Холодный свет

      Итак, её желание сбылось. Адольф заберёт её к себе, они будут жить вдвоём, как нормальная пара. На этом мысли Евы неизменно заходили в тупик, потому что она не была уверена, являются ли они парой и совершенно не представляла, как на самом деле будет выглядеть их совместная жизнь.       Означает ли это, что она, как и её мать, будет каждое утро готовить Адольфу завтрак, гладить рубашки, следить за тем, чтобы, помимо кофе, на столе его всегда ждала пачка свежих газет? Она с ужасом поняла, что ничегошеньки не умеет делать по дому. А если что и умеет, то очень этого не любит. Но за возможность засыпать с любимым в одной постели уж, наверное, полюбит. Во всяком случае, будет стараться стать ему хорошей... Кем?       И тут Ева мысленно возвращалась к разговору с отцом и в сотый раз сгорала от стыда, чувствуя себя предательницей, лгуньей, падшей женщиной — кем-кем она только не клеймила себя в эти дни, оставаясь в одиночестве.       Хотя если рассуждать логически, в чём её вина? Солгать и не договорить всей правды — это не одно и то же. Превыше всего она ценила свою дружбу с Адольфом — то лучшее, что он мог ей дать, не имея возможности вступить в брак. Да, она стрелялась из любви к нему, но разве Адольф был причиной, что у неё с головой не в порядке?       То же самое она сказала следователю, не называя имён. Дескать, уже давно испытывает приступы меланхолии, когда ей белый свет не мил и кажется незачем жить. Почему так? Она не знает. Она не помнит, что делала в тот вечер и каким образом на ней оказалось мамино подвенечное платье. На судьбу ей грех жаловаться: родители и сестрёнки в ней души не чают, у неё есть друзья, есть работа, за которую хорошо платят.       Но вот подступает меланхолия, и в такие моменты ей на глаза будто надевают шоры. Пусть господин следователь спросит у врачей, они-де лучше объяснят.       А что до разбитого окна, так может вор проник в квартиру, воспользовавшись её беспомощностью? У неё пропал нательный крестик, сам из золота, на тоненькой золотой цепочке, подарок на конфирмацию — господин следователь его случайно не видел?       Обидно. Да, разумеется, она сообщит, если ещё что-то вспомнит. Да, да, спасибо за вашу заботу, господин следователь.       В остальном всё оставалось по-прежнему. Находясь на пороге перемен, Ева наслаждалась чувством определённости, которое испытывала в больничных стенах. По словам медсестёр, у них давно не было такой послушной, со всей ответственностью выполнявшей врачебные предписания пациентки.       Даже размазня по утрам в конце концов пришлась ей по вкусу — главным образом после того, как Ева оценила пользу каши для фигуры. Однажды, не без колебаний подойдя к зеркалу после мытья, она восхитилась своей талией и стройностью бёдер. Чего не скажешь о тусклых волосах, синяках под глазами и общей болезненности, всё ещё заметной на третью неделю после ранения.       Этому приступу самокритики предшествовал конфуз днём ранее, когда Адольф случайно увидел её голой.       Ей хотелось понять, какое впечатление она в действительности произвела на него, потому что реакция мужчины сама по себе была слишком сдержанной, если не холодной. Он просто отвернулся и вышел и долго не возвращался после, хотя Ева уже десять раз успела привести себя в порядок. А когда в палате она кокетничала и робко попыталась поцеловать его, проигнорировал намёк.       Тот Адольф, каким она знала его прежде, не упускал случая украсть у неё поцелуй, потрогать попу, грудь. Даже не верилось, что когда-то они занимались любовью! Это было так давно, будто в другой жизни, но она помнила его пылким любовником — куда же подевался этот огонь?       В следующий раз Ева перешла в наступление: накрасила губы алой помадой, прекрасно сознавая, что рискует рассердить этим Адольфа, чья неприязнь к косметике граничила с ненавистью, — но чего не сделаешь, лишь бы привлечь внимание к губам, пухлым и тёплым на её бледном, исхудавшем лице.       И что же? Вместо раздражения и дотошных нотаций она увидела испуг — плохо скрываемый испуг в его глазах. Затем Адольф смутился, сказал, что красный цвет напоминает ему кровь — а ей разве нет? — и с облегчением вздохнул, когда она обтёрла рот платком.       С того случая, застав её в неподобающем виде, он стал ещё более предупредителен; не только стучался, но и для верности выжидал минуту, прежде чем войти. А войдя, садился на порядочном расстоянии от Евы, в оборонительной позе со скрещенными руками на груди.       Глядя на неё, он дёргал ногой — привычка, которая завелась у него недавно, вероятно, раздражавшая их обоих. Обнимал, но только по её просьбе, весь деревянный, из-за чего ей не было так уютно в его руках, как раньше. И через силу выдавливал из себя ласку, тот мизер, что она получала от него, — вроде поглаживаний по волосам, по-отечески заботливого чмока в висок или пожатия руки.       Неутешительный вывод напрашивался сам собой: она подурнела и больше не привлекает его как женщина. Ему неприятно прикасаться к ней, целовать её, иначе давно бы это сделал, без всяких уловок с её стороны.       