Холодный свет

      - Господин Гитлер! Один вопрос! - Настырный полный подобострастия шёпот у самого уха принадлежал Гофману.       Он притворился, что дремлет. Руки, державшие на животе газету, показательно обмякли. Висок упрямо вжался в раму иллюминатора, словно намереваясь срастись с ней или выдавить насквозь. Дыхание размерянное и глубокое. Глаза прикрыты; вокруг них залегли темноватые тени, и видно, как под тонкой кожей век движутся белки.       - Мой фюрер!       Алкогольно-табачный душок, каким на него пахнуло от фотографа, только убедил Адольфа оставаться неподвижным. "Нализался!" - С усталостью констатировал он про себя, едва заметно сморщив лоб. Что ж, перегар и тупая дотошность подчинённого, не способного сделать без него и шагу, — отличная тренировка терпения.       - Да оставь ты его, Генрих. Человек отдыхает, не видишь?       Адольф был искренне благодарен Ганфштенглю, когда фотограф, ещё немного потоптавшись рядом, отошёл и рухнул на своё место в хвосте салона. Оттуда несколько минут доносилось его покряхтывание, шелест разворачиваемых и снова укладываемых в пакет плёнок, и, наконец, красноречивый щелчок откупориваемой фляги. По собственному признанию Гофмана, так он преодолевал — нет, не страх полётов, а воздушную качку, которую ненавидел не меньше морской.       Восстановив утраченное чувство уединения, Адольф действительно погрузился в забытьё, граничащее с дремотой. Приглушённая болтовня сидящих сзади адьютантов Брюкнера и Шауба, редкие, но остроумные реплики Ганфштенгля, о чём-то увлечённо беседовавшего с Отто Дитрихом, мерный рокот двигателя, проплывавшие внизу груды облаков в ослепительном солнечном блеске — всё это не тревожило, а наоборот баюкало утомленного после ночи в дороге и двух утренних выступлений политика.       Но забвение его продлилось недолго. Виной тому — всё тот же Ганфштенгль, вечно жаловавшийся на запах горючего в салоне и по этой причине заимевший дурную привычку сбрызгивать носовой платок лавандовым маслом. Якобы оно помогало бороться с тошнотой. А Гитлер от этой самой лаванды начинал чихать без остановки и один раз даже схватил насморк, что в июле тридцать второго равнялось катастрофе.       В ходе подготовки к выборам в парламент их неутомимый серебристый "Иммельман" за неделю облетал около пятидесяти городов; на трибуну приходилось подниматься по четыре, а то и пять раз в день, и гнусавость могла сильно снизить ораторский эффект, на который он рассчитывал. И вот теперь, дождавшись, пока начальник уснул, его пресс-атташе бессовестно портил воздух этим едким, отгонявшим английским снобизмом средством!       Мысленно досчитав до десяти, он вполоборота повернулся и подчёркнуто спокойно произнёс:       - Путци, почему бы вам не одолжить у жены нюхательных солей? Они прекрасно справляются с тошнотой, мигренью и головокружением — всем тем, что так часто донимает милых дам. Попробуйте, правда. Вам полегчает, и мы перестанем поневоле травиться вместе с вами канифолью — или что там у вас.       Сказал — и наслаждался тем, как за секунду изменилось всем довольное лицо Ганфштенгля. Глаза сощурились, нижняя губа выпятилась и обиженно дрогнула, как у ребёнка, черты холодно заострились, но Эрнст не стал играть с ним в гляделки и почти сразу опустил взгляд.       - Благодарю, - кивнул Адольф, когда надушенный лавандой платок исчез в кармане брюк с тем, чтобы не высовываться оттуда до конца полёта. Или до тех пор, пока шеф снова не будет иметь неосторожность задремать.       Он отвернулся к иллюминатору, сделав вид, что нисколько не задет повисшей в салоне тишиной. И равнодушно наблюдал, как проплывают мимо подсвеченные солнцем облака. Самолёт медленно шёл на снижение, но до земли ещё было далеко — по его подсчётам, не меньше четырёх тысяч метров.       Вялые безрадостные размышления завладели им. Совсем не те, какие должны быть у фюрера, капитана огромного корабля под названием Германия. Чтобы стать им однажды, надо стремиться соответствовать званию уже сейчас. И он стремился: в поведении, во внешнем виде каждый день отрабатывал качества главы государства.       Но мысль, следуя за сердцем, часто уводила его с широкой светлой тропы на тёмную извилистую дорожку. В конце которой, если только он успевал домыслить до конца, его ждало столкновение с тщательно скрываемой от самого себя, подавленной, заглушенной внешним шумом страстью. У этой страсти было имя. Ева.       Он спохватился, когда понял, что чертит пальцем на стекле те самые буквы, и долго не мог побороть злость на себя — за слабость, и на бывшую подругу, за то, что воспоминания о ней вечно приходили без спроса.       Приближённые раздражали его своей бессловестностью. Он видел по глазам, читал в лицах: почти все считали Ганфштенгля незаслуженно уязвлённым, но ни один не высказался в защиту Путци. Никто не рискнул спорить с ним, "большим человеком", хотя месяц-два назад они общались на равных.       