отсутствие времени как такового, а расстановка приоритетов в данном случае была явно не в её пользу.       Но почему? Что она сделала или сказала не так? Где оступилась? Чем обидела самого дорогого человека? Наверное, нехорошо так думать, но Ади уже давно значил для неё неизмеримо больше, чем родные отец и мать. Неужели он до сих пор сердится, что она обращалась за помощью к врачу-еврею?       Этот и много других вопросов без ответа терзали её в течение дня, а ночью Ева давала выход слезам, страдая в числе прочего от женского одиночества. Зрелый любовник мастерски разжёг в ней доселе неведомый огонь — а что с этим делать, девушка не знала или из ложной скромности не хотела знать, только тело по-прежнему требовало его.       От сотрудниц она случайно слышала, что Адольф заходил в фотоателье в другую смену. В начале года в связи с увеличением штата Гофман установил новый график, согласно которому её рабочий день по нечётным числам начинался около полудня. Для визита к партийному фотографу Адольф выбрал время, когда их шансы пересечься с Евой были равны нулю. И непонятно, была ли это случайность или спланированное решение? На тот момент девушка даже не подозревала, что он находится в городе.             Сначала Ева подумала, что произошла какая-то ошибка. Запоздалая попытка связаться с возлюбленным также не увенчалась успехом. Один из его людей, - Юлиус Шауб, кажется - нахамил ей по телефону. Другой, более сговорчивый, по фамилии Кемпка, повстречавшийся ей у ворот Коричневого дома, любезно согласился передать письмо и посоветовал Еве не теряя ни минуты мчаться на Восточный вокзал.       - Не могу обещать, - его ослепительная улыбка потом много раз мерещилась ей в кошмарах. - Но если поторопитесь, возможно, ещё успеете повидаться с фюрером. Его поезд отправляется со второй платформы в пять часов. Мюнхен-Восточный. Запомнили?       Это были худшие сорок пять минут её жизни. Выбежав на мостовую, Ева в отчаянии пыталась поймать изредка проезжающие такси, но те либо уже были забиты до отказа, либо не желали подсаживать неуравновешенную пассажирку в неположенном месте. Деньги не представляли для Евы проблемы. Если нужно, девушка была готова уплатить двойную цену – всё, что у неё с собой было, лишь бы добраться до места назначения. В итоге какой-то сердобольный водитель согласился подбросить её даром, просто потому, что ехал в ту же самую сторону, и Ева чуть не расплакалась от радости. Но воодушевлению её не суждено было продлиться долго: уже на следующем повороте они встряли в пробку и четверть часа стояли на месте в гудящем потоке машин, теряя драгоценное время минута за минутой.       Без семи пять светлокудрая фройляйн вихрем влетела в здание Восточного вокзала. Мысли её путались, сердце было готово выскочить из груди, но внешне она держалась храбро перед последним рывком. Заранее подготовленная речь вертелась на языке. К моменту, когда впереди показался полупустой перрон, Ева, кажется, выучила её наизусть.       Ади, я скучала! Почему ты больше не звонил, не писал мне? Ах, какой ты нехороший, совсем забыл за делами о своей баварочке... Прошу, пожалуйста, не мучай меня так больше! Дай знать о себе сразу по прибытии. Ну, счастливого пути!       При попытке снять шарф она в спешке рванула на себе дешевое ожерелье из стекляруса. Бусины со стуком рассыпались по вокзальным ступеням. Наклоняться и собирать их было бессмысленно. Бесхитростные, полные любви и тихой грусти слова так и остались невысказанными.       Поникнув головой, Ева растерянно стояла в дождливых мартовских сумерках. Опоздала! Хотя в запасе у неё оставалось ещё добрых пять минут, поезда след простыл. А мимо проходили, задевая её локтями и чемоданами, торопящиеся кто куда путешественники.       Лишь потом, разузнав в билетной кассе расписание и маршруты поездов, Ева заподозрила обман. Поезд, о котором говорил Кемпка, уходил в пять часов с центрального вокзала! Так почему же приближённый Гитлера настойчиво велел ей ехать на восточный, неужели ошибся сам и ненарочно ввёл в заблуждение её? Но вспоминая слова и поведение Кемпки в ту минуту, его чрезмерную заботливость, она всё больше приходила к выводу, что стала жертвой жестокой шутки. Гораздо более жестокой и обидной, чем телефонное хамство Шауба! Ведь Ева доверилась, а затем в одночасье была сброшена с небес на землю. Собственно, то же самое сейчас происходило в её отношениях с Адольфом. На свадьбу Генриетты она согласилась прийти только потому, что рассчитывала увидеть там его.       Звук подъезжающего к дому автомобиля заставил всех, включая Еву, с любопытством прилипнуть к окну.       - Вот и он! Вот и он! - Захлопала в ладоши Генни, послав Бальдуру воздушный поцелуй под одобрительный свист двух его друзей, такие же бравых розовощеких молодцев в коричневой униформе, главного атрибута мужественности по нынешним меркам.       Восхищённое перешептывание и смех прокатились среди дам. Не дожидаясь звонка в дверь, Генриетта бросилась в прихожую, однако была остановлена некстати подоспевшей фрау Эрной.       - Нельзя! Жених не должен видеть невесту до свадьбы! Плохая примета. Прости, дорогая, не могу тебя пустить.       За добродушной улыбкой скрывалась твердость, присущая старшему поколению. Напрасно Генни сделала несколько попыток прорвать оборону. Мачеха всякий раз преграждала ей путь рукой и ещё посмеивалась над упорством беглянки.       - Ах, опять эти глупые суеверия, маменька! Я только что приветствовала его из окна, стало быть, уже навлекла беду! Прошу, позвольте нам побыть вдвоём в виде исключения! Хотя бы пять минуточек. Бальдур отсутствовал в городе неделю. Вы не представляете, как я по нему соскучилась! - Генни чуть не плакала от несправедливости, молитвенно сложив руки на груди.       Лишь в редких случаях, желая умилостивить Эрну, она обращалась к ней, как к матери, а значит, сейчас распереживалась не на шутку. Другие девушки также выступили в её защиту. Некоторые из жалости, но большинство – движимые всё тем же женским любопытством. Всем хотелось хоть одним глазком подсмотреть долгожданную встречу возлюбленных, которые уже завтра перед алтарём дадут супружескую клятву.       Одна лишь Ева скромно стояла в сторонке, мучаясь от противоречивых чувств. Если недельное ожидание так тяжело далось Генриетте, то что бы она сказала, по месяцу и более не получая от жениха вестей? Ах да, между Бальдуром и Ади была существенная разница! Первый честно сделал предложение девушке, которую любил. Второй... У Евы не было ни единого предположения относительно того, что Адольф на самом деле испытывал к ней, но о свадьбе не шло речи. Ева смирилась со статусом любовницы, точнее, думала, что смирилась, ровно до того момента, как замуж одна за другой стали выходить девушки из её окружения. А теперь Генриетта, которая была младше Евы на целый год, тоже станет замужней фрау!       Не то чтобы Ева стремилась быть как все. С её характером и нестандартными взглядами на мир ей было сложно слиться с толпой. Пока, глядя на дочь Гофмана, разодетую в белое, не поймала себя на желании примерить фату.       - Завтра, всё завтра! Не сомневайся, Генни, в скором времени тебе так надоест твой муженёк, что ты сама будешь рада от него спрятаться, - со значением сказала одна из замужних приятельниц Генриетты, и тут уж настал черёд Эрны возмущаться и спорить, а то чего доброго падчерица вовсе передумает идти под венец!       Когда фрау Эрна в следующий раз заявилась в будуар невесты, сетуя на безалаберность нанятых к торжеству поваров, Ева охотно вызвалась помочь взбить крем для торта. К этому времени фон Ширах вытребовал у будущего тестя разрешение повидаться с возлюбленной при свидетелях, и теперь они сидели в обнимку, не замечая никого и ничего вокруг от страсти. Еве было хорошо известно это состояние опьянения другим человеком. Умом она радовалась за Генриетту, которая вот-вот получит любимого мужчину в мужья, а в душе царил хаос, знакомый каждому, кто хоть раз переживал крушение мечты.       - Нет, ну какое нахальство! Положить в крем вместо масла второсортный маргарин! Думали, я не распознаю вкус дешевизны! Хотели сэкономить на ингредиентах! Тьфу! В такой день на нашем столе будет всё только самое лучшее, помяни моё слово! - Говорила разгневанная Эрна по пути на кухню, ведя едва поспевавшую Еву за собой.       Мир кастрюль, сковородок, кипящих котлов открылся фройляйн Браун во всём многообразии, окутав её облаком аппетитных запахов, так что даже на мгновение закружилась голова. От нескольких работающих на полную мощность плит в кухне стояла неимоверная жара. Но Эрне и её кухарке, – той, что постоянно готовила для Гофманов, всё было нипочём. Работа быстро спорилась у женщин в руках за обсуждением городских сплетен, происшествий, цен на продукты и дрова, а малолетний сынок кухарки, занятый чисткой овощей возле очага, не упускал случая вставить в разговор безобидную шутку и ловко уворачивался от материнских подзатыльников, призванных проучить хулигана, чтобы не отлынивал от дел.       Засучив рукава Ева смешала в миске и принялась взбивать венчиком сливочное масло, яйца, ванильный сахар... Она уже давно заметила, что занятые руки служат лекарством от гнетущих мыслей, поэтому с усердием хваталась за любую возможность отвлечься, а окружающие не могли нарадоваться её трудолюбию. О, какой позор ждал Еву, узнай хоть кто-нибудь об истинных причинах!       Но стоило ненадолго забыть о действительности, как нежная улыбка расцветала на губах блондинки. Несмотря на разбитое сердце, она была ещё так юна и полна жажды жить! После затяжных холодов, в Мюнхен, наконец, приближалась весна. Световой день заметно удлинился. По утрам её будило пение птиц. Во дворе дома распустились первые подснежники. Вооружившись кондитерским шпателем, Ева смазывала огромные бисквитные коржи кремом и фантазировала, будто этот торт – их с Ади свадебный торт!       Мир грёз тем и хорош, что в нём имеет право на существование самое несбыточное. Никто не мог запретить Еве в мечтах представлять себя невестой Адольфа. Никому, даже лучшей подруге и дневнику, который начала вести недавно, она не доверяла своих фантазий. Боясь навредить любимому, Ева в принципе говорила о нём намного меньше, чем раньше. Но это не мешало девушке проживать внутри себя выдуманную жизнь рядом с Гитлером. И потом, надо же было как-то компенсировать отсутствие реального общения и встреч!       - О чём задумалась, голубка? - Обращённый к ней вопрос Эрны заставил Еву испуганно вздрогнуть и захлопать глазами, как после сна.       Сама бы она никогда бы не позволила себе такую бестактность – приставать с расспросами, на которые собеседнику, возможно, не захочется отвечать. Но Эрна была гораздо старше её по возрасту и статусу, поэтому желание простой служащей фотоателье мало что значило.       Окончательно очнувшись от забытья, Ева сказала со всей вежливостью:       - Простите меня, я плохо спала этой ночью. Вот и клюю носом.       Она поняла, что выбрала не слишком удачную отговорку ещё до того, как докончила фразу.       - И как часто ты плохо спишь по ночам? Как зовут причину твоей бессонницы? - Фрау Гофман озорно подмигнула ей, придвигаясь ближе.       Помимо лука, жареных котлет и выпечки, на Еву неожиданно пахнуло шнапсом. В небольших дозах, но алкоголь присутствовал в крови Эрны. Именно этим объяснялся тот душевный экстаз, в котором супруга Гофмана пребывала с самого утра, а также её настроение пооткровенничать с теми, кого в обычной жизни она в лучшем случае не замечала.       - О нет, это совсем не то, что вы подумали... На любовные переживания у меня нет времени, - робко попыталась оправдаться блондинка. Однако проницательный с укоризной взгляд заставил её замолчать, опустив глаза.       Когда дело доходило до любви, актриса из Евы, скажем прямо, была никакая.       - Вы же сами всё прекрасно знаете. Зачем спрашиваете?       Мысленно она отругала себя за излишнюю резкость. Эрна ещё решит, что подчинённая вздумала огрызаться, и пожалуется на неё мужу. А с Гофманом шутки плохи. Одно неосторожное слово, один незначительный проступок – и можно забыть о ежеквартальной премии.       Впрочем, даже выполняя обязанности идеально, Ева не очень-то рассчитывала на прибавку. Она подметила неприятную тенденцию: теперь, когда Адольф уделял ей меньше внимания, начальник стал чаще придираться, срывать на ней зло без повода.       Создавалось впечатление, будто Ева лишняя на своём рабочем месте. Девушке чётко дали понять: свою главную миссию она провалила и мир фотографии прекрасно обойдётся без неё. В страхе перед возможным увольнением Ева каждый день просматривала в газетах страницы с вакансиями...       - У вас есть какие-то новости? От него? - Получив утвердительный кивок, влюблённая девушка вся вспыхнула и с тревогой заозиралась по сторонам.       Почему-то считая, что Эрне поручено передать что-то лично для неё, она боялась, как бы их диалог не стал достоянием ушей кухарки, но та как раз вышла в кладовую, где хранились продукты. А поварёнок был слишком мал, чтобы представлять собой угрозу.       - Не новости, а только слухи, голубка, - пожала плечами Эрна, немного снизив градус напряжения между ними.       Ева толком не знала, что она чувствует от этих слов: разочарование или облегчение?       - Но слухи из проверенных источников! И дружеский совет от женщины с опытом. Если позволишь, - рассыпалась в уверениях жена Гофмана, напустив на себя важный, даже властительный вид. Ну ещё бы, ведь тот, кто владеет информацией – владеет миром!       - Д-да, конечно. Я вся внимание. Пожалуйста, продолжайте.       Соглашаясь, Ева дала себе зарок ничему не удивляться, вот только голос всё равно предательски дрогнул от волнения. Она понимала, что ей едва ли придётся по душе услышанное. Но сомнений в том, что Эрна действует из благих соображений, не было. Возраст и положение фрау Гофман говорили сами за себя. Да и какая выгода ей обманывать?       Доверительно взяв Еву под руку, как если бы они являлись близкими подругами, Эрна отвела её в укромный уголок кухни, где "им точно никто не помешает".       - А знаешь ли ты, милая, о чём нынче судачат в лучших гостиных Берлина?       И сама же отвечая на свой вопрос, сказала:       - Я только два дня как вернулась из столицы! Ездила к портнихе, парикмахеру и зубному врачу. А ещё заезжала проведать кузена с племянницами. Перед свадьбой дел навалилось – пропасть! И выглядеть хочется прилично. Мы, девочки, все такие, правда?       Ева сдержанно улыбнулась, пока не совсем понимая, куда клонит хозяйка. Берлин! Само это слово казалось фройляйн Браун невероятно далёким и чужим. Внушало страх перед неизведанным. А между тем, её мужчина проводил в Берлине большую часть времени. И, вероятно, будет проводить, ведь там находится правительство.       - Короче говоря, куда бы я не являлась с визитом, а мой достопочтенный кузен – работник управления национального банка, заранее составил для нас культурную программу... Всюду, хочешь верь, хочешь нет, обсуждают связь сама знаешь кого с танцовщицей Лолой. Помнишь эту вертихвостку? Адольф водил с ней шашни и раньше, задолго до вашего знакомства, - тараторила Эрна, всё больше приходя в эмоциональное возбуждение от своего рассказа, жестикулируя и с сочувствием качая головой, тогда как Ева, напротив, была само спокойствие. А легкая бледность лица свидетельствовала о недосыпе, не более.       - Так вот, Лола больше не выступает в кабаре! Она возглавила его согласно завещанию недавно почившей хозяйки. Денег там куры не клюют. Возможно, давние чувства вспыхнули с новой силой ещё благодаря тому, что фройляйн Эпп поддерживает партию финансово? Поговаривают, арендовала аппартаменты в Кайзерхофе специально для встреч с ним. И в театре в прошлую субботу их видели вдвоём... А до этого – в ресторане на Курфюрстендамм, и катающихся на машине. По словам свидетелей, выглядели они вполне счастливыми.       Фрау Гофман вглядывалась в лицо Евы, силясь разгадать, какое впечатление произвело на неё известие об измене.       - Я подумала, ты имеешь право знать. Гитлера удерживает в Берлине не только работа, но и личный интерес.       Почувствовав, как что-то невидимое железными клещами сдавливает ей грудь, Ева развязала тесёмки фартука, по ощущениям, сидевшего слишком туго, а после недолгих колебаний и вовсе сняла его. Всё равно на кухне от неё сегодня мало проку.       - И к сожалению, это ещё не всё, - Эрна буквально упивалась властью, поймав вопросительно-тревожный взгляд бедняжки. Ага-а! Значит, всё-таки задело за живое. Ничего-ничего, зато впредь не будет зазнаваться!       - Кое-что я слыхала лично из разговора фюрера с моим мужем. Не нарочно, конечно. Просто проходила мимо, когда он сказал: фройляйн Вайнрих навещает меня в Мюнхене. Она была хорошей подругой моей Гели, поэтому нам есть что обсудить и о чём помолчать вместе. Провидение послало мне её в утешение.       - Утешение? Он именно так и сказал? - Упавшим голосом прошептала Ева, в миг позабыв о данном себе обещании держать лицо несмотря ни на что – настолько была огорчена, узнав, что Гитлер встречается с другой в своей мюнхенской квартире. Она-де думала, это место, святая святых, принадлежит только им двоим...       - Слово в слово. Ну сама посуди, для чего бы я стала выдумывать или приукрашивать то, что слышала! Я желаю тебе добра, голубка, и мой долг – открыть тебе глаза на правду, - достигнув цели, Эрна вновь обрела невозмутимость повидавшей виды дамы средних лет. Украшенная перстнями рука покровительственно легла Еве на плечо. Ни дать ни взять коршун поймал полёвку.       - Понимаю, нелегко принять тот факт, что ты не единственная и далеко не самая популярная фаворитка, но, как говорят французы, c'est la vie или такова жизнь. Да ты и сама наверняка замечала в последнее время охлаждение между вами? Возможно, он не говорил напрямую, но его поступки заставили тебя задуматься, что ваши отношения уже не столь важны для него? Теперь ты знаешь, почему.       Ева поморщилась, ощутив металлический вкус во рту. От напряжения она прикусила нижнюю губу до крови, но то был сущий пустяк, по сравнению с ураганом, который бушевал внутри.       Вместо ответа блондинка неопределённо повела плечом. Ей не хотелось делиться с Эрной своими истинными чувствами, и в то же время она усиленно боролась с собой, чтобы со слезами на глазах не броситься женщине на грудь.       - Спасибо! Спасибо за честность, фрау Гофман. Я знаю, вы действовали из лучших побуждений. Просто... Простите, мне нечего на это сказать. Да и к чему портить вам своим нытьём завтрашний праздник, - запинаясь и часто хлопая глазами, подёрнутыми влажной пеленой, лепетала фройляйн Браун. Ей даже удалось выдавить подобие улыбки, когда она снова заговорила, сделав глоток воды из заботливо протянутого Эрной стакана.       - Обещаю на досуге обдумать ваши слова. Обязательно. И не будете ли вы так добры отпросить меня у господина Гофмана? Право, я неважно чувствую себя. Мне лучше вернуться домой. А завтра с новыми силами...       Чужие неудачи служат хорошей пищей для сплетен и злорадства. Наблюдая за Евой, жена фотографа не только воспряла духом, но вполне отчётливо ощутила прилив физических сил. То был акт энерговампиризма, возможно, не до конца осознанный ею самой. И надо сказать, такое происходило не впервые. Застенчивость, безграничная услужливость, неумение постоять за себя делали Еву ходячей приманкой для всякого рода паразитов в человеческом обличье. Как читатель мог догадаться, Эрна поведала ей правду лишь отчасти, да и то в искажённом свете. Её целью было не вразумить, а наоборот заставить бедняжку мучиться сомнениями. И заодно повысить собственный жизненный тонус.       - О, разумеется! Ступай, Евхен, и ни о чём не беспокойся. В такой суматохе вряд ли кто-то заметит твоё отсутствие. Но завтра жду тебя чуть свет, слышишь? Пара лишних рук никогда не помешает!       Фрау Гофман проводила Еву до дверей чёрного входа. Девушка шла, понурив голову, со смешанным чувством вины и обиды. Её глубинная потребность быть нужной хоть кому-то раз за разом наталкивалась на стену безразличия. Присутствие или отсутствие Евы в этом доме не имело никакого значения. Рабочие руки — вот всё, что от неё требовалось, а когда фройляйн Браун по какой-то причине не могла выполнять обязанности, её без сожаления выпроваживали прочь, не преминув подчеркнуть: она прислуга, и только.       - Госпожа? - Ева осмелилась окликнуть Эрну уже около садовой калитки. - Вы, кажется, хотели дать мне совет. По поводу Адольфа, верно?       Доброжелательность в голосе хозяйки граничила с нетерпением, когда та обернулась на зов.       - Совет? Хм... Ах, да. Постарайся забыть его — так будет лучше для всех. Не пиши, не звони первой. Прояви хоть каплю гордости. Поверь, ничто так не отталкивает мужчину, как женская навязчивость.       - Думаете, это поможет?       Судя по тому, как снисходительно улыбнулась Эрна, её шансы были невелики. Девушка тотчас пожалела, что в принципе раскрыла рот. Молчала бы и дальше, не было бы сейчас так стыдно и обидно.       - Унять боль от расставания? Несомненно! А это, согласись, уже немало в твоей ситуации.