А если дело не во внешности? Нет, во внешности, конечно, тоже. Она умеет оценить себя объективно, знает свои недостатки, тем более что ранение ещё никого не красило. Но главная причина — это то, что Ади, как и все остальные, считает её сумасшедшей. Вслух об этом никто не говорит, но она-то видит, догадывается.       В таком случае его охлаждение — закономерная и совершенно справедливая реакция, а ей, бедной Эффи, остается только смириться и похоронить внутри себя идею о возобновлении их романтической связи. Как прежде уже не будет.       С такими мыслями она лежала как-то раз после полудня, делала вид, что дремлет, на случай, если войдёт медсестра: голова повёрнута набок, рука свесилась с постели, под веками пляшут цветные пятна и круги, а по задней стенке горла в желудок стекают слёзы, солоноватая влага, которой она — умрёт! — но не даст вытечь наружу.       — Эффи!       Это не сон? Он позвал её? Она не слышала, как он вошёл — неужто без стука? — только его голос чуть поодаль и почти тотчас уже над головой:       — Эффи!       Адольф говорил громким шёпотом, по-видимому, в самом деле приняв её за спящую. Она не шевелилась и почти не дышала, как те насекомые, что прикидываются мёртвыми при малейшем намёке на опасность. Это сравнение пришло ей в голову ещё потому, что в присутствии Адольфа она всегда чувствовала себя несоизмеримо крошечной, неразумной, унылой посредственностью.       Слово, которое она узнала недавно, и которое лучше всего описывало её, в то время как он — сильный и смелый рыцарь, скалой возвышался над ней, закрывая собой солнце, звёзды и луну. Он был её небом и земной твердью; всем, за что она держалась и во что верила, получив второй шанс на жизнь.       Так могла ли Ева огорчить его своими слезами? А она бы непременно расплакалась, открыв глаза. Она была обижена, прямо-таки зла на него. Она не хотела его видеть — и не могла позволить себе открытое проявление тёмных чувств.       — Ты спишь, малышка? — Новый, возможно, чуть более обеспокоенный шёпот.       Он взял её за руку — ту, что свисала с койки, и легонько потряс, не теряя надежды разбудить.       Помимо злости, Ева поймала необъяснимую волну веселья. Адольфу ничего не стоило поднять ей настроение именно тогда, когда он меньше всего этого желал. Засмеяться она теперь боялась не меньше, чем дать волю слезам. Может, поэтому ей удалось так натурально изобразить обморок?       — Евхен!       Она и ухом не повела на его зов. А между тем надо было срочно предпринять что-то, подать сигнал, что она в порядке, пока в палату не сбежался персонал или Адольф сам не кинулся за помощью.       — Ева, девочка моя, — рука мужчины похлопала её по щекам.       — Мм... — Она причмокнула губами, лениво повернулась на звук своего имени и вжала затылок в подушку, ощущая по его шумному дыханию, как непозволительно близко Адольф в этот момент навис над ней.       «Притворюсь, что сплю, и он уйдёт!» — с горьким злорадством подумала она, тихонько вздохнула и поёрзала под одеялом, чтобы якобы погрузиться ещё глубже в морфиновое забытьё.       Но он не уходил. Наоборот, спустя несколько томительных мгновений Ева услышала подозрительный шорох, скрип матраса. Что он делает? Кажется, наклонился к самому её лицу? Тут бы ей и распахнуть глаза, улыбнуться, успокоить его тревожный нрав, если бы не было до ужаса любопытно, что произойдёт дальше.       Позже она говорила себе, что наперёд разгадала намерение Адольфа и только из скромности не опередила его: девушкам не полагается инициатива.       Зато, едва ощутив его губы на своих губах, прикосновение несмелое и лёгкое, как крылья мотылька, первая углубила ласку. Рот при этом наполнился слюной — его и своей собственной, резко контрастируя с чувством жажды, которую было не утолить, даже осушив кувшин воды.       Она чувствовала, как напряглись мужские руки по обе стороны от неё; чувствовала себя в плену и сама пленяла его, толкаясь языком в горячие недра, с нежностью покусывая, полизывая, и по-кошачьи урча от удовольствия, когда он отвечал ей тем же, щекоча усами.       Нехватка воздуха вынудила их оторваться друг от друга — слишком быстро, чтобы не хотеть продолжения, и Ева, наконец, разомкнула веки, здоровой рукой обвив его крепкую шею в инстинктивной попытке удержать подле себя.       В этом не было нужды: Адольф не собирался уходить. Он прижался лбом к её лбу и закрыл глаза. Никак не мог отдышаться; на бледном лице неравномерно, пятнами выступил румянец. Ева тоже покраснела и ждала, пряча хмельную улыбку, пока успокоится сердцебиение.       Как оказалось, напрасно: прежде чем к девушке вернулось ощущение реальности, Адольф, не сводя с неё пронзительного в своей суровости взгляда, снова увлёк их обоих в поцелуй — чуть более долгий и чувственный, чем предыдущий, так что даже заныли губы. А затем последовал ещё один, и ещё...       Поскрипывание койки и влажные звуки поцелуев, их поцелуев, Ева по праву считала самой упоительной симфонией в мире. Пусть Ади и не согласится с ней — для него нет ничего роскошнее Вагнера, — эта симфония будет вечно звучать в её сердце, зажигать кровь и пробуждать молчавшее тело к любви.       — А ты намного смелее, когда я сплю. Вот уж не думала, что сказка о спящей красавице — твоя любимая, — весело заметила она, усевшись в постели с зеркальцем и гребешком.       