Бобл

***

Путь после Суземки выдался спокойным, однообразным и малость сюрреалистичным. Причиной тому была новая хозяйка дрезины. Да, именно хозяйка. Я уже не строил иллюзий касательно того, что мне отдадут транспорт обратно во владение, и просто наслаждался поездкой, как пассажир, насколько это вообще было возможно в этой ржавой колымаге. В сущности, для меня ничего особо не поменялось, поэтому и веских причин как-то бухтеть я не видел. Главное, что мы катились в нужную сторону, а остальное волновало меня мало. Хотя, признаться честно, зудело любопытство. Хотелось понять, что это за леди такая, столь нагло отжавшая у меня транспорт, и что она вообще такое по своей природе. Даже сейчас ветер грубо дул на нас с завыванием, но воровка дрезин оставалась абсолютно статичной. Даже воротник, который по всем законам физики должен был колыхаться от встречных потоков воздуха, висел неподвижно, словно нарисованный. Шляпка эта, украшенная шёлковыми цветами, сидела идеально ровно, ни на миллиметр не съезжая набок от тряски. Глаза мутные, цвета янтаря, смотрели куда-то далеко. — Знаешь, — начал я, просто чтобы разбавить стук колёс и услышать собственный голос. Я сидел напротив неё прямо на холодном металлическом полу, скрестив ноги по-турецки. — Обычно попутчики хоть что-то говорят. «Куда едешь?», «Откуда взялся?», «Не против, если я покурю?». А ты молчишь, как рыба. Ответом мне была лишь густая тишина и свист ветра. — Хотя рыб в этом мире лучше вообще не вспоминать… Я тяжело вздохнул и откинул голову назад, упершись затылком в холодный металлический борт. Надо мной медленно проплывало серое небо, местами затянутое рваными тучами. Они ползли с запада, всем своим видом обещая к вечеру то ли ледяной дождь, то ли колючий снег. В этом марте погода менялась каждый час, словно природа никак не могла определиться, какое время года ей теперь нравится больше. — Может, хоть немного расскажешь о себе? — не унимался я, банально маясь от безделья. — Ты какой-то древний призрак безумной дворянки или свежий мистический мутант, появившийся после войны и прикидывающийся красивой дамой из прошлого? Я ведь тоже, знаешь ли, не совсем человек. Можно сказать, мы в каком-то смысле родственники. Да и заманить меня в ловушку или напугать ты вряд ли сможешь – я телепортироваться умею. И другие фокусы в рукаве держу… Но и эта речь не произвела никакого эффекта. Молчунья осталась верна себе. — Ты всегда такая разговорчивая?..

