Холодный свет

      Время шло, а между ними ничего не изменилось с того вечера.       Ева ходила как в воду опущенная и оживлялась только с приходом Адольфа, чтобы снова погрузиться в уныние без него. Мало-помалу у них установился новый график свиданий. Он навещал её теперь два-три раза в неделю — не так часто, как в больнице, но засиживался до глубокой ночи, чего ни за что не допустили бы медсёстры.       И можно ли поверить — Ева была готова вполовину сократить время его визитов, лишь бы наконец произошло то, что должно. Но он даже не пожелал познакомиться с её сестрой. Точнее, под любым предлогом откладывал это событие. А его страх столкнуться с Гретль на лестнице достигал чуть ли не мифических масштабов.       — Ещё немного, и я решу, что ты стыдишься меня перед моей же сестрёнкой, — укоризненно улыбнулась Ева, провожая Гитлера через чёрный ход, чтобы он, не пересекая двор, сразу вышел к машине.       Они поцеловались на прощание. Нечасто, но всё же ей удавалось всеми правдами и неправдами украсть его поцелуй. И то, с какой горячностью Адольф откликался, не позволяло Еве усомниться в своём влиянии на него — лишь на мгновение, короткое мгновение, когда они снова были любовниками, а не... Трудно сказать, что представляли собой их отношения сейчас.       — Конечно, стыжусь — себя, — глухо отвечал он, уткнув лицо в её локоны.       Руки Евы, до сих пор ласкавшие мужские плечи, замерли в движении. Она вся обратилась в слух, и он подавил небывалой тяжести вздох.       — К несчастью, в глазах фройляйн Гретль я навсегда останусь твоим совратителем. Как, скажи на милость, мне ей показаться?       Это не было пустой отговоркой. Уже по одному тону Ева поняла и ужаснулась тому, сколь много яда, презрения к себе Адольф вложил в слово ​«совратитель». Совершенно на него не похоже, но так созвучно отцовскому «шлюха», которое тот бросил ей без слов во время последней встречи. У Ади не было отца, он казнил себя сам. Должно быть, вот она, взрослая жизнь?       — Перестань. Ты, кажется, путаешь Гретль с Ильзе, — Ева, нахмурив брови, отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза, и торопливо, с жаром продолжала:       — Она совсем не такая! Она мыслит ещё свободнее, чем я! Уж не знаю, в кого мы уродились такие, — лукавая улыбка расцветала на её губах по мере того как смягчался его взгляд.       Когда он окончательно покорился и ждал её инициативы, Ева вновь прильнула к нему, шепча на ухо:       — В субботу приходи к нам обедать. Будет рагу и пирог со сливками, как ты любишь. Придёшь?       На днях у Евы с пирогом вышла целая история. О нет, речь пойдёт не о том, как молодая хозяйка решилась в первый раз испечь что-нибудь!       Парадоксально, но с головой погрузившись в быт, Ева ни разу не подошла к плите. Готовка и всё, что с ней связано, оставались для неё за пределами досягаемости. Самое большее она могла вымыть посуду — и хорошо, если в процессе не разобьёт тарелку или чашку, замечтавшись.       Эта неуклюжесть на кухне была у Евы с юных лет, просто в родительском доме проявлялась менее заметно. Чем лишний раз исправлять за ней, мать махнёт рукой и сделает сама.       Вот так и вышло, что в первое время после переезда приготовление пищи полностью легло на плечи младшей сестры. А та, хоть и не была такой неумёхой, как Ева, но по неопытности, ленясь, частенько кормила их обеих всухомятку или... таскала еду из дому.       Мамин пирог Ева узнала бы с закрытыми глазами. Пышный, нежный от обилия сливок, с начинкой из фруктов и ягод, таявшей во рту, и хрустящей засахаренной корочкой — откусив кусочек, она уже не сомневалась, что Гретль наведалась домой, но для верности спросила тихим бесцветным голосом:       — Откуда?       