Ей захотелось расчесать свежевымытые волосы. В больнице мытьё головы для Евы превратилось в испытание, ведь действовать приходилось предельно аккуратно, чтобы не намочить рану, а боль в ключице и предплечье сильно ограничивала её движения. Без Ильзе, помогавшей исключительно по доброте душевной, она совсем запустила бы себя.       Адольф расхаживал по палате, заложив руки за спину — верный признак волнения! — но после этих слов остановился и метнул на неё взгляд сверху вниз, насмешливо прищурившись.       — Скорее, о Белоснежке. Я вдруг на миг решил, что ты умерла.       Ева видела, что он не шутит. Да, она заставила его понервничать, но не испытывала из-за этого вины. Её собственное состояние в тот момент было не лучше.       — Почти. Меня воскресили твои губы.       Выражение подозрения на его лице стремительно сменилось уверенностью.       Нацеленный в неё указательный палец Ева встретила дерзким смешком.       — Ты не спала! Ты обманула меня. Искусительница!       Всем своим видом и тоном Адольф стремился показать, что разгневан, — и, возможно, действительно гневался, но не так сильно, как ему хотелось. От Евы не укрылось то, как он время от времени в задумчивости проводил кончиком языка по нижней губе; она и сама украдкой касалась своих, ещё хранивших вкус и тепло его поцелуя.       Какая уж тут злость! Надо делать это почаще, и тогда они вовсе разучатся ссориться.       Внезапно он объявил на одном дыхании:       — Я говорил с врачом. Он тобой доволен. И хотя случай непростой, молодой организм быстро восстанавливается. Мы решили, что ещё пару денёчков, и ты свободна.       Глаза Евы округлились, рот открылся — впрочем, она тут же захлопнула его, смутившись своей реакции.       — Уже? Так скоро?       — Не беспокойся, твой больничный будет продолжаться, но уже не здесь. Дома, как говорится, и стены берегут, — Адольф смотрел на неё, сдержанно улыбаясь. — Кстати, я нашёл для тебя квартирку. Не бог весть какую, но на первое время сойдёт. Расположение удобное и уже меблирована, так что у моей Эффи не будет лишних хлопот. Но если тебе не понравится, ты всегда можешь обставить её по своему вкусу.       От обилия и скорости получения информации у Евы закружилась голова. Она словно была захвачена бурным весенним потоком и неслась неведомо куда против своей воли. Так было всякий раз, когда Адольф принимал за неё жизненно важные решения. С момента их примирения — всё чаще.       — Квартирку? Для меня? Разве мы не переедем вместе, как договаривались?       Он покачал головой, и что-то больно кольнуло в груди. Вот она, расплата за иллюзии. Стоит порадоваться чему-то, как непременно разочаруешься. Таков закон жизни.       — Не припомню такого. Ты, наверное, что-то неправильно поняла. Куда же я денусь из своего логова на Принцрегентенплац? Но я буду навещать тебя, Эффи, — чаще, чем ты думаешь. И ты сможешь приходить ко мне в гости. А когда ты совсем выздоровеешь, возьму тебя с собой в горы. Помнишь Оберзальцберг?       Ева приподняла понуро склонённую голову и попыталась улыбнуться. Гребень по инерции скользил в её волосах, зеркальце было отложено на тумбу — ей вдруг стал безразличен свой внешний вид, как и то, что Адольф скажет дальше.       Она смирилась с судьбой, но уносимая волнами, всё-таки предприняла последнюю, слабую попытку к сопротивлению.       — Как не помнить! Но, Ади, я никогда не жила одна и, честно говоря, боюсь начинать. Может быть, я тогда вернусь к родителям? Отец по-прежнему не желает обо мне слышать, но Ильзе говорит, если я принесу извинения, есть надежда... Ах, я совсем запуталась. Подскажи, как поступить.       Не замечая или не желая замечать, как глубоко она огорчена, мужчина полушутя нахмурился и скрестил руки на груди.       — Ушам не верю! Теперь ты нарушаешь наш уговор, Ева. Ты не будешь одна, кто сказал? У тебя будет собственная горничная. Ты вольна приглашать к себе подруг, сестёр — кого захочешь, в любое время. Я позабочусь о тебе не хуже твоего отца, обещаю. Просто позволь мне это.       И снова этот взгляд, готовый съесть её целиком, на контрасте с ребячливыми интонациями в голосе — ну кто ещё, кроме Адольфа, сорокалетнего мальчишки, мог так её упрашивать, заранее лишив права выбора?       Она всплеснула руками:       — Горничная! За кого ты меня принимаешь, милый, за королевскую особу?       — Ну как же, нужно ведь, чтобы кто-нибудь помогал с готовкой и уборкой, пока ты ещё слаба, — как само собой разумеющееся отвечал он.       И вдруг, как будто заметив в ней что-то не то — Ева сразу насторожилась: что? — подошёл поближе.       — А может, малышка Эффи боится темноты, ночевать одной? Я тебя разгадал!       — Да, в том числе и темноты, — облегчённо хихикнула она, позволив ему заправить ей за ухо непослушную прядь. — Ты же знаешь, я трусиха, каких поискать.       Но он сказал только:       — Тогда делать нечего, бери с собой сестру. Младшую, разумеется... Гретль, верно? Вместе веселее.       Наивно было полагать, что беда Евы не затронет её семью. Сначала отец, а теперь шалунья Гретхен — каждый по-своему пожинал плоды её связи с Адольфом.       