***

      Десятого апреля дождь зарядил с раннего утра и, вопреки прогнозу, продолжался до позднего вечера, то затихая, то с новой силой обрушивая потоки воды на только-только очнувшийся после зимнего оцепенения Берлин. Капли стучали по крыше, барабанили по стёклам, журчали струями в водосточных трубах, и ветер, раздувавший занавески на приоткрытом окне в гостиной Геббельсов, доносил с улицы освежающий землистый запах влаги с терпко-сладкими нотками от раскрывшихся почек на деревьях. Стемнело. Город внизу утопал в огнях и дождевой дымке.       - Погода сегодня, и та против нас, - кривовато усмехнулся гауляйтер, закрывая окно.       Оторвавшись от чтения, Магда с укором посмотрела на него.       - Опять эти твои упаднические речи. С таким настроением можно не рассчитывать на результат!       С другого конца комнаты незамедлительно последовало ироничное:       - Почему бы вам, милостивая госпожа, не поучиться у своего супруга умению реалистично смотреть на вещи? Этот весьма ценный навык избавит вас в дальнейшем от многих иллюзий и разочарований.       Голос принадлежал Грегору Штрассеру, опальному партийному чиновнику, которому к весне тридцать второго не доверял никто из присутствующих, но только единицы вроде четы Геббельс не боялись выразить свою антипатию открыто.       Однако ссориться вечером в день выборов означало дать карты в руки противнику — это понимали все, включая побледневшую от негодования Магдалену. Похвалив её мужа за здравомыслие, Штрассер на самом деле высмеивал его! Ведь Йозеф не смог сдержать слёз, узнав о поражении в первом туре.       Чуть меньше месяца назад они вот так же сгрудились возле радиоприёмника, чтобы первыми услышать имя нового рейхспрезидента, и разочарование, постигшее партию тогда, полностью не прошло до сих пор. Этим объяснялось общее меланхоличное настроение. Напряжение, повисшее в воздухе. Немногословность самого Гитлера и резкость суждений его приближённых, когда кто-то решался заговорить.       В квартире было негде яблоку упасть — свыше двадцати человек, и народ продолжал прибывать, звонок в прихожей не умолкал, а на лестничной клетке и во дворе дома толпились журналисты как немецкие, так и зарубежные.       Несколько пар глаз одновременно гипнотизировали стрелку часов. Еда и напитки просто не лезли в горло, но иногда кое-кто, преимущественно Гофман и Рём, тянулся к своему стакану, чтобы сделать освежающий глоток пива. Шампанское в ведёрках со льдом дожидалось нужного часа на кухне. Они выпьют позже — за успех или с горьким осознанием проигрыша, ну а пока надо запастись терпением и ждать! В конце концов, в этом деле у них есть значительный опыт.       Одним из последних, запыхавшийся, но как всегда одетый с иголочки явился Герман Геринг. Гитлер тепло приветствовал его, ни словом не упрекнув за непунктуальность, и это породило косые взгляды и шушуканье со стороны завистников бывшего лётчика-аса, других не менее амбициозных членов партии, лелеявших мечту заделаться правой рукой фюрера. Главный недоброжелатель Геринга, Рудольф Гесс, в прошлом также выпускник лётной школы, не удержался от едкого комментария:       - Ходят слухи, кое-кто начищает ордена каждый раз перед выходом из дома, поэтому всегда опаздывает. Вот бы такую целеустремлённость, да в благое русло...       В большинстве случаев Герман считал ниже своего достоинства реагировать на подобные замечания. Он знал поимённо своих врагов и отвечал им так, как они того заслуживали, а именно холодным игнорированием. Но сегодня, будучи в особенно приподнятом настроении, ему захотелось подразнить Гесса. Вспыхнула словесная дуэль.       - О, будь у вас хотя бы в половину столько же наград, камрад, вы убедились бы на личном опыте, что уход за ними требует времени. Увы! Quod licet iovi, non licet bovi, - снисходительная усмешка появилась на тонких устах. Почему бы для пущего эффекта не блеснуть знанием латыни?       - Надеюсь, я не слишком разочарую сплетников, если скажу, что ваши догадки неверны? Я задержался, потому что беседовал с репортёрами. Так, ничего особенного — ответил на пару вопросов, дал пару автографов. В эти дни внимание прессы приковано к нам, что неудивительно...       Лицо секретаря Гитлера, до этого хранившее каменное выражение, исказилось гримасой откровенной неприязни.       - Как! Мне не послышалось? Вы в самом деле не придумали ничего лучшего, как раздавать интервью сразу после закрытия избирательных участков? Стыдитесь, Геринг! Ваши буржуазные замашки когда-нибудь сослужат дурную службу всей партии.       А вот это уже было серьёзное обвинение. Верховный руководитель СА сцепил кулаки, выпятил грудь, бессознательно занимая воинственную позу.       - Что-о?!       Градус напряжения существенно вырос в комнате за считанные секунды и бог знает чем бы всё кончилось, если бы в разговор не вмешался Эрнст Ганфштенгль — человек, известный среди нацистов своими дипломатическими способностями и умением улаживать внутрипартийные распри.       Наполовину американец по происхождению, он получил образование в Гарварде и долгое время жил в Штатах, что уже само по себе делало его в глазах большинства личностью оригинальной, к чьему мнению, с известной долей осторожности, но прислушивались.       - Ну и к чему весь этот сыр-бор, господа? - Миролюбиво развёл руками Ганфштенгль, приблизившись.       Его крупные, по виду напоминавшие медвежьи лапищи, руки, как и весь он сам, - ростом под два метра, широкоплечий, в гигантских изготовленных на заказ ботинках, - являли собой внушительное зрелище.       - Сейчас у всех нас нервы ни к чёрту. Но если мы начнём набрасываться друг на друга подобно диким зверям, будет только хуже. При всём моём уважении к вам, Рудольф, я убеждён, что Герман не желал дурного, когда остановился поболтать с прессой. Они и мне не давали прохода, просто чудом удалось вырваться!       Ганфштенгль говорил с нарочитой наивностью, но в его голосе и манерах чувствовалась уверенность, способная охладить горячие головы.       Обязанности пресс-атташе, должность которого он получил сравнительно недавно, являлись лишь малой частью его многолетней плодотворной деятельности на благо движения. За добрых десять лет плечом к плечу с фюрером кем только не довелось подрабатывать бывшему выпускнику гарвардского университета! Нельзя было не учитывать также значительный финансовый вклад Ганфштенгля в издательство Фёлькишир Беобахтер за счёт продажи бизнеса в Нью-Йорке, а ещё тот факт, что именно его дом послужил первым прибежищем для Гитлера после печально известного путча.       Быстро сообразив, кто перед ним, Гесс немного поубавил пыл.       - Эрнст, да вы философ! А личная охрана ему на что? - Он с нескрываемым пренебрежением кивнул в сторону Геринга, намеренно отзываясь о нём в третьем лице, дабы подчеркнуть неприязнь.       - Скажу без обиняков: дорвался до кресла депутата, будь любезен соответствовать, - впервые подал голос Альфред Розенберг, до сих пор занимавший роль молчаливого наблюдателя. Его сощуренные глаза холодно сверлили раскрасневшегося от несправедливой обиды и гнева группенфюрера.       - Ничего не имею лично против вас, Геринг, но ваше поведение и внешний вид часто противоречат ценностям, которые мы несём в массы! Вы оба, - тут ненавидящий взгляд Розенберга обратился к Ганфштенглю, претензий к которому у него было не меньше. - Да-да, и вы тоже, Путци, понимаете, что я имею в виду.       