Сестра стояла у стола, не то смущённо, не то виновато переминаясь с ноги на ногу.       — Мама передала для тебя. Мы случайно столкнулись в городе, я помогла поднести сумки — отец как раз был на службе, и она не могла отпустить меня с пустыми руками.       Ева хотела улыбнуться, поблагодарить, расспросить её — и не могла даже глаз поднять от тарелки.       Она наколола на вилку кусок и, не почувствовав божественного вкуса, почти не жуя, попыталась проглотить, но тот не шёл в горло, скованное комком неизвестно откуда взявшихся слёз.       Гретль вовремя отвернулась, чтобы взять в леднике бутылку лимонада.       — Ты ешь, набирайся сил, Евхен. Мама беспокоится, что ты потеряла много крови, — не поворачивая головы, понизив голос, ласково сказала она Еве, как ребёнку. Вероятно, всё ещё была под впечатлением от разговора с матерью и потому взяла покровительственный тон, который Ева с некоторых пор позволяла одному Адольфу.       — Я поем у себя, ладно? — Она стремительно встала с тарелкой в руках. — Всё в порядке, просто захотелось прилечь.       В спальне Ева дала себе волю и провела над пирогом мамы не менее получаса, щедро поливая его слезами, так что, когда в конце концов решилась доесть, он уже не был так сладок, но по-прежнему хранил тепло дома и родных рук. Живя вдали, ей порой так хотелось к ним прижаться!       Когда Гретль услыхала, что в субботу они обедают втроём и хорошо бы подать к столу то-то и то-то, она, уже не скрываясь, собралась с визитом к матери. Ева лишь просила её не говорить, по какому поводу планируется пиршество, но, кажется, дома всё знали и понимали без слов.       Накрывая на стол, она украдкой смахивала слезу умиления. Фанни, не в пример Фрицу, не отреклась от неё, а, напротив, делала всё возможное, чтобы способствовать счастью дочери.       В два часа пополудни явился Адольф — и не один, а с четой фон Ширахов, из-за чего хозяйке пришлось подсуетиться, расставить дополнительные приборы. Впервые Ева сетовала про себя, что у неё нет горничной. Лишняя пара рук не помешала бы в таких случаях! Но она вынуждена делать всё сама. Что подумает о ней Генриетта?       Гретль, судя по всему, была обеспокоена не меньше Евы мнением молодой фрау фон Ширах о себе — ну ещё бы, ведь это дочь Гофмана, её возможного работодателя!       С Гитлером она держалась спокойно и приветливо, как с родственником, которого давно не видала, и тот не без смущения отвечал ей тем же. Но к середине обеда преграда неловкости между ними окончательно пала, уступив место шуткам и взаимным подтруниваниям.       — Знаете ли вы, кого мне напоминает эта девушка, Бальдур? — возвысил голос Адольф после очередной словесной дуэли, где она с блеском одержала верх. — В тропических лесах водится одна птичка. Совсем крошка, но такая бойкая, делает около ста взмахов крыльями в секунду! Не птичка, а оживший механизм, притом какой быстроты! Очень похоже на Гретль.       Все засмеялись, а он смотрел на неё, прищурившись от удовольствия:       — С вашего позволения, я так и буду называть вас — фройляйн Колибри.       После таких посиделок, близости к нему, Еву с новой силой накрывало одиночество. За столом она то и дело ловила на себе заинтересованные взгляды Генриетты. Неудивительно! Попытка застрелиться сделала её магнитом для любопытных глаз — вот причина, по которой Ева избегала бывать на людях хотя бы первое время.       Поднимаясь, она знала, чего на самом деле хочется Генриетте: пойти за ней в ванную комнату и там, стоя за её спиной, в отражении зеркала подсмотреть, как она меняет пластырь, стыдливо расстегнув ворот платья.       — Надеюсь, оно того стоило, — скажет Генни тогда, расплываясь в понимающей и оттого немного жалостливой улыбке.       