***

Спустя примерно час нашего однообразного пути лес вокруг начал меняться. Мрачные сосны, до этого стоявшие сплошной глухой стеной расступились, уступая место редким берёзовым рощам. Стволы берёз выглядели болезненно: они были обильно покрыты какими-то тёмными, бугристыми наростами – то ли мутировавшими грибами, то ли язвами от радиации. Кора с них слезала длинными бледными лентами, которые зловеще трепыхались на ветру, напоминая изодранные флаги. А потом я заметил, что окружающий мир стал словно выцветать. Сначала подумал, что просто игра света, тучи наползли. Но нет. Всё вокруг – и рельсы, и шпалы, и гравийная насыпь, и даже чахлая трава по обочинам – было покрыто тонкой, но плотной беловатой коркой. Она лежала повсюду: на стволах деревьев, на торчащих из земли камнях, на покосившихся столбах. Корка выглядела как иней, но под ней не было влаги – только сухая кристаллическая дрянь, напоминающая соду или пепел. Под стальными колёсами противно захрустело. Дрезина с хрустом въехала в это белое поле, и осколки корки разлетелись из-под колёс, как битое стекло. — Что за хрень... — пробормотал я, наклоняясь за борт. Осторожно протянул руку к проносящейся внизу земле. Корка осыпалась от прикосновения, превращаясь в мельчайшую белую пыль. Химическое оружие. Или что-то ещё худшее. В памяти всплыли обрывки разговоров на «Почтовой площади» – кто-то упоминал, что в первые годы после войны над Брянской областью прошли «грязные» бомбы с неизвестной начинкой. Типа местные сталкеры и разведчики ездили в прошлом, и узнали такую вот инфу. Тогда я не придал значения – мало ли легенд у метрошников. Теперь же смотрел на результат собственными глазами. Тем не менее, дрезина продолжала путь, колёса равнодушно перемалывали белый налёт. Мелкая пыль поднималась из-под дрезины, оседая на форме. Я отряхнул рукав – пыль соскользнула, не оставив и следа. Молчунья же даже не замечала этого. Белые хлопья пролетали сквозь её пальто, не задерживаясь на ткани, и опадали на пол. — Повезло тебе, — хмыкнул я. — Не надо чистить. Она не ответила. Белая пустошь тянулась ещё минут десять, а затем лес поредел, корка стала тоньше и наконец исчезла совсем, сменившись обычной, привычной серостью. Лес вскоре вновь сомкнулся вокруг, но теперь это был не чистый сосняк, а смешанная чаща с переплетением берёз, осин и елей. Подлесок здесь бушевал вовсю: густой орешник, дикая одичавшая смородина и заросли папоротника, вымахавшего выше человеческого роста. Местами эти мутировавшие кусты подступали вплотную к путям, и дрезина продиралась сквозь них с треском, безжалостно ломая жёсткие ветки. И вот в этой зелёной гуще я уловил непонятный звук. Сначала показалось, что это просто ветер запутался в проводах покосившихся столбов, которые всё ещё торчали вдоль путей. Но через секунду я понял: звук двигался вместе с нами. Шорох. Тяжёлый, грузный, прерывистый. Кто-то огромный с хрустом продирался сквозь плотные кусты параллельно железной дороге. Я мгновенно подобрался, до боли вглядываясь в мелькающие заросли. Между стволами на долю секунды промелькнула тень. Крупная, коренастая, неестественно сгорбленная. Точно не человек. Скорее собака-переросток или кабан, но кабаны, даже мутировавшие, не умеют передвигаться так крадучись и так быстро. Не теряя ни секунды, я приготовил серп – выхватил его из инвентаря и положил на колени, рукоятью поближе к правой ладони. Интерфейс Системы молчал, не подсвечивая угрозу, но для меня это давно ничего не значило. Шорох стих так же внезапно, как и начался, растворившись в стуке колёс. Я сидел как на иголках, выжидая минуту, затем другую. Никого. — Может, показалось… — глухо пробормотал я, нехотя убирая оружие обратно в хранилище. И тут Молчунья плавно повернула голову, но не ко мне. Её взгляд устремился именно туда, в густую тень кустов, откуда только что доносился подозрительный шум. Её глаза смотрели в чащу с выражением, которое я при всём желании не мог прочитать. Но это уже было хоть что-то! Первое осмысленное движение за долгие часы. — Видела что-то? — тут же зацепился я за этот момент. Она не ответила, лишь медленно отвернулась обратно к убегающим вдаль рельсам. Словно в ответ на мои слова, дрезина под нами заметно прибавила ход. Видимо, моя нематериальная спутница решила, что мы здесь слишком задержались. Ближе к полудню стальные рельсы вывели нас к старому железнодорожному мосту. Он был перекинут через глубокий овраг, дно которого густо поросло диким кустарником и чахлыми искривлёнными деревьями. Видимо, тут раньше было озеро или река. Сам мост представлял собой массивную ажурную металлическую конструкцию – из тех, что любили возводить в начале прошлого века на совесть. Но время и ржавчина сделали своё дело: кое-где мощные балки опасно прогнулись, а на некоторых участках отсутствовали целые секции ограждения. Были видны следы какого-то ремонта, но ремонта довольно старого. Дрезина ощутимо сбавила ход, словно перед опасным прыжком. Я осторожно поднялся и огляделся. — Не развалимся по пути? — бросил я дворянке, перекрикивая гул ветра. Она продолжала сидеть неподвижно, но тут мой взгляд зацепился за её руки. Длинные, бледные, почти прозрачные пальцы мёртвой хваткой вцепились в край нашей дрезины. Она сжимала металл с такой силой, что на ржавом железе прямо на моих глазах проступали едва заметные вмятины. Она боялась. Хм, значит, в этом мёртвом и стрёмном мире всё-таки существовало то, что способно было её напугать. — О, надо же, — присвистнул я. — А ты, оказывается, умеешь бояться. Прогресс налицо. Она предсказуемо промолчала. Но белые пальцы так и не разжались. Мы медленно вползли на самую середину моста. Внезапно под колёсами что-то оглушительно громыхнуло. Я инстинктивно вздрогнул, ожидая, что хлипкая дрезина прямо сейчас ухнет в пропасть, но обошлось – это оказался просто очередной, слишком сильно разошедшийся стык. Я осторожно посмотрел вниз, сквозь ячейки решётчатого полотна. Овраг уходил вглубь метров на пятнадцать-двадцать. Сквозь сплетение голых ветвей на дне отчётливо проступали обломки былой катастрофы: наполовину вмятый в грунт ржавый вагон, рухнувший сюда много лет назад, перекрученные в спираль опорные балки и массивный кусок бетонной плиты. — Весёлое местечко, — прокомментировал я. Как только дрезина перевалила на противоположный берег, вой ветра стих, и молчунья тут же расслабила кисти, убирая руки от края и снова замирая в своей позе, безучастно глядя вперёд.