А далее, инициированный сволочью Брюнингом запрет СА, протесты по стране и невиданный доселе скачок личной популярности, отдалившей его от людей. Не было бы счастья, да несчастье помогло.       Адольф с горечью осознавал, что упустил момент, когда исполнительность обратилась в подхалимство, а безаговорочная преданность — в страх. Такова была цена власти, он хорошо знал об этом, но не ожидал, что платить придётся так скоро и по таким ничтожным поводам.       Ева. Он без труда мог вообразить выражение детского изумления на её личике, окажись она здесь, в небесах, вместе с ним.       Она ни разу не летала на самолётах, но, насколько Адольф помнил, не боялась высоты, так что это был бы для неё вдохновляющий и в высшей степени приятный опыт. А он бы украдкой наблюдал за ней всё время полёта и, может быть, даже сделал бы пару набросков в блокнот, который обычно забывал взять с собой. Если бы он не был фюрером. Если бы они снова были вместе.       Идиллическая картинка, созерцанию которой Адольф предавался внутренним взором, растаяла не успев появиться. В один момент сиденье будто просело под ним. Салон накренился и стремительно летел в пропасть, бездонную и мягкую, как тучи, заслонившие иллюминатор.       В животе препротивно защекотало. Но, будучи знаком с воздушными ямами, Адольф не встревожился, и уже через несколько секунд к нему вернулось ощущение опоры под ногами.       Настораживало другое: по мере снижения за бортом ухудшалась погода, что могло значительно осложнить посадку. Адольф смотрел и не верил глазам — настолько ирреальными казались хлеставшие по стёклам дождь и ветер, на контрасте с ещё недавно слепившим его солнцем. Разве так бывает? Там, вверху, гармония и свет. А чуть ниже, буря, поминутно набиравшая обороты и рискующая поглотить крошечную в размерах небес железную птицу.       - Вилли, Юлиус, смотрите! - Он обернулся к адьютантам, за разговором не сразу заметившим неладное.       В эту же минуту в салоне из нескольких приёмников одновременно загремел голос пилота Бауэра:       - Пассажиры, внимание. Просьба ко всем сохранять спокойствие и оставаться на своих местах. Небольшой погодный каприз вносит свои коррективы, но ситуация под контролем. Прямо сейчас мы пролетаем над Бременом и держим курс на Любек, откуда, после дозаправки, отправимся в Киль, конечную точку нашего пути.       Среди людей пронёсся вздох облегчения. Перспектива угодить в самую гущу стихии и сбиться с курса не вдохновляла никого, даже таких отпетых искателей приключений, как Ганфштенгль.       Адольф очень хотел верить Гансу Бауэру на слово. Месяцы сотрудничества показали, что мастерство этого лётчика не знает равных. Вот почему он не задумываясь назначил его своим личным пилотом на время предвыборной кампании и уже подумывал о том, чтобы предложить ему постоянную должность.       Лето выдалось жаркое, с грозами и ливнями. Они не раз испытывали судьбу полётами в плохую погоду. Но, несмотря на доводы разума, беспокойство не покидало Адольфа. Сегодня он инстиктом чувствовал угрозу. А инстинкт редко подводил его.       - Пассажиры, прошу прощения, - вновь "ожил" громкоговоритель над головой. - Маленькая техническая неточность. Мы находимся над Любеком, но из-за перебоев со связью посадка может занять чуть больше времени, чем обычно. Ещё раз напоминаю: без паники.       Теперь уж настал черёд раздражаться, особенно тем, кто ни черта не смыслил в авиации. Изрядно разомлевший от вина и долгой дороги Гофман недовольно прокаркал:       - Бремен, Любек... Молодой человек плохо учил географию и навигацию, а виноваты, конечно, наземные станции. Смотри, не урони нас в Эльбу, дружок. Чую я, что внизу вода.       Адольф едва сдержался, чтобы не брякнуть грубость в ответ. У него засосало под ложечкой от понимания, насколько его собственные дурные предчувствия перекликались со словами Генриха. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке! Вода! Он тоже почему-то думал, что они кружат над водой, не над сушей. И кружат довольно долго — для самолета, горючее которого на исходе.       Адольф понял также, что не сможет усидеть на месте, пока не выяснит, как обстоят дела в действительности. Он встал и решительно направился к кабине пилота, балансируя на ходу между воздушными ямами. Вместе с бурей ко всеобщей досаде возросла и тряска.       - Но, мой фюрер... - Робко окликнули Гитлера со спины.       Сквозь гул и трескотню приборов он не расслышал, кто именно, зато в точности узнал холодный, с насмешкой, баритон Ганфштенгля.       - Ах, Шауб! На фюрера не распространяются приказы экипажа. Вы разве этого не знали?       За лобовым стеклом была сплошная стена дождя. Гитлер стоял за спиной Бауэра, не мигая вглядывался вдаль, и временами машинально вытирал холодный пот со лба. С пилотом и бортмехаником — румянощёким парнем лет двадцати, чьё лицо ещё хранило детскую открытость, они перекинулись парой фраз, подчеркнуто спокойных и оттого в полной мере отражавших безнадёжность ситуации.       - Ганс, только честно. Где мы сейчас, по-вашему?       - Не имею ни малейшего понятия, мой фюрер. Каждую минуту с земли поступает совершенно противоречивая информация. Вот, пожалуйста, убедитесь сами...       Щёлкнула кнопка радиопеленгатора, бортмеханик увеличил громкость, и металлический голос, прерываясь помехами, назвал координаты городка в предместье Бремена. У Адольфа на мгновение отлегло от сердца.       - Ну, что же вы медлите, Ганс? Правьте южнее, как было велено. Мы почти у цели!       Но его нечаянное воодушевление угасло так же внезапно, как и появилось. Другой такой же металлический голос без предупреждения вкликнился и "осчастливил" экипаж известием, что они уже на подлёте к Ольденбургу — следовательно, сильно отклонились в бок и надо поворачивать на восток.       Вместе с тем стрелка топлива ужасающе быстро опускалась вниз. На вопрос, сколько у них времени на всё про всё, бортмеханик замялся. Видно, боялся угодить под горячую руку.       - Отвечайте прямо, Якоб, не скрывайтесь. Ведь все свои, - ободрял его Бауэр, не сводя глаз с горизонта.       - Полчаса, я полагаю. Если быть совсем точным, тридцать восемь минут, мой фюрер.       Несмотря на тяжесть положения, Адольфа неожиданно согрели эти слова — и пилота, и его помощника, малоопытного, но сообразительного смельчака. В лице парня он видел целое поколение молодых людей; поколение, которое более других доверяло ему, не боялось послужить для дела, и которое он, в силу того же кодекса чести, просто не мог подвести.       В этот момент в третий раз ожил и понёс чепуху радиопеленгатор. Гитлер жестом приказал Якобу отключить его за ненадобностью.       - Чёрт знает что такое! Они там с ума посходили, или как это вообще назвать? - Обрушил он гнев в пустоту, на тех, кто точно не мог его слышать. Что же делать, что делать, набатом стучало в голове, а ответа не было.       Ветер крепчал и рвал тучи, и вдруг, точно мираж, пред взором Адольфа сверкнула внизу кипящая белыми гребнями гранитно-серая пучина моря.       Бауэр что-то сказал ему — он не вслушивался, не слышал, только, как умалишённый, затряс головой, пытаясь совладать с подкатившей тошнотой. На второй, третий раз сомнений уже не осталось. Они кружили и постепенно опускались в самую пасть Посейдона, оставив далеко позади шанс на спасение, сушу.       - На юг, Бауэр! Это Северное море! - Не своим голосом прокричал Адольф, его слова тонули в шуме двигателя. Как всегда, в ситуациях, требующих колоссальной концентрации душевных и физических сил, происходящее всё больше напоминало сон, и он даже ущипнул себя, но увы.       Катастрофа, на грани которой они находились, не была сном. И перспектива уснуть навечно, послужив пищей для рыб, стала как никогда реальна.       В глаза Адольфу бросился поблевший, с бьющейся жилкой у виска профиль пилота. Его руки мертвой хваткой вцепились в штурвал, словно от этого зависела жизнь — и, по сути, так оно и было, а спина оставалась по-военному прямой, и голос, которым он отдавал команды механику и обращался к пассажирам, ни разу не дрогнул.       Адольф со стыдом осознал, что пред лицом опасности держался хуже, намного хуже, чем его собственный пилот.       Ноги налились свинцом и словно приросли к полу. Сердце билось где-то в глотке, дыхание стало учащённым и шумным, но кислород не поступал в лёгкие, как если бы он уже шёл ко дну с камнем на шее. А взгляд помимо воли метался между индикатором топлива и разверзшейся под ними громадой вод.       Это ложь, что в аду пылает пламя! Там волны. Гигантский чёрный, до краёв наполненный ледяной водой котёл. Он никогда не любил моря. Он был очень земной, привязанный к суше душой и телом человек. Если их колымага не развалится в воздухе и они успеют вовремя покинуть борт, то сколько продержатся в воде? Какая унизительная, бессмысленная гибель. И вслед за ними — уйдёт ко дну, погибнет Германия!       - Мой фюрер, вам лучше вернуться на место. Настоятельно рекомендую вам вернуться на место, - дважды повторил Бауэр, прежде чем развернуть самолёт на юг.       Какая-то невидимая сила рывком налетела на Адольфа. Он качнулся и едва не грохнулся на пол кабины, в последнюю секунду схватившись за поручень. За дверью глухо донеслись возня и голоса.       - Д-да, пожалуй, я пойду, - пробормотали похолодевшие губы.       В проходе между кабиной и салоном его засыпали вопросами встревоженные не на шутку Ганфштенгль и Гофман. Адольф отвечал односложно, сухо, за суровостью маскируя нервозность и, конечно, не преминул упрекнуть подчинённых за своеволие. Сказано же, всем оставаться на местах!       