В былые времена они соперничали; Генриетта, помнится, не упускала случая надуть Еву на контрабандных чулках или флакончике шампуня, но это в прошлом. Обе вышли из игры: одна — сделав завидную партию, другая — с рубцом под ключицей и утешительным призом в виде съёмной квартиры около Английского сада.       Стряхнув с себя непрошенное видение, Ева заперла дверь на задвижку, открыла воду в кранах и, сама того не ожидая, разрыдалась, в последний миг сообразив зажать рот ладонью.       Слёзы текли, смешиваясь с тушью, и оставляли на её щеках тёмные дорожки. Умывайся не умывайся, лицо распухло и всё равно казалось грязным. При этом она убеждала себя, что не должна, не имеет права раскисать; что это неблагодарно по отношению к Адольфу, сестрёнке и тем людям, которые пришли с добром.       Но чем настойчивее Ева пыталась успокоиться, тем горше плакала, уже и не помня, что так расстроило её.       «Эмоциональная лабильность» — в числе прочего записал врач в её медицинской карте, а что это значило, лучше всяких справочников и словарей ей втолковал опыт.       Она была весела, хоть на душе скребли кошки, казалась задумчива, даже грустна, а сердце наполнялось благодатью — и благодарностью за спасённую жизнь. Она могла смеяться и в следующую секунду хотеть заплакать; растрогаться из-за пустяка и остаться равнодушной к тому, что раньше тронуло бы до глубины души.       Её разрывали на части противоположные желания, а иногда отсутствие желаний порождало апатию, и она целый день лежала в кровати, глядя в потолок; ей было невыносимо стыдно и в то же время она с волнением осознавала свою исключительность: не каждый осмелится пустить себе пулю в сердце!       Вот и сейчас Ева была на самом дне, когда неведомая сила вытолкнула её наверх, к звёздам.       Слабо отдавая себе отчёт в происходящем, движимая голой потребностью сбросить напряжение, она присела на бортик ванны, просунула руку под юбку, к белью, и, приспустив его на дюйм, задвигала пальцами в ритме, не оставляющем сомнений.       Её дыхание сбилось, глаза бесстрастно смотрели в пространство, будто откуда-то издалека, потом закрылись, только ресницы подрагивали, как у спящей. Этот способ утешиться она открыла для себя с переездом и прибегала к нему, не планируя, не анализируя и, боже упаси, не эротизируя свои действия, иначе бы стыд послужил преградой.       Она отказывалась видеть связь между объятиями Адольфа — горячими, отнюдь не дружескими, в которые так любила кутаться по вечерам, и терзавшей её бессонницей. Не понимала, почему после его поцелуев, таких желанных, долго не могла найти себе места и вместо радости обладания чувствовала раздражение, нехватку — чего?       — Евхен! Всё в порядке?       Стук в дверь, а затем голос сестры застали Еву летящей в бесконечные дали. Она слышала, но не различала смысл, и уж точно не сумела бы ответить связно.       Гретль спросила громче, с тревогой:       — Всё хорошо, милая? Ты что-то долго...       И тогда близость опасности и озарение, резкое, как острие ножа, ясное, как солнечный луч — она приревновала Адольфа к сестре! — подтолкнули Еву к краю.       — Д-да, конечно. Я сейчас приду, — отозвалась она несколько долгих секунд спустя, на удивление, своим обычным, возможно, лишь слегка запыхавшимся голосом.       Прохладная вода, которой она после вымыла руки и сполоснула лицо, запомнилась ей как одно из лучших ощущений того дня.       Декабрь вступил в свои права, и начался обратный отсчёт года; день за днём утекало время, оставшееся до Евиного двадцатиоднолетия.       Гретль получила место у Гофмана, как того хотела и о чём истово просила Еву, но справилась без её помощи. Она, Гретль, вообще очень повзрослела в короткий срок в лучшем значении этого слова; дурной пример перед глазами и врождённая смекалка избавили её от необходимости набивания шишек, как это произошло у Евы.       