До разговора с сестрой Ева в душе уповала, что Гретль откажется уходить из родительского дома ради сомнительных скитаний по съёмным углам, рискуя запятнать репутацию порядочной фройляйн. И даже всплакнула, убеждая её не совершать того, о чём впоследствии можно горько пожалеть.       Но умом обе понимали неизбежность этого события: Ева потому, что слишком хорошо знала сестру, а сама Гретль — потому, что последние несколько лет только и ждала повода вырваться на свободу.       Значит, её любовник не против, если они переедут вдвоём? Как здорово, а Евхен уже знает, где находится эта квартира? Приличный район, не какое-нибудь захолустье? Хорошо бы окна выходили на юг — летом будет много света. Да что же это такое, сестрёнка, что ни спрошу — ты ничего не знаешь!       Сестра делала удивлённые глаза и качала головой, а Ева, в свою очередь, удивлялась, как легко и спокойно Гретль отметает важное и сколь много беспокоится о пустяках. Да не всё ли равно, где жить, если возврата в отчий дом уже не будет?       Пусть Гретль послушает и хорошенько обдумает её слова. Самой-то Еве терять нечего: честь её погибла безвозвратно, и отец отказался от неё. Но младшей вовсе не обязательно занимать место у позорного столба рядом с ней! Есть множество способов скорее повзрослеть, милая Гретль, и тот, что выбрала я, отнюдь не лучший.       Однако сестра, при всём своём легкомыслии, всегда умела найти рациональные доводы там, где Ева позволяла чувству одержать над собой верх. Ради всего святого, не надо так драматизировать! После выписки ей понадобится помощь — хотя бы первое время, разве нет? Они знают друг друга с пелёнок; Гретль за минуту может поднять ей настроение и по хозяйству похлопочет, как научила мама.       Что? Он нанял горничную? Ах, замечательно! В таком случае у них будет больше времени для досуга. Только представь, Евхен. В одно из воскресений нарядимся с тобой как светские дамы и отправимся в театр, а потом по магазинам и в кафе... И нам не придётся возвращаться к девяти.       Вот только... Гретль опустила глаза и не то приуныла, не то смутилась. Она давно хотела спросить Еву. Но сперва пусть пообещает, что не рассердится и не станет насмешничать. Нет, речь пойдёт не о мальчиках. Не угадывай, пожалуйста.       До этой минуты Ева не подозревала, что обладает такой властью. Конечно, лишь в воображении младшей сестры, но чем чёрт не шутит — а вдруг и впрямь близок тот день, когда она сможет помочь ей устроиться в фотоателье?       За почти четыре года так и не почувствовав себя по-настоящему своей у Гофмана, Ева мечтала иметь на работе родную душу. Особенно теперь, после затяжной депрессии и попытки свести счёты с жизнью.       Но не будет ли это эгоистично по отношению к Гретль? Девочка сама не понимает, о чём просит. Она была в её возрасте и мечтала так же широко, когда её кандидатуру одобрили на Шеллингштрассе.       В голову закралась и неприятно поразила Еву мысль: а что, если Гофман выбрал её не потому что она была способнее, трудолюбивее других девушек, а потому что ему приглянулись её льняные кудряшки и весёлый нрав? И этот прожжённый сводник уже тогда прикидывал, как бы повыгоднее использовать...       Об этом она не задумывалась прежде и сознательно предпочитала не думать сейчас. Тем не менее ей бы не хотелось, чтобы Гретль взяли на работу по тому же принципу. Пусть у сестры нет льняных кудряшек, зато есть пышные каштановые локоны, что блестят на солнце, как янтарь.       Для семнадцатилетней девушки на каждом шагу расставлены капканы. Не фотоателье — так ещё какая-нибудь западня. И Ева просто обязана её защитить.       Ладно, так уж и быть. Она замолвит словечко за Гретль перед начальством.       Тут сестра в порыве благодарности бросилась обнимать и целовать Еву, а когда той насилу удалось высвободиться, лица у обеих сияли. Но будет это нескоро, не раньше декабря. И ты не должна во всём полагаться только на меня, понятно? На собеседовании нужно показать себя умной и ответственной! Ну а любви к фотографии нам с тобой не занимать.       Утром в понедельник двадцать первого ноября Ева стояла на больничном крыльце, зажав в руках узелок с нехитрым скарбом. С минуты на минуту она ждала такси, любезно вызванное работницей регистратуры. Оно отвезёт её по адресу, написанному на клочке бумаги рукой Адольфа, и ключ, который он дал ей накануне, отопрёт замок неведомой квартиры.       Там, никем не узнанная, она поселится в уединении с сестрой и будет смиренно отбывать свою ссылку — до тех пор, пока отец не призовёт её обратно или не истечёт срок аренды. А с учётом того, что за квартиру уплачено на полгода вперёд и никто из домашних не зашёл проведать её перед выпиской, торопиться некуда.       Ева протянула руку и поймала на ладонь первую снежинку. Снег, её единственный провожатый, в воздухе напоминал лепестки цветущей вишни и таял, не достигая земли. Зима в этом году рано. Страшно подумать, что она могла не дожить до неё — и точно так же безразлично и тихо снег опускался бы сейчас на свежий могильный холм. Девица двадцати лет...       