Усевшись в кресло, он, дабы успокоиться, медленными глотками осушил стакан газировки. Самолёт, летевший против ветра, подбрасывало и трясло, как в горячке. Не замечая, как на него поглядывают партийцы, Адольф снова углубился в свои безотрадные, возможное, последние в жизни думы.       Что-то незнакомое, доселе не испытанное шевельнулось в его груди, причиняя почти физическую боль. Ева! Зачем они расстались как враги, почему не сумели найти друг для друга успокоительных, примиряющих слов, не попытались — он не попытался! — сохранить и взрастить то прекрасное, что на короткий миг соединило их?        Любопытно, как она воспримет весть о его гибели? Иногда, сначала с Гели, потом с Евой, ему хотелось умереть, но не взаправду, боже упаси, а так, играючи, ненадолго, как актёру, исчезнуть со сцены жизни, чтобы подглядеть из-за занавеса, что будет делать без него его возлюбленная.       Но более всего Адольфу, как собственнику, было тяжело, почти невозможно смириться с тем фактом, что, умерев, он утратит власть, даже саму иллюзию власти над ней; больше никогда не увидит Еву, не сможет прикоснуться, обнять, ощутить тепло и вкус её губ — губ, которые, быть может, уже целовали другого!       Близость трагедии неожиданно пробудила в нём нечто, похожее на нежность к той, кого он искренне считал "вчерашним днём", пролистанной, хоть и врезавшейся в память, страницей.       В ожидании самого худшего он стал таким благородным, таким ребячески наивным. Был готов простить ей прошлые обиды, свою ревность, своё чувство неполноценности рядом с Евой, неспособность дать ей ничего, кроме телесного, примитивного акта и безделушек, которыми задаривал её после.       "Позвоню ей! Позвоню не откладывая, если Провидению будет угодно нас выручить и свершится чудо", – мысленно сказал он себе, преисполнившись какой-то безумной надежды. "Позвоню и скажу, что не могу без неё. Эффи, милая, только бы ты меня дождалась. Я надеюсь... Нет, я знаю — ты верна мне".       Но это одухотворённое, почти мистическое, балансирующее между покаянием и благодатью, состояние не несло в себе реальных намерений, а было лишь импульсом, искрой, слишком малой, чтобы разгореться в пламя.       По сути, Адольф успокаивал себя мыслью о Еве в критическую минуту, суеверно ища спасения в им же отвергнутой любви, но чуть только кризис миновал, миновала и необходимость удерживать в уме её образ. Обещание связаться с ней забылось, как фрагмент из сумбурного предрассветного сна.       Спустя четверть часа в неизвестности на горизонте наметилась береговая линия. Волны по-прежнему бурлили и рвались, высоко вздымая свои стальные языки, но их вид больше не внушал ему животного ужаса, как раньше. Всё реже он поглядывал на воду и всё чаще устремлял сдержанно осторожный, оценивающий взор вперёд, по капле возвращая себе утраченное самообладание.       - Земля! Я вижу землю! - Как ошалелый взревел Гофман, прильнув к стеклу.       Другие не замедлили последовать его примеру, и в салоне снова воцарилось оживление, только не упадническое, с привкусом беды, а, напротив, звенящее от смеха, судорожного и счастливого, каким смеются спасённые из лап смерти.       Но Гитлер отнюдь не разделял это ликование, эту преждевременную — и тем коварную радость.       - Тихо. Погодите воздавать хвалу богам. Мы ещё не приземлились — вот тогда...       А берег и город, стоящий на нём, были всё ближе. Уже показалась гавань, остроконечные шпили башен; замелькали, как в калейдоскопе, зелёные насаждения среди красно-коричневых крыш.       Они летели опасно низко. Так низко, что, казалось, неравён час врежутся в одно из зданий или рухнут прямо на площадь, в толпу зевак. Но именно близость к земле помогла Адольфу сориентироваться в пространстве.       - Висмар! - Почти хором выдохнули они с Гофманом.       Оба узнали город с туристических открыток, которые фотограф делал в дороге, в перерывах между съёмкой партсобраний и шествий. Такие открытки не приносили дохода, так что Генрих большей частью старался для эстетического удовольствия, своего и фюрера, питавшего к пейзажам Германии особую, благоговейную слабость.       Стало быть, самолёт пересёк не одно, а целых два моря — Северное и Балтийское! Жаль только, что количество топлива в баках от этого подвига не прибавлялось. Бауэру нужно было всерьёз задуматься о посадке, если он не хотел отправить их всех к праотцам.       - Мой фюрер, командир борта просит вас срочно пройти в кабину. Мой фюрер, срочно пройдите в кабину.       Адольф вскочил, стряхнув с себя тревожную задумчивость. Это Бауэр вызывал его по громкоговорителю!       - Спокойствие, камрады! Я скоро вернусь.       Он чувствовал, что значительно вырос в глазах своих людей, когда быстрыми шагами шёл мимо. В молчании они смотрели на него как на бога и с овечьей покорностью кивали головами. А балагур и насмешник Ганфштенгль вовсе не поднимал головы, и дверь вызвался придержать для него всё так же смиренно, как будто устыдясь прежней фамильярности. Но какой ценой!       - Мой фюрер, время уходит, - без предисловий начал Бауэр ровным, будничным тоном, в котором только опытный читатель человеческих душ мог угадать и отчаяние, и обыкновенную усталость.       - Надо скорее решать, как поступить. Впереди картофельное поле — не бог весть какая лётная полоса, но всё же лучше, чем ничего. Прикажете немедленно приступить к посадке или рискнуть и попытаться добраться до ближайшего аэропорта?       - Это... - Пилот для верности заглянул в исчерченную карандашом навигационную карту. - Около двадцати четырёх миль на юго-запад. В Травемюнде.       Адольф был польщён и растерян одновременно. Впервые Бауэр советовался с ним — более того, ждал от своего малосведущего в авиации шефа конкретных решений.       Едва ли это была попытка переложить ответственность за возможное крушение на более сильные плечи. Бауэр как раз-таки делал всё, чтобы не допустить крушения, поэтому честно озвучил все доступные варианты, предоставив ему выбор. Адольф это понимал и ценил Ганса за прямоту. Что в первом, что во втором случае фатум чёрной тучей нависал над ними. Надо было думать, думать и... Действовать!       - Какова вероятность, что мы разобьёмся, если совершим посадку прямо в поле?       Прямота за прямоту. Адольф дал понять Бауэру и его помощнику, что осознаёт риски, несмотря на свою мечтательность и порой нерациональное мышление.       Ему представилась рыхлая от дождей, тщательно вспаханная плугом, бугристая и вязкая почва картофельного поля. Как бы ни был осторожен и опытен пилот, посадить машину без видимых повреждений не удастся. Шасси просто забуксуют, уйдя под корень в землю. Но это ещё полбеды. В таком уязвимом положении самолёт мог потерять равновесие и воспламениться прежде, чем они успеют покинуть его...       А даже если всё пройдёт более-менее гладко, сколько времени потребуется, чтобы пешком добраться до ближайшего телеграфа и попросить о помощи? Репутационный, финансовый урон, ожидавший партию после, погубит их. Нет, нет, уж лучше смерть в воздухе, если суждено, и — достойная, хоть и экстренная, высадка в маленьком курортном аэропорту, если судьба смилостивится.       - Держи курс на юго-запад, Ганс, - скомандовал Адольф, выслушав короткую, лишенную сантиментов справку Бауэра о том, что их ждёт и чего, возможно, получится избежать.       Призвав на помощь остатки оптимизма, бодро похлопал молодого, бледного от волнения бортмеханика по плечу:       - Пообедаем в Травемюнде, парень.       Известная истина: чем младше человек, тем медленнее течёт для него время. А для десятилетнего мальчишки в эти погожие июльские дни на балтийском побережье оно вовсе застыло, будто смола с фруктовых деревьев, так похожая на карамель.       Стрелки часов, если и двигались вперёд, то измерялись не в секундах и часах, а в съеденных сочных персиках и дыне, в золотых песчинках песочных замков, в каплях морской воды на его загорелом нескладном тельце, в количестве трепещущих в сачке мальков, которых он потом по доброте душевной снова отпускал в море.       Днём море было перед глазами, а ночью снилось ему, покачивая на своих мягких и свежих волнах, как в колыбели. И он просыпался весёлый, полный бьющей ключом энергии, с щекочущим чувством в животе предвкушая новые приключения.       Мальчишку звали Харальд Квандт, неделю назад он с матерью и отчимом прибыл сюда из пыльного, шумного, плавящегося под солнцем Берлина, и до сих пор лишь одно досадное обстоятельство нет-нет, да заставляло его хмуриться в разгар беззаботных детских игр.       Все его товарищи остались далеко — кто в городе, кто загородом, а некоторые, так же как и он, разъехались по разным уголкам страны, и не с кем было перемолвиться словом, разделить радость встречи с морем, да хотя бы на худой конец подраться! В одиночестве, либо в обществе старой сонной няньки проводил он дни напролёт, а когда становилось совсем тоскливо, зачёркивал очередную циферку в календаре, приближавшую его к школе.       В ноябре ему исполнится одиннадцать. За этот год он вытянулся на целую голову, и, может, подрастёт ещё. Не зря ведь каждое утро отжимается на заднем дворе раз двадцать или тридцать — сколько хватит сил!       ..Но ещё сильнее моря и яхт, швартовавшихся в бухте неподалёку, воображение Харальда будоражило бескрайнее синее небо, а в небе — стальные крылья самолётов, с жужжанием рассекавших высоту.       В Травемюнде, в сезон каникул и отпусков, это было частым явлением с тех пор как в черте города возвели новехонький, оборудованный всем необходимым аэропорт. Он находился прямо за дюнами и сосновым лесом с множеством дач и домов отдыха, полукольцом растянувшихся вдоль берега.       Несмотря на родительский запрет, мальчишку так и тянуло туда поглядеть, как заходит на посадку или взмывает ввысь очередное чудо техники.       