Она завела ухажёра, весёлого студента, который таскал ей розы в зубах и угнал машину отца, дабы произвести впечатление. Но Гретль, олицетворение поговорки «делу время», не слишком уделяла внимание отношениям, предпочитая фотоателье всему, что отвлекало её от работы.       Ева же, наоборот, не торопилась закрывать свой затянувшийся на месяц с лишком больничный, и пошатнувшееся здоровье играло здесь немаловажную, но не главную роль. Пользуясь благосклонностью начальства, Ева про себя решила оставаться дома до тех пор, пока не разрешится ситуация с Адольфом. Всё равно на работе от неё, погружённой в мысли о нём и тягостное ожидание, будет мало проку.       Каждое утро она просыпалась с надеждой, что сегодня развеется неопределённость, и она получит подтверждение, что по-прежнему привлекает его как женщина, но увы.       Гитлер никуда не торопился, а Ева продолжала жить в подвешенном состоянии, причём как с сердечной, так и с материальной стороны.       А далее случилось нечто такое, о чём нельзя умолчать в ходе нашего повествования.       На протяжении недель, если читатель помнит, Ева была поглощена поисками горничной: просматривала и сама оставляла объявления в газете, на фонарных столбах, в выходной день даже ходила вместе с Гретль в бюро побеседовать с кандидатками... Необходимость в помощнице — ей никак не удавалось подавить чувство неловкости при слове прислуга — обострилась теперь, когда сестра допоздна пропадала на работе. И однако же, невзирая на отсутствие опыта, Ева выказала необычайную избирательность, отвергая вариант за вариантом, среди которых попадались, на первый взгляд, вполне достойные предложения.       Только не подумайте, что она была не по годам придирчива или слишком задирала нос, нет! Просто помимо хозяйственных навыков, Ева искала в своей горничной неочевидное, но для себя самое важное качество: готовность стать ей подругой, верной наперсницей в горе и радости — той, перед кем не понадобится притворяться или недоговаривать.       В своём доме она хотела видеть только близкого человека. И такой человек сыскался. Но вовсе не там и не так, как она предполагала.       Долгими зимними вечерами, устав прислушиваться к шагам на лестнице — «придёт или не придёт?» — ей случалось задремать в кресле. Она шутила, что стала совсем как старушка, такая вялость охватывала её временами.       Так было и в тот вечер. Вот только, вскинувшись от сна и потирая веки, Ева ощутила приступ необъяснимой тревоги, впервые за много месяцев не связанной с Адольфом.       Он не пришёл и уже не придёт сегодня — это стало ясно после того, как маятник пробил десять раз. В семь часов поезд должен был привезти его из Берлина; любимый, верно, устал или у него наметилась важная встреча. Она решительно не волновалась о нём и не скучала; во всяком случае, не так сильно, как всегда.       Почему же сердце было не на месте? Ева расхаживала из комнаты в комнату, несколько раз подходила к окну. Там, в свете фонарей, сыпал снег, пушистой периной ложась на тротуар и крыши соседних домов. И — больше ничего.       С ней творилось что-то, что называют дурным предчувствием. Она поискала сигареты и огорчилась их отсутствию. Курить хотелось до зуда под кожей. Впервые после ранения Ева всерьёз задумалась о возвращении к старой привычке, хотя знала мнение Адольфа по этому поводу. Если бы не поздний час, она непременно сбегала бы в лавку, а так решила просто побродить вокруг дома, остудить разгорячённую голову. Стены будто давили на неё.       Вопреки данному себе обещанию не ходить далеко, стоило выйти на улицу, как ноги сами понесли её прочь. Куда? Она шла быстро, не разбирая дороги, согнувшись под порывами колючего ветра. Лишь бы не стоять на месте, не дать наползавшему за ней по пятам кошмару завладеть собой.       