Ева поняла, что исцеление близко, когда мысли о смерти снова начали внушать ей ужас, как и всякому нормальному человеку. На днях она обмолвилась об этом врачу, и тот пристально посмотрел ей в лицо, словно сомневаясь, так ли это на самом деле.       Врач не велел надолго оставлять её одну — об этом вчера проговорился Адольф, а Ева хотела, но не решилась спросить прямо, придёт ли он на выписку.       Нет. Он не придёт, сказала себе Ева, с тоской озираясь на пустом крыльце. Ты взрослая женщина и сама найдёшь дорогу домой.       В машине она задремала. Сама не заметила, как глаза её закрылись, а голова склонилась набок. Похоже, она действительно была слабее, чем казалось. И устыдилась этого, когда её выдернул из сна голос водителя:       — Приехали, фройляйн.       У подъезда трёхэтажного краснокирпичного дома, с идеально подстриженным газоном и кустами роз, где всё дышало буржуазной респектабельностью, Еву поджидала Гретль в компании ребят примерно одного с ними возраста. Две девушки и кудрявый юноша, нагруженные коробками, с фикусом в руках и приветливыми улыбками на лицах.       Сестра замахала рукой, ринувшись ей навстречу, а Ева внутренне съёжилась, выходя из машины.       Ей было не до гостей. Она не знала, о чём говорить и как вести себя с молодёжью — этими пришельцами из мира, к которому она принадлежала недавно и в то же время вечность назад. Пребывание в больнице, по ощущениям, состарило её на целую жизнь. Или это сказывалось наличие у неё немолодого любовника?       Что им известно о ней? Будут ли они подшучивать или взглянут с осуждением? Но опасения Евы не оправдались. Друзья Гретль больше интересовались собой и квартирой, куда их попросили помочь перенести вещи, чем её молчаливой и робкой сестрой.       Да и было от чего потерять дар речи, пройдясь по четырём комнатам, таким просторным и светлым, что спокойно сошли бы за все пять. Мебель в квартире отдавала стариной, но стариной добротной, благородной, уход за которой требовал средств и сил.       В комнате с двуспальной кроватью, которую Ева сразу определила как свою, был эркер для утренних чаепитий и отдыха в течение дня. Спальня Гретль, обшитая цветочными панелями, вела на сухой, чисто выметенный чердачок, где решено было оставить часть вещей — пока.       Французское окно в гостиной открывалось на балкон с винтовой лестницей в сад. Кухня, хоть и небольшая, выглядела уютно и располагала всем необходимым в быту. Санузел и ванная, облицованные мрамором, блестели чистотой, какая бывает только после ремонта, — весомый плюс для съёмного жилья.       Пока сестрёнка рассыпалась в восторгах и во всеуслышание строила планы, Ева ни на минуту не забывала, что они здесь, по сути, гости, и квартира эта — лишь временное пристанище, а не родная гавань. Хотя, конечно, и она по достоинству оценила выбор Адольфа. Впервые в жизни у неё появилось личное пространство, но какой ценой?       Ребята поставили пластинку, накрыли на стол в честь новоселья. Не успела Ева порадоваться, как расстроилась: в доме не был проведён телефон. Живот скрутило от тревоги. И как теперь прикажете поддерживать связь с любимым? Почему он не позаботился о такой важной мелочи, когда искал квартиру? Забыл или не хотел, чтобы она беспокоила его лишний раз?       За столом Ева украдкой зевала и вскоре ушла к себе, не дождавшись конца вечеринки. Её познабливало, мысли путались, но дневной сон не шёл, сколько ни ворочайся на новом ложе. И причина была не в резкой смене обстановки — из больничных стен в обычную жизнь, — и даже не в том, что она отчаянно скучала по Адольфу, представляя его в своих объятьях на месте скомканного одеяла, нет.       Вот уже с неделю как ей стали снижать дозировку морфина, пока не прекратили вовсе. А по выходе она получила пузырёк снотворных, хороших снотворных, но всё же не морфин.       Устав бороться с собой — выпить сейчас или дотянуть до вечера? — Ева встала, нашарила в сумке заветную баночку и проглотила сразу две пилюли с глотком воды.       На ватных ногах доковыляла до постели: чистейшее самовнушение, препарат не мог подействовать так быстро. В доказательство этому она ещё какое-то время слышала музыку и весёлые голоса из кухни. Всё тише, тише. Всё дальше от берега — в туман, на утлом судёнышке по обмантиво спокойной глади вод.       Ева уснула, и ей привиделся странный сон.       — Дай мне, пожалуйста, бумагу и ручку, — первое, о чём она попросила сестру, проснувшись.       В сиреневых сумерках Гретль сидела рядом и с виноватым видом гладила её по волосам. Прости, что забыла о тебе, прочла Ева в её глазах.       — Не беспокойся, это не завещание, — попыталась пошутить Ева, усаживаясь за секретер с блокнотом в руках. Это был также вежливый намёк, что она в порядке и хочет побыть одна.       Одиночество помогало ей сосредоточиться и зафиксировать ускользающие образы, не упустив ни одной детали. Только как сделать это лучше? В виде личного дневника или попытаться зашифровать свой сон в стихи — так, чтобы при прочтении нельзя было догадаться, кто писал?       Она выбрала второе, хотя никогда не питала страсти к литературе, а тем более к сочинению стихов. Но если иные пишут из жажды самовыражения и славы, то Ева всего лишь поддалась порыву души, и может быть, оттого её саму напугали следующие строки:       «Я чувствую, как стекленеют мои глаза.       