Его отец, деловой человек, годков через десять видел в нём управленца, достойного продолжателя семейного бизнеса; мать считала, что Харальду ещё рано забивать голову карьерой; они любили сына, настолько, что порой забывали поинтересоваться, чего хочет, о чём мечтает он сам.       О, вожделенная фуражка с крылатой эмблемой — он будет носить её не снимая!       Так думал мальчишка, мчась по пляжу с дрожащей на ветру леской воздушного змея. Его первый летательный аппарат, сшитый из разноцветных лоскутков, то и дело норовил выскользнуть из рук, но мальчик держал катушку крепко, с гордостью жмурясь на ощутимо припекавшее полуденное солнце. Кипенно белая рубашка и полосатые плавательные шортики ярко выделялись на фоне волн, не давая взрослым упустить его из виду даже с дальнего расстояния.       - Ха-а-ральд! Сынок! - Сложив руки рупором, во весь голос позвала Магда с террасы. Встречный ветер подхватил и унёс её слова прочь, а шалопай и не думал возвращаться к дому.       Она махнула рукой и снова опустилась в кресло. Рядом суетились, накрывая на стол, две горничные, румянолицые деревенские девушки с толстыми льняными косами, обёрнутыми вокруг головы. Ещё недавно и она была такой — лёгкой, жизнерадостной, полной сил молодой женщиной, а теперь ощущала себя, по меньшей мере, столетней черепахой.       Неповоротливая, вялая, с тусклым лицом и не менее тусклыми волосами, Магда на восьмом месяце избегала смотреться в зеркало, что, однако, не умаляло её недовольства собой и угрюмого безразличия к миру.       Её постоянно клонило в сон, но отоспаться было проблематично из-за уж очень увеличившегося живота. Ребёнок толкался, выплясывая чечётку на мочевом, печени, в подреберье — всюду, куда доставали крошечные пяточки. И, несмотря на инстинктивный страх родов, Магда стала ловить себя на мысли, что хочет поскорее избавиться от драгоценной ноши.       В подтверждение она чихнула.       - Будь здорова, дорогая, - раздалось за спиной.       Это Геббельс соизволил выйти к чаю в первом часу дня. Магда машинально подставила щёку для поцелуя. Он на мгновение склонился к ней, следуя этикету, а не душевному порыву.       - Поэтично выглядит, не правда ли? - Кивнул в сторону побережья, после чего уселся в плетёное кресло напротив и развернул газету.       От всего, что говорил или делал муж, Магде веяло убийственным безразличием.       Я не ошиблась, с тонкой усмешкой думала она, Йозеф из тех мужчин, что коллекционируют дам как трофеи и моментально теряют интерес, добившись своего.       Ей не нужно было поворачиваться к мужу, чтобы знать: сейчас он, спрятавшись за газетой, как из засады, заинтересованно пожирает глазами прислугу. Какой срам!       Неудивительно, что другие постояльцы, да и сам владелец пансиона, поглядывают на неё с сочувствием и всегда спешат угодить.       На коленях у неё лежал модный журнал и несколько писем, полученных с утренней почтой. Одно — от матери, с которой Магда как никогда сблизилась в эту беременность, разочаровавшись в Геббельсе и бессознательно ища женской поддержки. Но и здесь её ждало препятствие со стороны мужа: он терпеть не мог еврейскую фамилию Фридлендер, указанную на конвертах, а дознавшись, что эту же фамилию Магда носила в девичестве, надолго впал в бешенство и никто, кроме фюрера, не мог успокоить его.       То было первое серьёзное столкновение супругов, и совместная поездка к морю, по рекомендации и с согласия самого Адольфа, должна была вернуть гармонию в семью. Как же он расстроится, если узнает, что все его старания пошли прахом! И Магда продолжала в письмах изливать душу матери, убеждая ту — и себя саму, отказаться от прошлого с Фридлендером во имя новой, расово чистой Германии.       - Мама, мама! Йозеф! Смотрите, самолёт! - На террасу с криком вбежал Харальд.       Запыхавшийся, но жутко довольный, мальчик будто не слышал призывов матери успокоиться и, подпрыгивая, всё указывал пальцем в небо, куда-то в одному ему известную точку на горизонте.       - Самолёт, самолёт!       - Да, малыш, я тоже его вижу, - Геббельс не поленился подняться и теперь вместе с Харальдом изучал небосвод, приложив ко лбу ладонь козырьком.       - Никакой я не малыш, - тотчас нахмурился Харальд, исподлобья смерив отчима дерзким взглядом.       У Магды, наблюдавшей за ними, губы и подбородок дрожали в беззвучном смехе. Её Харальд в десять лет по плечо коротышке-Геббельсу, а скоро станет высоким и статным молодым человеком! Но Геббельс, не разбиравшийся в детях от слова совсем, похоже, до совершеннолетия намерен обращаться с ним как с младенцем.       - Ах, простите, герр Квандт, постоянно забываю об этом. Но для мамы ты всегда будешь милым крохой, сколько бы тебе ни было лет, - с ухмылкой отвечал Йозеф, не подав виду, что задет дерзостью мальчишки.       - Подойди, поздоровайся с ней как полагается. Она скучала без тебя.       