Так уж сложилось, что детское прозвище Эрнста сохранилось за ним в зрелом возрасте. Друзья и коллеги, в том числе Гитлер могли обращаться к Ганфштенглю в полушутливой форме, и он нисколько не противился этому, но с Розенбергом дело обстояло иначе.       Эти двое с первого дня не переносили друг друга на дух по нескольким причинам. Ганфштенглю претила теория расового превосходства и антихристианские воззрения Альфреда Розенберга, которые тот подробно изложил в труде "Миф двадцатого века". А кроме того, он считал, что главный редактор Фёлькишер Беобахтер дурно влияет на фюрера, постоянно заявляя о необходимости войны с большевистской Россией.       Со своей стороны, Эрнст пытался направить помыслы Адольфа в другое, созидательное направление. Он видел светлое будущее Германии в налаживании и укреплении связей с Америкой, выступал против гонений на церковь, и слишком хорошо понимал невозможность победы над крупнейшей державой в мире, чтобы тешить себя иллюзиями на сей счёт.       А Розенберг... Розенберг, как и Гесс, терзался патологической ревностью к любому, кто, как ему казалось, подрывал его авторитет в глазах Гитлера и служил угрозой его высокому, с таким трудом завоёванному положению в партии. Эрнст Ганфштенгль, по мнению главного идеолога национал-социалистов, был не более чем надоедливой выскочкой и дилетантом, которого не так-то просто заставить свернуть с намеченной цели. Всё своё презрение, всю накопленную злость он постарался вложить в это "Путци", и забавное диалектное словечко в его устах обрело новый уничижительный смысл.       Ганфштенгль с достоинством выдержал удар.       - Ну разумеется. Никто из нас не без греха, господин главред. Герман не даст мне соврать: не далее как на прошлой неделе у нас разгорелся спор по поводу ношения монокля. Я, видите ли, назвал эту вещицу пережитком ушедшей эпохи, что может неприятно ассоциироваться у избирателя с дворянством. Господин группенфюрер был категорически не согласен. Мы немного повздорили, но в итоге пришли к выводу, что каждый в первую очередь должен следить за собой, ибо нет ничего хуже непрошенных советов, касающихся внешности. А монокль он всё-таки выбросил, не правда ли, Герман? Возможно, это послужит для вас, Розенберг, хорошим примером...       Геринг и Ганфштенгль переглянулись, посмеиваясь. Их недруг не сразу нашёлся, что ответить, потянувшись к позолоченной цепочке, прикрепленной к лацкану пиджака.       Неприятный разговор замяли и, как оказалось, вовремя: Гитлер уже направлялся к ним, ведя под руку сияющую от гордости хозяйку дома.       Сквозь складки сатинового платья Магды виднелся чуть заметно округлившийся живот. Токсикоз, длившийся с начала февраля, только-только оставил её. Магда выглядела посвежевшей и даже чуть более привлекательной, чем до беременности. Очевидно, она относилась к тому типу женщин, которым беременность к лицу, а может, это присутствие фюрера зажигало её глаза особым светом? Каждый, кто видел их сегодня вечером, отмечал про себя, как гармонично они смотрятся вдвоём.       - Путци, - сказал Адольф своему пресс-атташе, словно задушевному другу. - А не сыграете ли вы нам что-нибудь для поддержания боевого духа? Сделайте одолжение. Думаю, не только я, но и другие поклонники вашего таланта уже заждались.       Итак, Ганфштенглю не оставалось ничего, как под перекрёстным огнём любопытных, насмешливых и вместе с тем исполненных уважения взглядов проследовать в музыкальную комнату — к роялю. Музицировать для Гитлера вошло у него в привычку ещё в первый год их знакомства, и хотя пианист из Ганфштенгля, по его собственному убеждению, был не ахти какой, едва ли кто-то из собравшихся смог бы составить ему конкуренцию. Однако это не помешало Геббельсу приобрести за баснословные деньги инструмент знаменитой на весь мир марки Стейнвей, один из тех, что обычно красуются в лобби пятизвездочных отелей или ресторанах.       Да что там рояль! Куда ни глянь — вся квартира главного пропагандиста была обставлена предметами роскоши; с шиком, свойственным людям, которые привыкли сорить деньгами. Такая расточительность выглядела странно, если не сказать подозрительно. Партийная казна пустовала, пока отдельные партийцы вели богемный образ жизни. Но фюрер ни слова не сказал против, соответственно, молчали и остальные.       Геббельсы недолюбливали Ганфштенгля главным образом за его способность извлекать выгоду из любого события. С момента покупки рояля Эрнст стал частым гостем в их доме. И всякий раз Гитлер изъявлял желание послушать его игру на фортепьяно. Это превратилось в своего рода традицию, к вящему неудовольствию честолюбивой четы. Йозеф из кожи вон лез, стремясь выслужиться. А какому-то прощелыге было достаточно отбарабанить по клавишам, чтобы навсегда завоевать расположение фюрера и полагающиеся по такому случаю привилегии!       Но плохая или хорошая, музыка была сейчас необходима как воздух. Исполнив в качестве разминки пару маршей собственного сочинения, Ганфштенгль по памяти приступил к "Мейстерзингерам". Безусловно, эта адаптация оркестровой прелюдии во многом уступала оригиналу. Ей не доставало той помпезности, того шарма, которые создаются при участии барабанов и труб. Лиричность струнных, таких как скрипка и виолончель, также отсутствовала. Лишь благодаря виртуозности пианиста и его умению грамотно расставлять акценты удалось передать основной мотив.       С первых аккордов Ганфштенгль играл так вдохновенно, в его длинных сухощавых пальцах было столько силы, что, если не по звучанию, то в атмосфере самой игры чувствовалась мощь целого оркестра. Поначалу торжественная музыка незаметно и плавно сменилась на более камерную, призванную сообщить слушателю нечто интимное. И в этом было скорее преимущество, нежели недостаток фортепианной версии. Ноты, прежде неразличимые в бравурном грохоте оркестра, оживали и по-новому раскрывались посредством рояля.       Весь обратившись в слух, Эрнст держал глаза полузакрытыми, голова его откинулась назад в экстазе. Человек и музыкальный инструмент стали единым целым. То же самое можно было сказать и о Гитлере, хотя он просто стоял рядом, положив руку на крышку рояля. Состояние глубокой отрешенности от внешнего мира овладело им. Неподвижный взгляд небесно-голубых глаз был направлен внутрь себя. Лицо бледно как полотно. Губы сжаты в тонкую полоску и едва заметно шевелятся. Угрюмая сосредоточенность, даже суровость читалась во всём его облике. Это было лицо монаха, религиозного фанатика, безмолвно воздающего молитву всевышнему, — или же колдуна, шепчущего заклинания на древнем, лишь ему одному понятном языке.       Время, по его собственным ощущениям, остановилось, но при этом стрелки на часах двигались в ускоренном темпе. Слишком быстро! Он не был уверен, что готов узнать результат. Ведь разочарование равняется количеству вложенных усилий. Он почти не спал в эту ночь, и утром, с первой минуты после пробуждения все его мысли вертелись вокруг выборов. Так продолжалось около двух месяцев подряд. Спортивный азарт подстёгивал Гитлера каждый день начинать работу с нуля: поездки по городам, большим и малым, с картой подмышкой; стычки с коммунистами, едва не стоившие жизни ему и его охране; голос, сорванный до хрипоты, после очередного митинга; написание речей, репетиции; письма, встречи, звонки, рукопожатия, и снова — в дорогу!       Адольф смертельно устал, хотя не признавался себе в этом. Даже короткая передышка была чревата проигрышем. Обычная человеческая жизнь была до поры до времени поставлена на паузу. И только музыка, - непревзойдённый Вагнер, Шопен или, на худой конец, Шуман в живом исполнении - помогала ему восстановить подобие утраченного равновесия.       