Пробежав так порядка восьмисот метров, Ева остановилась отдышаться на другой стороне улицы, в одной из аллей Английского сада.       Зимней ночью это излюбленное место отдыха мюнхенцев и гостей города имело отнюдь не столь приветливый вид, как в тёплое время года.       Ветер гулял в голых ветвях, похожих на лапы чудовищ; заставлял поскрипывать стволы столетних буков и дубов, чьи грозные тени лежали на снегу в тусклой веренице фонарей. Ночь была безлунная, тёмная, но, присмотревшись, можно было увидеть, как — точно баржи — плывут по небу снежные тучи.       Ева сделала шаг вперёд и снова приостановилась. Ещё не поздно повернуть обратно! У неё покрывалась мурашками спина — и вовсе не от холода, при мысли, как темно и страшно там, в глубине парка.       Ну что она за человек такой? Подвергает себя опасности, толком не умея объяснить, зачем и почему сердце упрямо влечёт её туда, во тьму. А могла бы сейчас сидеть в тепле и уюте, готовиться ко сну; она заслужила спокойствие, если не вечный покой.       И всё же она продолжила путь, озираясь и потирая замёрзшие без перчаток, позабытых дома, руки.       Теперь она точно заблудится и замёрзнет насмерть где-нибудь на скамейке, если только ей не повстречается шайка хулиганов — в одиннадцатом часу, вдали от жилых кварталов это представлялось вероятнее всего, и на рукавах у них, конечно, будут повязки с изломанным крестом...       Так думала Ева, петляя по дорожкам и тропинкам, из тех, что ещё не занесло пургой, пока не вышла к каналу.       Покрытая у берегов коркой льда, вода привычно катила волны на середине, и её рокот был слышен издали, не позволяя Еве усомниться в том, где она.       Это было одно из тех мест на Изаре, которые особенно запомнились ей с прошлого лета. Здесь, среди весёлых подруг, под июльским солнцем, слушая щебет ласточек, она пыталась забыть свою печаль. И здесь же, катаясь на лодке с симпатичным юношей — Роберт, кажется? — задумала лишить себя жизни.       Та же самая ночь, которая теперь окутывала реку, мостки на другой берег и прибрежный поредевший луг, царила тогда в её душе. А холод, сковавший всё вокруг, кроме вечно движущегося Изара, не до конца растаял на сердце Евы даже после её чудесного спасения.       Но чей это силуэт чернеет на мосту?       Ева через боль вытянула шею и прищурилась, напрягая зрение. Убедившись, что это девушка — или сухонькая старушка, одно из двух, — она зашагала вдоль канала, по направлению к ней.       Встречный ветер трепал выбившиеся из-под шапочки волосы, и Еве постоянно приходилось смахивать со лба непослушные прядки. Притом она не отводила глаз от моста, чтобы не потерять из виду привлёкшую её внимание фигуру. А у той, что стояла спиной, голова была непокрыта, и длинные косы развевались на ветру, точно змеи. Кто же эта женщина и что привело её сюда так поздно, в непогоду?       Привыкшая судить по себе, Ева сразу догадалась: не от хорошего незнакомка вышла на этот променад и не торопилась уходить. А может, всё было ещё хуже — ей просто было некуда идти? Подойдя ближе, она по смутным очертаниям также поняла, что женщина стоит не на мосту как таковом, а на его узеньком парапете и потому заметна издалека, как гальюнная дева, возвышаясь над водной бездной.       Ужас пронзил её быстрее, чем она успела чётко осмыслить, что происходит, и Ева ускорила шаг, на заплетающихся ногах подбираясь к мосту. Ей предстояло убедиться, что она не ошиблась в своём страшном открытии — и лучше всего, незамеченной, потому что, побывав однажды в бездне, Ева интуитивно чувствовала, как следует обращаться с самоубийцами.       