Очнувшись от этих слов, точно от сна, Харальд обратил внимание на мать и стрелой метнулся в её раскрытые объятья. Счастливая минута единения матери и сына! Сколько вытерпели они оба, чтобы вот так просто и свободно в любой день, в любой час мочь обнять друг друга!       Она целовала его с жадностью, точно пыталась съесть целиком, а он смеялся и с детской непосредственностью спрашивал:       - Как ты себя чувствуешь, мама? Тот, в животе, не доставляет тебе много хлопот?       Магда умилилась его чуткости.       Интересоваться её здоровьем у Харальда быстро вошло в привычку, в отличие от мужа. Пока происходила эта сцена, Геббельс равнодушно принялся за еду, уставившись на море.       - Нет, сынок, мы в полном порядке, - не задумываясь слукавила Магда, приглаживая растрёпанные ветром волосы сына.       Взгляд её затуманился, она уже не слыхала детских речей — погрузилась куда-то внутрь себя, словно на дно морской пучины, что бывало с ней часто теперь. Эта отрешенность от мира, эта тень физического страдания, но и смирение со своей женской участью "в муках носить и рожать детей", никем не замеченные, отразились на её лице.       Мальчишка тем временем ухватил с подноса ещё горячий пончик с джемом и с аппетитом жевал его, дуя на обожённые пальцы.       Магду будто подменили.       - Харальд, ну что за манеры! - Вспыхнула мать, грозя рукой. - Проголодался — сядь за стол, как человек. Ешь спокойно, не торопись, а то живот заболит.       Опять, как тогда на берегу с воздушным змеем, Харальд не реагировал на неё. На одиннадцатом году совсем отбился от рук! Материнский гнев, тревога не трогали его, а наставления отлетали, как от стенки горох.       - Прости, мама. Я спешу! Почтальон уже ушёл? Мне надо отдать письма для Гуго и Иоахима!       На каникулах он чуть не каждый день отправлял весточку школьным друзьям, кладя в конверты всякую мелочь — то перо чайки, то ракушку с побережья.       Магда только собиралась возразить сыну, как на террасе послышался топот отдаляющихся резвых шагов. Улизнул-таки, нахал!       Некоторое время они с Геббельсом сидели молча, как чужие. Каждый забыл о присутствии другого и не тяготился тишиной, нарушаемой лишь бряцанием столовых приборов и шуршанием флагштока на ветру.       - Не нравится он мне, жена, - задумчиво протянул Йозеф ни с того ни с сего.       Магда даже вздрогнула от неожиданности, вопросительно вскинув на мужа глаза — ждала объяснений. Тот не спеша отдвинул тарелку, вытер рот салфеткой.       - Да-с. Этим летом его просто не узнать...       - Ну конечно, не узнать! - Фыркнула она, отворачиваясь.       Удивление женщины быстро сменилось раздражением, когда она, как ей казалось, поняла, о ком говорит Йозеф. И не колеблясь вступилась за сына с храбростью тигрицы:       - Мальчик взрослеет, что поделать. А солнце, свежий воздух и вода способствуют этому. Прежде чем ворчать, вспомнил бы себя в его годы! Ах да, ты ведь со своей хромотой всегда отставал от сверстников...       По тому, как побледнело лицо мужа; по тому, как он вскочил и тотчас сел на место, нервически забарабанив пальцами по столу, она догадалась, что перегнула палку. Но Магда не была бы Магдой, если бы могла так просто отказаться от сказанного. И потом, он сам виноват — зачем не был осторожен в словах, женившись на женщине с ребёнком? Никто, кроме неё и Квандта, законных родителей, не смеет критиковать Харальда.       - Да нет же, Магдалена, - Йозеф собрал всю волю в кулак, чтобы говорить спокойно, да ещё понизил голос, опасаясь посторонних ушей.       - Причём здесь Харальд? Я говорю о фюрере. Я его не узнаю!       Полуприкрытые глаза Магды широко распахнулись и вся она оживилась, просветлела лицом, будто мёртвое тело сбрызнули живой водой. Но тут же, как сигнальный огонь, в холодных сапфирах её глаз вспыхнула тревога.       - Что ты имеешь ввиду? Есть что-то, чего я не знаю? Адольф болен? Или изменил своим убеждениям?       В исступлении она схватила Геббельса за руку, не сводя с него вопрошающего взгляда. Невозможно сказать, что в понимании фрау Геббельс было хуже: физическая немощь или немощь духа, когда дело касалось её кумира.       - Ни то, ни другое, но на нём лица нет. Он такой молчаливый и печальный, каким не был после похорон племянницы. Это скорбь другого рода. И как на грех именно теперь, когда судьба и обстоятельства требуют от фюрера, от нас концентрации всех сил перед рывком...       - Придумай что-нибудь, ты ведь женщина, ты должна знать, как помочь ему, - почти умоляюще заключил он, сжав руку Магды в ответ.       В эту минуту они были не муж с женой, а будто бы дети внезапно захворавшего отца. Прошлые обиды забылись. Чувство тревоги за дорогого человека сплотило их.       - Не пойму, на что ты намекаешь. Я не так близка к Адольфу, как кажется. Я ему не мать, не подруга, не сестра... - Магда осеклась в надежде, что Йозеф станет уверять её в обратном.       - Подруга! - Пропагандист с жаром ухватился за это слово, как если бы они только что сделали важное научное открытие.       - Подруга. Вот, что ему нужно! Маленькое, ни к чему не обязывающее приключение... Прогулка по берегу, отдых в компании очаровательной молодой особы из хорошей семьи! Теперь ты понимаешь, Магдалена? После всего, что фюрер сделал для нас, наш долг помочь ему развеяться.       Магда возмущённо выпрямилась в кресле. Не женщина, а глыба льда на пути честолюбивых планов супруга.       - Интересно, как ты себе это представляешь. Позвонить и пригласить его на свидание вслепую? Сюда, к морю? У тебя, что же, есть кто-то на примете?       На все вопросы Йозеф кивал с победоносным видом — очевидно, не первый день размышлял над этим, разрабатывал стратегию до мелочей, а когда потянулся к уху Магды назвать имя претендентки, то в доказательство протянул ей надушенную визитку.       Фрау Геббельс с сомнением покачала головой. Да, поистине, у мужа был талант заводить полезные связи.       - Фюрер ни за что не согласится. В отличии от тебя, мой милый, у него банально нет времени разъезжать по курортам. Твой план отвратителен по определению. Так случают породистых собак, не людей.       Два взгляда схлестнулись, точно клинки, в немом поединке. Уступить, отвести глаза равнялось поражению. Излюбленное развлечение четы Геббельс, помимо любовных утех, которым они предавались с завидной регулярностью, невзирая ни на несходство характеров, ни на ветренность Йозефа, ни на запреты врачей ввиду положения Магды, ни на её безответную страсть к...       - Полагаю, разговор окончен.       Она встала с чувством победительницы и уж было направилась в дом, плотнее запахнув шаль на груди, как Геббельс в своей елейной манере обрушил на неё град обвинений:       - Охотно бы согласился с тобой... Не знай я твою змеиную натуру. В тебе говорит обыкновенная зависть, дорогая. Только не ври, что не хотела бы оказаться на месте фройляйн Слезак. Но, увы и ах, беременность накладывает ограничения.       Магда не желала слушать его. В уши ей будто влили воск, а глаза засыпали песком. Она хотела поскорее уйти, тем самым утвердив свою правоту, вот только ноги не двигались с места, как у жены Лота из библейской легенды, которая, раз оборотившись на Содом, стала соляным столпом.       А Йозеф, пользуясь её замешательством, продолжал, отрывисто чеканя каждое слово:       - Будешь производить по младенцу в год — вся блажь пройдёт. Гарантирую.       Его угроза — ведь это была угроза? — неожиданно смягчила сердце гордой женщины. В самые тёмные дни своей жизни она всегда находила отраду и смысл в материнстве. Но дети растут. А кто, кроме Йозефа, её супруга перед фюрером и людьми, мог подарить ей шанс снова стать мамой?       Магда шагнула к нему, ещё дрожащему от гнева, и ни слова не сказав поцеловала в губы. После нескольких минут ласк и отчаянной борьбы за иницативу, когда она наконец присмирела и ссора была исчерпана, Геббельс в раздумье потёр затылок:       - В одном ты права: он не согласится. Нужна серьёзная причина, чтобы оторвать фюрера от дел. Или чудо... Я подумаю, что можно сделать.       Но думать долго не пришлось.       Широкие стеклянные двери распахнулись и на террасу выглянул разодетый с иголочки старший служащий. Его обычно невозмутимая усатая физиономия раскраснелась от быстрой ходьбы, а глаза бегали по сторонам.       - Господин доктор! Герр Геббельс! Вас к телефону, - доложил он, откланявшись.       Геббельсы настороженно переглянулись, и Йозеф, а за ним и Магда, насколько позволяли силы, стремглав бросились внутрь.       - Звонок из аэропорта Травемюнде, - робея и обливаясь потом, на ходу тараторил слуга.       Заветное имя слуга по слогам прошептал Магде в тот момент, когда Йозеф уже держал трубку у уха и в коротких фразах выяснял у Адольфа обстоятельства экстренной посадки борта.       Видя, как побледнел муж, Магда сама задрожала осиновым листом, но тот знаками тут же развеял её страхи. Фюрер жив и здоров. Опасность позади.       Несколько раз во время разговора рот Геббельса непроизвольно кривился в характерной предвкушающей ухмылке. Это обнадёжило и одновременно огорчило женщину. Интрига в ходу — вопрос лишь в том, как скоро догадается Гитлер.       Она не стала дожидаться, когда Йозеф нажмёт на рычаг. Засуетилась, как только стало ясно, что Адольф вот-вот будет здесь. И вместе с ней на уши в миг поднялся весь пансион. Начальство, слуги и постояльцы — все куда-то спешили, суетились, чтобы принять почётного гостя "в наилучшем виде".       - Магда! Вели сынишке вычистить зубы и ботинки! А я пока съезжу за ним! - Выкрикнул Йозеф, как-то вдруг сбросив с себя добрый десяток лет.       Она вспомнила, что выглядит неважно, и снова огорчилась. Впрочем, это не остановило фрау Геббельс от принятого решения.       Вслед за мужем она, кряхтя, одной рукой в летнем пальто, сбежала по ступенькам в холл:       - Подожди, дорогой! Я с тобой!