В них больше нет того,       что называлось слеза.       Я стою и смотрю,       но не вижу той красоты,       что видела прежде,       когда смотрела на волны или цветы.       Меня больше не трогают       чужая радость и боль.       Я стекленею.       И то, что называлось       любовь,       мне больше не ведомо.       Я пуста,       холодна.       И далека для себя самой, как в небе луна.       Мои глаза из стекла,       как и у сотен людей вокруг.       И никто мне больше не враг,       и никто — не друг,       кроме жидкости в ампуле       с латинским morphine.       На далёком северном острове,       что однажды растает в морях, как дым».       На следующее утро чуть свет её разбудила трель дверного звонка.       Неумытая, с тяжёлой после долгого сна головой, она подскочила и, на ходу накинув халат на ночную рубашку, бросилась открывать. Уверенность, что это пришёл Адольф — «Ну конечно, он! Вчера его не было, вот и он решил зайти пораньше, потому что тоже скучал» — не оставляла ей времени на раздумья.       Прежде чем повернуть ключ в замке, Ева мельком взглянула на своё отражение в трюмо и ужаснулась неряхе, которую предстояло явить возлюбленному. Может, не стоит так испытывать его чувства?       Но каково же было её облегчение и вместе с тем разочарование, которое быстро сменилось подозрением, когда на пороге перед ней выросла фрау лет тридцати или около того. Ухоженная, прилично одетая, с длинными ногами и волосами, уложенными по моде. А эти каблуки, помада... Незнакомка была полной противоположностью Евы сейчас.       — Можно? — Первой заговорила она, поставив ногу на порог.       Ева нахмурилась и ждала, что незваная гостья скажет дальше, однако внутрь её не пустила. В этот момент осознала себя хозяйкой. Непричёсанной, в домашней одежде — но хозяйкой. Не самая плохая роль.       — Меня прислали из агентства. Насколько мне известно, вам требуется горничная...       Решение созрело моментально. Закрывая дверь, Ева отвечала с милейшей улыбкой на устах:       — Простите, вы ошиблись адресом. Нам прислуга не нужна.       Тогда же она утвердилась в намерении взять горничную, но только её она выберет сама, без помощи всяких агентств и даже Адольфа. Мужчин следует держать подальше от горничных. Ей нужен скромный, добрый и надёжный человек, не чета этой выскочке. И она не позволит затмевать себя красотой в собственном доме!       Когда за завтраком из яичницы с беконом и кофе Ева рассказала об утреннем визите сестре, та одобрительно рассмеялась: дескать, быстро же ты освоилась.       Их болтовню прервал новый звонок в дверь. К тому времени Ева уже умылась и принарядилась, однако открывать всё равно шла с тревожно бьющимся сердцем. Ну кто ещё это мог быть, если не Адольф?       Да хотя бы работник из домоуправления. Он протянул ей выпачканную сажей руку и засыпал вопросами о каминных трубах. А она только хлопала глазами, будто вчера родилась на свет, на прощание пообещав сперва справиться у мужа.       За стол Ева вернулась поникшая, без аппетита. Гретль спросила о её планах на день. А какие у неё могли быть планы? Ждать его и, может быть, развлечь себя уборкой, насколько хватит сил. Надо бы ещё сходить на рынок.       В дверь позвонили в третий раз, и Ева молча кивнула сестре. Хватит с неё разочарований на утро.       Гретль убежала и почти сразу вернулась довольная с двумя корзинками роз, а она с минуту в недоумении смотрела то на сестру, то на цветы, пока не сообразила, что они от Гитлера. И ни записки, ни единого нежного словечка — только визитная карточка с его инициалами, которую она по привычке поднесла к губам и спрятала на груди.       Похоже, их прежние договорённости, включая просьбу не дарить ей цветы, утратили силу, стоило ей выйти из больницы. Значит, он не придёт сегодня. И завтра. Это его обычная тактика — напомнить о себе цветами или коробкой конфет, чтобы затем пропасть на месяц.       Кроме того, Гретль получила точно такие же. Он одинаково приветствовал их обеих, что лишь подчеркивало формальность его жеста. Ах, зачем она так быстро выздоровела?       Размышляя так, Ева убрала посуду в раковину. Она уже считала день заранее проигранным, когда вспомнила совет врача стараться фокусироватьсяна приятном, обернулась к Гретль и сказала:       — А знаешь что, сестрёнка? Айда со мной в город, прогуляемся. Мне нужен торшер в спальню, да и в гостиную прикупить не помешало бы.       Видя, что сестра колеблется, озадаченная переменой в ней, она продолжала преувеличенно бодрым тоном:       — Я слышала, на Нойхаузер-штрассе завезли очень красивые, с мозаикой. Надо торопиться, пока не раскупили.       Спустя четверть часа под окнами просигналило такси. Не роскошь, а необходимость, пока у Евы ещё сохранялась слабость в ногах. Но в глубине души и она, и Гретль понимали, что времена пеших прогулок канули в Лету безвозвратно. Ближайшее окружение будущего канцлера не разгуливает подобно деревенщине.       Десятиминутная поездка с ветерком — и они в сердце Мюнхена, условившись провести в магазинах не более двух часов и не тратить много денег. Как будто у них были деньги!       