Живое изваяние застыло, прижав руки к груди и высоко подняв голову к небу. Губы, невидимые в ночи, должно быть, шелестели молитву. Ева и сама беззвучно взывала к Богу с просьбой о милосердии — только бы успеть! — хотя всё внутри кричало: «Прочь!», как если бы перед ней разгоралось пожарище и она была принуждена войти в самое пекло.       Несчастная на парапете опустила лицо вниз, видимо, примеряясь к прыжку, покорная судьбе.       Напрасно Ева боялась выдать себя раньше положенного. В том состоянии напряжения, граничащем с помутнением, в котором находилась женщина — как бы между мирами, — никакой внешний импульс, будь то даже пушечный залп, не нашёл бы отклика. А темнота и завывание вьюги только сыграли Еве на руку.       Не говоря ни слова и почти не дыша, она подкралась сзади и, улучив мгновение, когда женщина всем телом подалась вперёд, одеревеневшими, точно чужими, руками схватила её за юбку.       Она и не надеялась, что у неё достанет сил. В последнюю долю секунды Еву осенило, что самоубийца может ненароком утянуть её за собой — и это заставило пальцы спазматически впиться в холстину, так что даже когда они обе рухнули на мостовую, Ева нескоро ослабила хватку.       — У тебя случайно не найдётся закурить? — выдохнула она, потирая занывший бок.       Девица (а это была именно девица, и, как позже выяснилось, из деревни, очень молодая, с печатью горя на лице, но по-своему хорошенькая) в недоумении, с недоверием и благоговением разглядывала Еву, точно увидала призрака.       — Сигареты есть? Я бы с удовольствием сейчас побаловалась одной, а ты? — Ева улыбалась, надеясь тем самым растормошить незнакомку. «На бедре наверняка будет синяк, но это ничего, главное, чтобы не видел Ади...»       Девица спохватилась и вынула из кармана не по погоде хлипкого жакета самокрутку из крепкого крестьянского табака, которую они затем раскурили на двоих.       С непривычки у Евы першило в горле, но она неожиданно согрелась и расслабилась, как будто не огонёк самокрутки, а уютный костерок обжигал ей пальцы.       У девицы только теперь развязался язык:       — Милостивая госпожа ушиблась? Ах, это вы напрасно! Не стоило выручать меня, гадкую...       «Я же пойду и утоплюсь на следующем мостке» — слышалось Еве в её интонации. Несмотря на общую хрупкость, живот под юбками незнакомки выделялся толщиной и округлостью, которую не спутаешь ни с чем.       Ева молча взяла окурок из её рук и выбросила через перила в бурлящий поток.       — Как твоё имя?       — Лизль, госпожа. Аннелизе из ***, — тут она назвала баварскую деревушку, довольно далеко от Мюнхена. Подробности были ни к чему, стоптанные ботинки Лизль говорили сами за себя. Она пришла в город пешком, вероятно, в поисках работы.       Сидеть на мосту стало холодно, ноги затекли, и Ева, поднявшись, жестом предложила девице следовать за собой. Вдвоём они направились к выходу из парка, только Ева шла на шаг впереди, а Лизль чуть позади, боязливо втянув голову в плечи. Верно, привыкла к дурному обращению?       — Ты ограбила кого-то?       Она отрицательно затрясла головой.       Если даже воровала, то от голода и недолго, решила Ева про себя. Тот ужасный поступок, который ей удалось предотвратить, на самом деле говорил многое о характере девушки: она предпочла гибель прозябанию на улице.       — Ты убийца?       Спрашивать об этом было тяжело, но необходимо. Лизль в христианском испуге прижала руку к сердцу.       — Как можно...       «Забавно, — думала Ева, глядя под ноги. — Только что она была готова убить себя и своё нерождённое дитя, но не способна причинить вред окружающим. Доверчивая, как и я, и если придётся, готовая пожертвовать всем... А у нас больше общего, чем кажется!»       