***

Спустя ещё время вдалеке начали проступать контуры города. Сначала это были лишь жалкие остовы дачных посёлков, наглухо заросшие бурьяном и другой растительностью. Из их покосившихся кирпичных труб торчали огромные птичьи гнёзда, а выбитые окна смотрели на нас чёрными провалами. Затем постройки стали кучнее – потянулся частный сектор с кривыми заборами из ржавого профнастила и запертыми на цепи калитками. Возле некоторых дворов навечно застыли машины – выцветшие, изъеденные коррозией остовы, вросшие в землю. На остатках бельевых верёвок кое-где всё ещё болтались тряпки, выцветшие и трепыхающиеся на ветру. Я снова поднялся на ноги и внимательно всмотрелся вдаль. Над ломаной линией крыш доминировали массивные трубы бывших заводов и фабрик – индустриальное сердце города, но давно остановленное. Чуть ближе теснились панельные пятиэтажки спальных районов. Их фасады были изуродованы копотью и глубокими трещинами, почти все балконы обрушились, а внизу, в заросших сорной травой палисадниках, громоздились кучи битого бетона и ржавой арматуры. И, наконец, станция. Главный железнодорожный вокзал Брянска – массивное, когда-то величественное здание с колоннами и широкими лестницами. Теперь его фасад, некогда выкрашенный в приятный кремовый цвет, был покрыт сетью глубоких трещин и копотью. Огромные окна зала ожидания зияли пустыми провалами, в которых клочьями висели остатки драпировки. Вывеска на фасаде – «БРЯНСК-ОРЛОВСКИЙ» – сохранилась чудом: буквы выцвели, кое-где облупились, но название прочитать было можно. На привокзальной площади, заросшей бурьяном и мелкими кривыми деревьями, застыли остовы машин, автобусов и даже трамвая, перевернутого на бок. — Ну вот и доехали, — сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к Молчунье. — Брянск, мать его. Она, как всегда, промолчала. И тут, прямо по курсу, я увидел баррикаду, которая напрочь перегораживала пути. Это была не какая-нибудь хлипкая, наспех сколоченная конструкция из гнилых досок и прохудившихся мешков с песком, которую можно снести с одного хорошего пинка. Нет. Передо мной выросла настоящая мини-крепость, ощетинившаяся металлом. Два монолитных ряда бетонных блоков были намертво уложены друг на друга и стянуты толстыми металлическими прутьями. Поверх этого массивного основания топорщились листы ржавого железа, грубо, но на совесть приваренные к торчащей из бетона арматуре. Перед самими блоками в землю был вкопан угрожающий частокол из заострённых свай. Они торчали под опасным углом, целясь своими копьями прямо в нашу сторону. А за всем этим великолепием угадывались мешки с песком, уложенные в строгом шахматном порядке, и узкие, хищные бойницы, из которых в любой момент могли высунуться черные стволы. Но самое интересное крылось в деталях. На видном месте – на куске ржавого кровельного железа, прибитом к центральному блоку, – красовалось послание. Краска, которой когда-то выводили эти крупные буквы, давно облупилась и пошла трещинами, но суть улавливалась безошибочно. Более того, кое-где поверх старого текста кто-то заботливо прошелся свежей, почти не выцветшей краской, будто обновляя этот крик души совсем недавно.

«ХУЛИ ВАМ НАДО? КАТИТЕСЬ НАХУЙ ОБРАТНО, ГАНДОНЫ!»