По будням в первой половине дня на центральных площадях было немноголюдно, рестораны открывались ближе к полудню. А редкие прохожие — люди солидные, с положением, и их спутницы, разодетые по последней моде, на которых засматривалась Гретль, или чудаковатые иностранцы с фотоаппаратами — Ева душу бы продала за такой! — неторопливо прогуливались по Старому городу под скудным зимним солнцем.       В Оберполлингере сёстры ходили от прилавка к прилавку, от стеллажа к стеллажу с раскрытыми ртами. Как водится у молоденьких девушек, они сразу забыли, зачем пришли, а когда наконец добрались в отдел товаров для дома, руки у них были заняты пакетами и свёртками из крафтовой бумаги.       Торшер Тиффани, а вдобавок к нему ширму с восточными узорами и плетёное кресло-качалку — «смотри, Гретхен, совсем как дома, только новое и не скрипит», — Ева взяла в рассрочку; у неё просто не хватило наличных рассчитаться за это добро здесь и сейчас. По её распоряжению покупки доставят домой завтра, а пока — «спустимся в кофейню на нижнем этаже, это же оттуда так аппетитно пахнет?».       И началось — чашка за чашкой, кусочек торта, шоколад, бокал шампанского, строго с разрешения врача, подмигивания кавалеров за столиком напротив — всё из-за легкомысленного поведения Гретль, сама-то Ева была готова провалиться под землю от неловкости.       Так прошла первая половина дня, в течение которого Ева ни разу не вспомнила про Адольфа. Вечером в кинотеатре ей тоже было некогда грустить и переживать о нём, а придя домой, даже если и взгрустнулось, она была слишком утомлена, пресытилась впечатлениями за день, чтобы погружаться ещё в это. У неё едва хватило сил, чтобы раздеться и без задних ног рухнуть в постель.       В такой кутерьме дни полетели один за другим. Хлопоты по обустройству нового жилища захватили Еву с головой. Каждое утро она вставала с маленькой, но конкретной целью и методично воплощала её в жизнь: будь то стирка, пошив чехлов для мебели или пересадка растений по мере надобности.       Она самостоятельно заполняла счета, отвечала на деловые письма, познакомилась (разумеется, под видом замужней фрау) с соседями — милой пожилой парой снизу и вдовой офицера из квартиры напротив. У той был замечательный малыш лет пяти...       По вечерам приходилось нелегко. Ещё свежи были в памяти часы после захода солнца, которые они проводили в больнице вдвоём с Адольфом. Где-то он теперь? Почему забыл о ней?       Вспоминались и отец с матерью. В эту самую минуту они, наверное, садятся ужинать. И никто больше не ждёт «шалопая Руди» к столу. Её просто не пустили бы за порог, рискни она заявиться домой.       Одна! Одна на целом белом свете, не считая сестрёнки. Но Гретль юна, неиспорчена, у неё своя жизнь. Видя, как сестра тоскует в четырёх стенах, особенно в конце дня, Ева стала отпускать её погулять.       Однако предчувствие, что Гитлер исчез надолго, обмануло Еву.       Был вечер воскресенья, дождливый и тёмный, когда она закрыла за сестрой дверь и отправилась на кухню, чтобы заварить себе чашку ромашкового чаю с мёдом. Перед сном, за час или два до отбоя, она взяла за правило пить травяной чай — успокаивает нервы.       Но не успел чайник закипеть, а Ева — поставить на стол корзинку с печеньем (ибо кто же чаёвничает на пустой желудок?), как в тишине квартиры несколько раз звякнуло «динь-дон».       Наверное, Гретль что-то забыла и вернулась, решила она, на цыпочках потянувшись к дверному глазку. Оставаясь дома одной, приходилось осторожничать.       А дальше — она не помнила, как распахнула дверь и очутилась в его объятиях, походивших скорее на волчью хватку.       И вот они стояли в тёмной прихожей, прижимаясь друг к другу так нерушимо и тесно, что, казалось, срослись телами через несколько слоёв одежды. Его плащ промок, видимо, пока он шёл от машины до подъезда, и Ева уцепилась за лацканы, помогая ему раздеться.       Земля поплыла у неё из-под ног, когда Адольф перехватил её ладони и поочерёдно, молча поцеловал каждую.       Какие холодные и сухие, словно обожжённые ветром губы! Он не брился дня два и щетина колола ей кожу — быть может, поэтому Еву саму бросило в жар?       Она не двигалась с места, ожидая, что Ади подарит ей поцелуй, такой, как полагается дарить при встрече своей женщине. Но он просто прошёл мимо, напоследок потрепав её по щёке:       — Ну, показывай, как вы устроились.       Тут на плите истошно засвистел чайник, напомнив нерадивой хозяйке о себе, и Ева метнулась на кухню, предоставив Адольфу самому осмотреться самостоятельно.       — Домашние туфли в шкафчике у трюмо! — Крикнула она не своим от радости голосом на случай, если он задержится у неё и захочет разуться.       Она очень надеялась, что захочет. В два мига переменила повседневную скатерть на более праздничную, вышитую подсолнухами. Ловкой рукой расставила сервиз и для него, довольная тем, что заранее перемыла посуду. Ни единой пылинки. Пусть он почувствует себя дома.       Адольф появился в проёме кухни.       — Ты вовремя. Гретль отжигает на девичнике до полуночи, — улыбнулась она, отвечая на его немой вопрос.       