Последние минуты. Ему приходилось одёргивать себя, чтобы не показаться чересчур чувствительным, встревоженным. Порой он забывал, как дышать, то ли от красоты льющихся звуков, богаче, нежнее и совершеннее которых, казалось, не дано было придумать ни ангелам, ни людям. То ли от банального нетерпения. Скорее, скорее! Когда по радию объявят победителя, он в любом случае избавится от напряжения, которое не отпускало его долгие дни и ночи. К несчастью своему, Адольф был устроен сложнее, чем все остальные мужчины. Ни вино, ни женщины не могли утолить его истинной жажды; не давали чувства полноты жизни, которое он находил сперва на фронте, а затем в политической борьбе.       Грянул и раскатистым эхом разнёсся по комнате финальный аккорд. Не успели слушатели опомниться, сбросить с себя окутавший умы и сердца таинственный эфир, как настенный маятник начал ударами отсчитывать десять часов вечера. Все, кроме двоих, бросились в гостиную.       Нетрудно догадаться, кто были эти двое. Ганфштенгль так и остался сидеть за инструментом: плечи безвольно опущены, как у марионетки; руки всё ещё касаются клавиш, любовно поглаживая, словно в благодарность, за проделанный труд. Затем он осторожно, без лишнего шума, закрыл капот рояля. Гитлер на ослабевших ногах добрёл до софы и опустился на неё, переводя дыхание.       С полминуты они смотрели друг другу в глаза — начальник и подчинённый, композитор и восторженный поклонник, оскорблённый муж и воздыхатель чужой жены. Не всё, далеко не всё и не всегда, было так гладко во взаимоотношениях Адольфа с его пресс-атташе, как могло показаться на первый взгляд!       Кто-то за стеной догадался увеличить громкость радио на максимум. Три, два, один. Ещё немного... Монотонный голос диктора разрезал тишину, которая в этот момент казалась тяжелее бетонной плиты.       Ничто не изменилось в их лицах. Ни один мускул не дрогнул. Всё оставалось по-прежнему, как и минуту, и полчаса, и много часов до этого. Долгожданное облегчение не наступило. Два миллиона! Именно такое количество голосов, по предварительным данным, Адольф Гитлер набрал дополнительно во втором туре президентских выборов. Два миллиона дополнительно — и несмотря на это, разрыв между ними в пользу Гинденбурга был непомерно велик. Проклятые шестнадцать процентов могли означать только одно...       Они промахнулись. Фортуна, теперь уже окончательно, отвернулась от них.       - Мой фюрер, - Геббельс первым ринулся к нему с порога гостиной. Голос не дрожит, в глазах — ни слезинки. Следует отдать гауляйтеру должное, держался он гораздо более стойко, чем в прошлый раз.       - Мой фюрер, взгляните сюда. Всего за два года нам удалось достичь блестящих результатов. По моим подсчётам, число наших сторонников выросло вдвое!       Геринг, старина Гесс, фон Ширах и остальные тоже спешили подбодрить его, демонстрировали наигранный оптимизм. Гитлер с досадой отмахивался от каждого. Он не нуждался в хвалебных дифирамбах, когда реальность говорила об обратном. Абсолютное большинство немцев отдало предпочтение старому господину. А ему предстояло подумать над тем, как минимизировать ущерб для своего имиджа. И заодно приготовиться к семи годам застоя, вынужденных ограничений. Наблюдать, как страна под эгидой демократов катится в пропасть, без возможности взять власть в свои руки, изменить губительный для Германии национальный курс.       Правда, в душе его ещё теплилась надежда на парламентские выборы в июле. Вместо пустых переживаний он решил сосредоточить силы на подготовке к ним. С такой поддержкой у национал-социалистов есть все шансы занять доминирующее положение в Рейхстаге! Да и Гинденбург дряхлеет не по дням, а по часам, и вряд ли протянет до середины срока. Рассуждая в таком ключе, Адольф вскоре снова ощутил прилив энергии и желание действовать.       Вступление в коалицию с правительством Брюнинга, на чём всегда настаивал Грегор Штрассер, уже не казалось ему такой уж глупой идеей. Они переговорили с Грегором с глазу на глаз и в кои-то веки пришли к согласию, что в сложившихся обстоятельствах все средства хороши ради будущего партии. "Йозеф, конечно, будет в бешенстве, – думал он, горько усмехаясь уголком рта, – но ему придётся смириться с тем, что некоторые решения я буду принимать без его участия."       Кто знает, как повернулась бы судьба для наших героев, если бы в то самое мгновение с перекошенным от гнева лицом и глазами навыкат не ворвался в квартиру начальник штурмовых бригад Эрнст Рём.       В своей обычной манере он потребовал немедленно пропустить его к фюреру или "дом взлетит на воздух к чертям собачьим", после чего, нисколько не заботясь о чувствах хозяйки, принялся нервно расхаживать взад-вперёд, оставляя на паркете и персидских коврах грязь от сапог.       Способность связно выражать мысли не сразу вернулась к нему. Грубый солдафон по натуре, он определённо был далёк от всего, что имело отношение к искусству. Когда компания гостей отправилась в музыкальную комнату, Рём потихоньку ускользнул и вот теперь возвратился, принеся с собой отнюдь не радужные вести.       Недавний переполох поднялся с новой силой. Партийцы столпились у дверей кабинета Геббельса, где фюрер недолго совещался с Рёмом. Перешёптывание и многозначительные взгляды, которыми они обменивались, были полны любопытства и тревоги. Всем не терпелось узнать, что могло произойти за такой короткий срок, чтобы быть готовыми отразить удар.       Двери распахнулись. Шаги Гитлера гулко отдавались в наступившей тишине. Он вышел к соратникам в совсем ином настроении, нежели ещё четверть часа назад. Его иллюзии, если таковые были, все до единой рассыпались в прах.       - Друзья! - С чувством обратился к ним Адольф, читая в лицах один-единственный вопрос, не дававший покоя ему самому. - Мои верные товарищи по партии! Не стану лукавить: положение хуже, чем предполагалось. Кабинет министров во главе с мерзавцем Брюнингом только что издал декрет о запрете СА. Его утвердят в ближайшие пару дней или недель.       Тут поднялся такой ропот, что Гитлеру пришлось выдержать паузу, прежде чем заговорить снова. В это время он внимательно следил за реакцией партийной элиты, подбирая в уме наиболее меткие слова. Штурмовики были важной частью движения, можно сказать, его движущей силой, поэтому неудивительно, что санкции, наложенные на них правительством, вызвали бурный протест; были восприняты как попытка связать руки, перекрыть национал-социалистам кислород.       - Я понимаю и полностью разделяю ваше возмущение, - продолжал Адольф, возвысив голос. - Справедливость будет восстановлена! Ну а до тех пор нам нужно сплотиться, как никогда раньше. Помните, наша сила в единстве!       Овации, последовавшие за этим, явно пришлись ему по душе. Помимо беспокойства, он испытывал злую радость, что всё складывалось именно так, а не иначе. Козни власть имущих в конечном итоге всегда оборачивались ему на пользу. Придёт день, и недруги захлебнутся в собственной крови.       - Видит небо, я был готов пойти на компромисс с властями. Некоторые из вас приводили убедительные аргументы, почему мне нужно это сделать. Но теперь я говорю твердое нет сотрудничеству с врагом. Дальше — только борьба, от исхода которой будет зависеть не только будущее партии, но будущее народа! Немецкого народа! Нашего народа!