Несколько минут они молчали, но вот Ева замерла в круге света от фонаря, обернулась в темноту и прошептала:       — Тогда остаётся одно... Ты любила и была обманута?       Из темноты ей отвечали таким же громким благоговейным шёпотом:       — О да, госпожа!       Так у Евы появилась первая в жизни горничная — её верная Лизль. Она не удержалась, рассказала Адольфу об обстоятельствах их знакомства, умолчав лишь о том, что снова пристрастилась к курению. И, что неудивительно, встретила в ответ гримасу непонимания и тревоги.       — Ты гуляла одна поздней ночью? У тебя было предчувствие? Что за чепуху я слышу, Эффи. Ты же могла заболеть! С тобой могло случиться что угодно.       Она рассмеялась, радуясь, что небезразлична ему. Ради такого не грех влипнуть в неприятности.       — И это говорит мне человек, отмеченный самим Провидением как мессия Германии.       Его лицо смягчилось; он протянул руку и погладил её по щеке, думая, как всегда, о чём-то своём, такой же далёкий и недостижимый, как горные вершины. Потом сказал:       — И всё же, пожалуйста, будь благоразумнее в следующий раз. Я не хочу выговаривать твоей сестре, что она плохо смотрит за тобой.       Ева недовольно фыркнула. Удовольствие от беседы улетучилось, и всё благодаря манере Ади обращаться с ней, как с ребёнком. В определённые моменты это было мило. Но чаще нет.       А он продолжал с холодным бесстрастием:       — Уверена, что сделала хороший выбор, Эффи? Ты навлекаешь на себя толки, взяв в дом замарашку с приплодом. Эта девушка бог знает сколько шаталась по подворотням. У неё могут быть вши. Сифилис, смертельная болезнь! И как ты намерена поступить, когда появится ребенок?       — Так ребёнок или приплод? — она смотрела на него исподлобья, отодвинувшись. — Будь добр, говори потише. Я обещала Лизль, что в этом доме её не обидят.       Заставить его опешить было подчас единственной возможностью быть услышанной. Боясь, что её перебьют, Ева выпалила на одном дыхании:       — Твои догадки насчёт сифилиса неверны. Врач навещал её, она здорова. А что до паразитов, мы сразу выбросили её старую одежду, и она каждый день принимает душ. И мажет голову камфорой!       Он со смиренным видом моргал глазами. Но Ева уже знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он просто собирает факты перед вынесением вердикта.        — Ну ладно, а что с ребёнком?       — Мы говорили и об этом. Мне бы очень хотелось, чтобы Лизль прислушалась ко мне, но она твёрдо намерена отдать малыша. Единственное, я сумела убедить её не отдавать его в приют, а подыскать хорошую семью... — Ева вдруг оробела и понизила голос, уж слишком тема, которую они затронули, задевала её лично. — Чтобы мать с младенцем могли видеться. У меня уже есть на примете кое-какие варианты.       Она лукавила. Вариантов не было. Но до весны ещё оставалось время. И если не удастся найти приёмных родителей в Мюнхене, есть и другие крупные города — Берлин, Гамбург...       Очевидно, Адольф заметил след замешательства на её лице и напряжённой работы ума — иначе отчего его беспокойство за неё сменилось раздражением? Он даже фыркнул от неудовольствия, совсем как Ева недавно.       — Да объясни, почему ты так печёшься о ней? Для чего? Вы и знакомы-то не были. Несчастные вроде неё срываются с мостов и крыш еженощно. Не она первая, не она последняя.       Он был остр на язык, Еве следовало бы помнить, но они давным-давно, ещё с прошлой весны, не вели напряжённых разговоров. А если что-то эдакое и прорывалось, Гитлер каждый раз поражал её новой гранью; проще говоря, она не знала, где предел его цинизма и жестокости.       — Ушам не верю, Адольф. Не верю, что ты такой бессердечный! Я бы могла быть на её месте, по крайней мере, пополнить твою статистику на два месяца раньше. Неужели и я — ни первая, ни последняя?       