Снисходительная усмешка тронула его губы.       — Кажется, я видел, как твоя сестра запрыгнула в машину. И не сидится же ей дома в такую погоду.       Он с интересом оглядывал кухню, как будто видел впервые. И не замедлил подтвердить горькую догадку Евы:       — Что же, должен сказать, здесь уютно, хоть и тесновато. Борман не подвёл.       Она вопрошающе уставилась на него, сдвинув брови. Возможно, это имя уже звучало раньше, но ей никак не удавалось вспомнить. Чувство разочарования вытеснило всё.       — Мартин Борман, партийный казначей, — спокойно напомнил Адольф. — Я обращаюсь к нему, когда мне нужен самолёт, гостиница или хороший ужин. И когда мне нужна квартира для моей девочки, тоже.       Ева едва слышно фыркнула, потупив взгляд. Он назвал её своей — это было чертовски приятно, но хотелось бы, чтобы её мужчина доказал это на деле, а не только на словах. И раз квартиру выбирал кто-то другой — зачем же было врать, что он сам, лично подыщет ей гнездышко?       — Оставлю тебе его номер. Не стесняйся требовать у Бормана, если понадобятся деньги. Он предупреждён.       Ева знала, что устроена неправильно, иначе, чем другие девушки. Пока те с лёгкостью критиковали своих избранников, её накрывал приступ вины такой силы, что становилось трудно дышать, лишь от одной дурной мысли об Адольфе.       Импульс сделать что-то полезное для него, всё равно что, чтобы оправдаться в собственных глазах, руководил ею, когда она выбежала из кухни со словами:       — Пожалуйста, располагайся, а я сейчас вернусь.       Куда же устремилась Ева и какое такое дело предпочла чаепитию с любимым? Хотя она и витала в облаках в его присутствии, но не слишком высоко, чтобы не заметить его усталый вид и, как следствие, небрежность в одежде.       Главным образом, ботинки. Пятна и комья присохшей грязи покрывали некогда блестящую поверхность; шнурки растрепались, все в пыли...       Недолго думая Ева схватила обувную щётку, расстелила на полу газету и опустилась перед ними на колени.       Её мать принципиально не чистила обувь отцу. То была одна из немногих обязанностей хозяйки, которую Фанни Браун считала ниже своего достоинства. Возможно, в ранней молодости, когда они только поженились, дело обстояло иначе, но сколько Ева себя помнила, отец всегда обращался к уличным чистильщикам, не к матери.       Сама же она не видела ничего зазорного в том, чтобы таким способом поухаживать за Ади. Никто не учил её этому, а всё же она орудовала щёткой с уверенностью опытных жён. Ни капли брезгливости или унижения — этих слов не знает любящее сердце, — а только желание быть нужной отражалось на её сосредоточенном лице.       Взмах за взмахом ширилась, росла на газете горстка ссохшейся немецкой земли. Где он только ни был за ту неделю, что они не виделись! Ева поняла всё и больше не обижалась на Адольфа за исчезновение, как только взяла в руки его ботинки. Ей стало жаль его ног — они наверняка ныли после долгой дороги и днём и ночью.       Какая большая страна Германия! А он, должно быть, исколесил каждый её уголок и много ходил пешком, много стоял на ногах, обращаясь с трибуны к людям.       Далёкие города и широкие загородные просторы до самого моря, двух морей — Восточного и Северного, вставали перед внутренним взором Евы, в жизни не выезжавшей дальше родных Альп, пока порядком испачканные, с забившимся под ногти песком, руки продолжали свою работу.       От усердия она высунула кончик языка и время от времени замирала, чтобы оценить результат. Затем встала и прошмыгнула в ванную комнату, вернувшись оттуда с влажной тряпкой. Прежде чем приступить к главному — к баночке с гуталином, требовалось протереть кожу от дорожной пыли.       Увлёкшись, Ева не сразу заметила нависшую за спиной тень. А когда её осенило, что он стоит сзади и смотрит, было поздно бросать начатое из смущения или страха не угодить. Она лишь приостановилась на мгновение и, не повернув к нему головы, ещё ниже склонилась над ботинком.       Пушистая щётка ходила взад-вперёд, до блеска начищая гладкий носок. Едкий дух гуталина щекотал ноздри. Ева не удержалась и чихнула в локоть. И этой короткой заминки хватило, чтобы через секунду Адольф уже протягивал ей руку — безупречно чистую, не то что её собственные.       — Погоди, я ещё не закончила, — робко запротестовала она, но подчинилась, не выпуская из рук ботинок и щётку.       «О боже, я выгляжу глупо... Он рассердится — и поделом! Зря я затеяла это. Почему он молчит? Прошу, любимый, скажи хоть слово...» — Вихрь тревожных мыслей в считанные мгновения пронёсся и чуть не сбил её, внезапно ослабевшую, с ног.       — Ева, зачем...       Изумление, сконфуженность, наконец, с усилием пробившаяся сквозь броню гордости благодарность — всё, что угодно, только не осуждение сквозило в устремлённых на неё сверкающих, как прожекторы, глазах.       Не сговариваясь, они шагнули навстречу друг другу; он взял её лицо — небольшое, точно отлитое по форме его сложенных лодочкой рук, — в свои ладони, и щётка, а затем ботинок со стуком упали на пол. Но это было уже потом, после того как губы Евы приоткрылись, согретые его горячим дыханием, а веки смежились — она боялась спугнуть момент.