***

      Пожалуй, самое мучительное было встречаться с ней глазами. За время обеда Адольф выработал целую стратегию по избеганию — но всё равно нет-нет да натыкался на умоляющий, полный недоумения и скрытой боли взгляд.       Когда Ева смотрела так, кусок не лез ему в горло. А между тем, это был официальный приём, со всех сторон их окружали посторонние люди, и волей-неволей приходилось изображать светское радушие, аппетит, которого у Адольфа не было в помине. "Что она смотрит? Чего ей надо?" - В бессилии вопрошал он себя, накалывая горошек на вилку. А то ты не знаешь, с насмешкой отвечал внутренний голос.       И всё повторялось заново, пока кто-то не отвлёк внимание Евы. С услужливой улыбкой она перегнулась через стол, чтобы подать блюдо, о котором её просили, — как раз в тот момент, когда Гитлер потянулся к бутылке минеральной воды...       На долю секунды руки их соприкоснулись. Ему не показалось, он действительно ощутил нежность и тепло её ладони. Было ли это действие спланированной провокацией с её стороны? Нет, скорее всего. Но маска спокойствия, застывшая на его лице, дала трещину.       Он только что коснулся руки своей любовницы. Молодой привлекательной баварочки, с которой неоднократно делил постель.       Почувствовав, что краснеет, Адольф поспешно опустился на место, и сидел неподвижно, уткнув глаза в тарелку. Странные мысли порой лезли ему в голову. Заметили ли другие, что сейчас произошло? Догадываются ли, какие на самом деле отношения связывают его с Евой? Он до смерти боялся выдать себя. Словом, жестом — чем угодно. Боялся и втайне жаждал разоблачения.       Во рту у него была пустыня. Уши и шея горели, как в огне, а тело бил озноб, когда бархатистый майский ветерок залетал на террасу кафе, где расположилась компания.       Вот уже неделю, как в Мюнхене установилась ясная, без единой капли дождя погода. С улицы доносились звуки вальса, кусты сирени и роз благоухали. Горожане высыпали из своих жилищ, кто один, кто вместе с семьёй, — погреться на весеннем солнышке, припекавшем в этот воскресный полдень совсем по-летнему. Дети смеялись, собаки лаяли. Адольф наморщил нос, принюхиваясь: из кондитерской на углу тянуло свежей выпечкой.       Контраст между внешним миром и его собственным физическим и душевным состоянием был убийственным. Сидящие за столом с их болтовнёй и остротами, город в буйстве зелени, сама природа — все будто сговорились против него... Какая мука была присутствовать на этом празднике жизни, осознавая близость своего конца!       Он украдкой взглянул на Еву. Господь милосердный, ей всего двадцать! Она влюблена в него, точнее, думает, что влюблена. Но пройдёт совсем немного, и новые увлечения захлеснут её. Девушки её типажа редко остаются в одиночестве. И незачем строить такую кислую мину, разве Ева недостаточно повеселилась тогда на карнавале?       Злопамятность — вот черта характера, изрядно отравлявшая существование ему самому и окружающим. Спустя месяцы Адольф с неослабевающей остротой переживал обиду, нанесённую Евой в тот проклятый праздничный вечер. Вероятно, им следовало поговорить, но о чём? Когда её поведение ясно продемонстрировало всё без слов.       Она ушла, несмотря на его запрет. Свиданию с ним предпочла компанию гуляк в сомнительном месте, где, конечно, выпивала и флиртовала с парнями. У него не было доказательств, однако он нарочно старался думать о Еве в дурном свете, чтобы на корню задушить зревшее в сердце чувство вины.       "Я не хотел обидеть её", - мысленно повторял Адольф, как мантру, уже заученную отговорку, которую использовал в разное время с разными женщинами. - "Это она своим поступком вынудила меня поступить плохо."       А потом он вспоминал её слова про беременность, и его охватывало смятение, даже страх. Он больше не сможет спать с ней, не испытывая подспудной тревоги, что Ева действительно понесёт в этот раз. Его возмущала смелость, с которой Браун отстаивала своё право стать матерью. Дерзкая девчонка поставила Адольфа перед фактом: появление ребёнка будет означать конец всего, что было между ними. Зная, что семья и дети не вписываются в его планы, она заранее предоставляла ему свободу, о которой он не просил. И что ещё ужаснее, взыгравший инстинкт заставлял его желать такого исхода. Гитлер находил опасность зачатия привлекательной, в особенности, во время актов мастурбации, заметно участившихся на почве стресса. А никак не потому, что он скучал по ней!       Тем временем Ева встала из-за стола и, стыдливо втянув голову, будто надеялась остаться незамеченной, поспешила внутрь заведения. Он не увидел — боковым зрением уловил её движение, и тотчас напрягся, как сторожевой пёс у тюремной камеры. Даже приняв неизбежность разрыва, Адольф продолжал частью сознания считать эту девушку своей собственностью, живой игрушкой, поэтому, насколько возможно, держал её под наблюдением. Но не успел мужчина раздражиться внезапным исчезновением Евы, как блондинистая головка снова показалась в дверях: всего на мгновение, достаточное для того, чтобы послать ему взгляд, значение которого было слишком хорошо известно обоим.       Она звала его за собой. Ошибки быть не могло. Этот завлекающий взмах ресниц, чувственно приоткрытые губы... Как примитивно устроен женский пол! Пока он мучился от обиды, осознания подступающей старости, невозможности дать Еве того, в чём она по-настоящему нуждалась — замужество и крепкий тыл; пока он ревновал, разрывался между желанием оставить всё как есть и вызвать любовницу на откровенный разговор, она предлагала ему уединиться! Пойти на поводу у животных порывов и где-нибудь в укромном уголке завладеть её телом! Вкушать его, как одно из роскошных яств, представленных на этом застолье. Снова стать единым целым, и — пустить проделанный путь на смарку, ведь всё свободное время, начиная с середины февраля по май, Адольф не просто держался в стороне, он прилагал усилия, можно сказать, трудился над тем, чтобы забыть Еву.       На раздумья у него было минут пять. Ровно столько, чтобы никто не заподозрил лишнего, не догадался, куда и зачем он направляется. Пять минут, чтобы принять решение. Да или нет. Последовать за ней или остаться. Отдаться чувствам или включить холодный разум. В своём воображении он уже пересёк террасу и главный зал, свернул по натёртому воском паркету к лестнице, преодолел двадцать ступенек на второй этаж, где располагались комнаты отдыха, нашёл Еву и сжал в объятьях.       О том, что произойдёт потом, Адольф отказывался думать, боясь за фантазиями потерять нить застольной беседы. Необходимость конспирации вынуждала его играть заученную роль до последнего. У политика его масштаба нет и не может быть личной жизни. Он помолвлен с Германией, красивейшей из невест. Разве приличествует жениху заглядываться на других? Самое любопытное, что Адольф сам свято верил в эти росказни, пока не обнаружил себя в комнатке второго этажа. Перед сидящей на коленях в молитвенной позе Евой.       Мужчина был одновременно сконфужен и раздражён увиденным. В Браун явно пропал актёрский дар. Обязательно из каждого свидания устраивать маленькое театрализированное представление? За столом она изображала овечку, заигрывала с ним в дверях как последняя портовая девка, а сейчас сидит с видом покорной наложницы, не поднимая глаз. Роль, которая удавалась ей лучше всего.       - Ты... - Он запнулся, позабыв, что хотел сказать.       Вопрос "Для чего ты здесь?" надо было прежде задать себе самому, а уж потом спрашивать у Евы. Хотя Адольф и так знал ответ. Где бы Ева ни была — она была ради него. Жила на этом свете исключительно для его удовольствия. На протяжении их недолгой интрижки девушка пыталась внушить ему эту идею. И добилась определённых успехов: хладнокровному от природы Гитлеру стало совершенно наплевать на её чувства. Но раз уж он здесь, почему бы не развлечься по-быстрому, не тратя энергию на диалог, зашедший в тупик?       Оглядевшись, он убедился, что в комнате есть всё для комфортного отдыха с дамой. Тяжёлые перекрёстные балки на потолке и дубовые шпалеры, привычные для старых немецких домов и таверн, мебель – диван с откидной спинкой, низкий резной столик, пара плетёных кресел в оконной нише, затенённой кружевными занавесками, – всё было выполнено в деревенском, наиболее милом его сердцу стиле. Распластанная на полу медвежья шкура и трофейная доска с потемневшими от времени рогами на стене придавали интерьеру сходство с охотничьей хижиной. В камельке, несмотря на тёплое время года, потрескивали дрова.       Кажется, они уже бывали здесь или это место просто напомнило Адольфу о тех счастливых днях в начале зимы, когда Ева гостила у него в Оберзальцберге. Как недавно и, однако, давно это было! Воспоминание, словно солнечный луч, пробившийся сквозь мрачные тучи, осветило и согрело ту часть души, которую он считал омертвевшей. Вместе с племянницей многое умерло в нём. Но кое-какие крохи человечности ещё оставались жить — в том числе благодаря Еве.       Адольф уселся на диван и похлопал по колену. Приглашающий жест, каким он обычно подзывал к себе пса, с Евой также действовал безотказно. Блондинка встала, сделала несколько шагов, но, вместо того, чтобы сесть рядом, снова очутилась у него в ногах. Адольф поджал губы, из последних сил удерживаясь от резкого замечания. Так однажды стояла на коленях Магда, но тогда момент был особенный, высоко духовный. Магда просила благословения на свой брак с Йозефом, дав которое, он чуточку сожалел до сих пор. Упустить такую женщину!..       Ева же явно преследовала иную цель. Грубо-примитивную, как и она сама, пошлую цель: когда пальцы девчонки коснулись ремня, его кровь воспламенилась. Потребность, в удовлетворении которой он намеренно отказывал себе, стала нестерпимой. Но вот проблема — Адольф ненавидел играть по чужим правилам. Вынужденное бездействие утомляло. Он не торопил любовницу, но по его скромному мнению она была чересчур медлительна. Расстегнув пряжку ремня, Ева застыла в нерешительности, как будто ждала от него ответных действий.       Что же я должен сделать? Погладить её по голове и сказать нечто ободряюще-ласковое? Или прижать за волосы к своему паху, как подсказывал инстинкт, и силой отыметь в рот, не дожидаясь, пока она додумается проявить инициативу? Так ведь и он в подобной ситуации был впервые! Отсутствие опыта в получении оральных ласк заставляло Гитлера чувствовать себя уязвимым, а значит, и более нетерпимым по отношению к партнерше. Взялась за дело – так выполняй как следует!       Настроение его каким-то образом передалось Еве. Хотя она всеми силами старалась вжиться в амплуа коварной соблазнительницы, на интуитивом уровне он угадывал её зажатость, испуг, незаинтересованность в процессе. Всё то, что испытывал сам, невзирая на стойкую эрекцию.       В попытке непонятно что доказать ему и себе она решилась на отчаянный эксперимент, но не рассчитала своих возможностей. Да и как могло быть иначе, если конфликт продолжался, просто перешёл в холодную фазу. Адольф понимал это. Но понять — ещё не значит проявить сочувствие и сделать шаг к примирению. Нет. К этим двум составляющим хорошего интима он сегодня точно не был расположен.       - Ева...       Ни Эффи, ни малышка, ни даже скупое Евхен. Она не удостоилась ни одного ласкового обращения из вышеперечисленных. И это также была часть наказания.       - Вставай, слышишь? Не дурачься.       Адольф назвал происходящее дурачеством, хотя оно больше напоминало танталову пытку. Хотеть и не мочь достичь желаемого.       - Перестань. Я приказываю.       Таким суровым безаппеляционным тоном он обычно разговаривал с подчинёнными. Между ним и Евой словно выросла невидимая стена из льда. Адольф и сам был ледышкой, и все попытки отогреть его причиняли боль той части него, что нуждалась в тепле.       - Прочь!       Он оттолкнул её — чуть грубее, чем рассчитывал. Ева, с трудом удержав равновесие, зашипела от боли в локте, а когда подняла глаза, Гитлер уже был на ногах и приводил одежду в порядок. Непривычно молчаливая до этой минуты, она бросилась к нему сыпля бессвязным потоком слов, в котором "останься" и "прости" провторялось чаще всего, резало слух.       Должно быть, для мужчины его лет это выглядело несолидно — сбегать вот так, без объяснений, игнорируя ласки, просьбы, и, наконец, слёзы слабой девушки. Они текли непроизвольно по её щекам, Ева не пыталась их смахнуть и вряд ли вообще заметила, что плачет.       - Любимый, пожалуйста. Всего один вопрос! Я должна знать... У тебя появилась другая?       По всему было заметно, что этот вопрос давно волновал её. И раз уж она отважилась спросить, значит, всё-таки боялась потерять его. Сознание собственной значимости в глазах Евы доставило Адольфу горькое удовольствие. Чтобы продлить его, он был готов на любую жестокость.       - Ты стал избегать меня, - бесцветным голосом добавила она, неподвижно уставившись в пространство перед собой. - Не написал ни строчки за три месяца. И на свадьбе фон Ширахов тебя не было. Ты больше не заходишь к Гофману на Шеллингштрассе. Потому что там я...       Это не был упрёк, а только констатация очевидного. В отношениях с Гитлером Ева не искала выгоды для себя, все её заботы были о них как о паре. Единственное, чего она хотела, — это ясности. Чтобы остановиться или продолжать путь дальше. Вместо бесконечного блуждания в тумане.       Внезапно Адольф почувствовал отвращение. К обстоятельствам, давившим неподъёмным грузом на плечи. К себе. Потому что бежал от близости. К этой уютно обставленной, но тем не менее казённой комнате, олицетворявшей ловушку, в которую он сам себя загнал. И к маленькой блондинке напротив — за её искренность и недосягаемую для него чистоту.       Встреча подошла к концу. Понимая, что он вот-вот уйдёт, и ещё надеясь этому помешать, Ева оживилась, в её глазах появился какой-то жутковатый, болезненный блеск.       - Будь честен со мной, прошу! Я приму любой ответ. Никаких глупостей, как мы и договаривались. Просто скажи, да или нет...       Медленно, под её пристальным взглядом, как под дулом пистолета, Адольф вынул из кармана и положил на стол белый почтовый конверт, в котором находились две сотенные купюры. Именно такую сумму – двести рейхсмарок – он в своё время ежемесячно выделял Гели на карманные расходы. Конечно, с учётом инфляции, деньги не ахти какие, но всё же лучше, чем ничего, учитывая неизбалованность Евы.       - Вот, возьми. Порадуй себя чем-нибудь...Ты заслужила.