Ева заломила руки в отчаянии, ища недостающие слова, хотя уже и без того было сказано достаточно: им — чтобы понять, что он не изменится, и ею, чтобы Адольф мог по достоинству оценить её.       Голос Евы дрогнул, а глаза против воли наполнились слезами:       — Неужели и тогда бы ты... Но как же...       Он глубоко втянул воздух, отводя взгляд.       — Ради бога, Эффи! Ты же не будешь...       Не утерпев, она оторвалась от колен, в которые успела спрятаться, и с вызовом бросила ему в лицо:       — Что? Разводить нюни? Как видишь, уже.       В этот миг Ева была практически убеждена, что он уйдёт, посоветовав ей научиться самоконтролю, как поступила бы она сама, будь она мужчиной, в ответ на эту некрасивую, лишенную смысла истерику. Но тут её мокрое лицо каким-то образом оказалось в его ладонях, и губы ей обжёг шёпот:       — Да. Разводить нюни из-за пустобрёха вроде меня.       Он, без сомнения, иронизировал. Однако даже в шутку Ева не могла позволить ему принизить себя — даже ему самому, не говоря уже о тех беднягах, кому случалось обронить неосторожное слово о нём в её присутствии.       — Никакой ты не пустобрёх! Слышать не желаю! — она упала Адольфу на грудь и в бессильной ярости замолотила кулачками. — Никогда не говори так, прошу. Ведь и твоя Гели... Упокой Господь её душу...       Он лишь покачивал её в клетке из объятий.       — Ну всё, всё. Маленькая моя, ранимая девочка.       Немного успокоившись, она набралась смелости заговорить о предстоящих праздниках. Как он планирует провести Рождество? Она знает: для него этот день навсегда омрачен скорбью о матушке, и всё же...       — Если знаешь, то зачем спрашиваешь? — неожиданно резко отозвался Адольф.       Ева, хотя и обнимала его по-прежнему, внутри вся сжалась в комок. Привкус ещё не разразившейся ссоры почудился ей в его словах, но может, обжёгшись на молоке, она стала дуть на воду?       — Просто подумала, мы могли бы тихонько посидеть вдвоём. Вкусно перекусить, отдохнуть... Как тебе такая перспектива?       Мысль об этом Ева на самом деле вынашивала давно. А что ещё ей оставалось, как не придумывать сценарии свиданий, тоскуя по его вниманию и любви?       Для Гитлера, в его нынешней жизни, было роскошью выкроить несколько свободных часов, не то что полноценные выходные — и не факт, что он пожелал бы провести их с ней.       Но женское сердце верит и надеется до последнего, а в её случае — именно до той минуты, когда он сказал:       — Ты можешь пойти на танцы, если хочешь.       И все греховные картинки их воссоединения, которое она по скромности называла отдыхом, растаяли в мгновение ока. Наступило отрезвление.       — Я не хочу.       Он удивлённо взглянул на неё и, как ей показалось, попытался улыбнуться.       — В Сочельник я буду с людьми, мне предстоит держать речь, и не единожды. А двадцать пятое, не нарушая традиции, посвящу воспоминаниям — в одиночестве. Ты же вольна развлекаться, как твоей душе угодно, — он со значением сжал её пальцы.       Вопреки потребности угождать любимому, Ева не хотела, чтобы у него сложилось впечатление, будто она отказывается от привычной жизни ради него — теперь, когда они пришли к консенсусу, что не будет вреда, если она разок-другой посетит вечеринку.       — Нет. Пойми, Адольф, мне не до развлечений. Не потому что ты против — я сама ещё не до конца оправилась, лучше останусь дома, — она положила руку ему на сердце и заглянула в глаза. — Так значит, нет никакой надежды увидеться на Рождество?       Похоже, ей не удалось скрыть овладевшее ею уныние. Его тон потеплел:       — Я навещу тебя утром двадцать шестого, Эффи. Не грусти и набирайся сил. В будущем году они понадобятся нам всем.