Я уставился на эту лаконичную вывеску, перечитал ещё раз. Потом ещё. — Мило, — искренне усмехнулся я, спрыгивая с дрезины на гравий. Подошёл поближе, с интересом разглядывая творчество местных «художников». — Местному губернатору явно стоило бы поработать над туристической привлекательностью региона. Да и над лексиконом подчинённых заодно… Я обернулся, чтобы поделиться этим ценным наблюдением с Молчуньей, но слова застряли в горле, ведь её на месте не было. Вот только что сидела – и след простыл. Скользнув взглядом дальше, я её всё-таки заметил. Знакомое тёмно-зелёное пальто отдалилось уже метров на двадцать. Молчунья целенаправленно шла к вокзалу – плавно, совершенно бесшумно, ни разу не оглянувшись. Её призрачный силуэт скользил вдоль путей, лавируя между ржавыми остовами вагонов, направляясь прямиком к массивному зданию с облупленными колоннами. Проводив её взглядом, я крепко задумался. С одной стороны, мой законный транспорт наконец-то свободен. Дрезина стоит на путях, эта аномальная Молчунья ушла по своим сугубо мистическим делам, и теперь никто не мешает мне просто обогнуть эту груду бетона. Метров тридцать пешком по гравию, и я снова на рельсах, по ту сторону преграды. Можно катить дальше, на Москву, выкинув эту странную попутчицу из головы, как нелепый дорожный эпизод. Но с другой стороны... интрига грызла изнутри. Что это за дама такая? Почему она привела меня именно на эту забытую богом станцию? Что ей, нематериальной сущности, понадобилось в разрушенном вокзале? Моя Система молчала, как партизан на допросе, не выдавая ни заданий, ни малейших подсказок. Но именно это гробовое молчание лишь сильнее разжигало любопытство. В конце концов, я торчу в этом мире не только ради опыта и уровней. Я здесь, потому что это интересно. Потому что реальность, в которую меня так бесцеремонно закинули, с каждым шагом оказывалась всё более странной и многогранной, чем я мог себе представить. — Ладно… — примирительно пробормотал я, поправляя козырёк фуражки. — Пройдёмся, посмотрим местные достопримечательности. И, хрустя гравием, я зашагал следом за удаляющимся зелёным силуэтом. Прилегающая к вокзалу территория встречала гостей абсолютным, мёртвым запустением. Когда-то здесь явно кипела жизнь: выцветшие лохмотья плакатов на обшарпанных стенах, переломанные хребты скамеек в зале ожидания и ржавые скелеты торговых палаток красноречиво говорили о том, что люди пытались здесь обосноваться. Но теперь безраздельно властвовали бетонная пыль, густой запах стылой сырости и давящая тишина, которую нарушал лишь звук моих собственных шагов. Местечко было стремноватенькое, но по-своему атмосферное. Молчунья уверенно направлялась к центральному входу – массивным двойным дверям, укрытым под широким бетонным козырьком. Стёкла в рамах давно вынесло взрывной волной или временем, но сами глухие створки, окованные металлом и посаженные на толстенные петли, были плотно закрыты. На них издевательски висел здоровенный амбарный замок, покрытый бугристой коростой ржавчины. Дама даже не подумала сбавить шаг. Подойдя вплотную, она на какую-то долю секунды замерла – и просто шагнула сквозь преграду, словно сквозь утренний туман. Пальто, аккуратная шляпка, она сама – всё это бесследно растворилось в темноте за запертыми дверями. Я же остался стоять снаружи, чувствуя себя немного обделённым. — Ну, конечно... — тяжело вздохнул я, подходя ближе. — А я так не умею, если ты вдруг забыла! Остановившись у входа, я критически оглядел замок. Ржавый, но всё ещё внушающий уважение. Ухватившись за него правой рукой, я пустил в ход силу и медленно раздавил дужку, с мстительным удовольствием ощущая, как податливо сминается толстый металл. По ощущениям это напоминало игру с очень тугим, холодным пластилином. Замок со стуком упал под ноги, но, к моему разочарованию, дверь даже не шелохнулась. Я с силой дёрнул на себя пару раз, заставив петли жалобно заскрипеть, – однако какой-то внутренний засов держал намертво. — Хорошо, — философски заметил я, отпуская ручку. — Будем действовать по-простому… По-пролетарски. Отодвинувшись на шаг назад, я коротко размахнулся и впечатал тяжёлый ботинок прямо в стык между створками. Сухое дерево натужно хрустнуло, но ни оно, ни петли не сдались. Хм, крепко строили. Тогда я решил не мелочиться: ударил ещё раз, но уже плечом, вложив в рывок щедрую порцию своей теневой энергии. Раздался оглушительный треск, и непокорные двери наконец распахнулись внутрь, с грохотом отлетев к стенам. Я по инерции уже готов был сделать шаг в гостеприимный полумрак, как вдруг до слуха донёсся знакомый, до одури опасный звук. Щёлк. Металлический дзынь отлетевшей чеки и даже не одной. Растяжка. Моё тело среагировало быстрее, чем мозг успел запаниковать. Я со всей дури оттолкнулся ногами от бетона, вылетел спиной назад на улицу, рефлекторно вскинув руки, закрывая лицо, и рухнул на бетонные плиты. БАХ! Глухой взрыв ударил по барабанным перепонкам, выплеснув из дверного проёма огненную вспышку и щедро осыпав моё укрытие градом битого пластика, щепок и кусков ржавого металла. Воздух мгновенно стал плотным, наполнившись едким сизым дымом и горьким запахом горелого пороха. Морщась от звона в ушах, я перекатился на бок и отряхнулся. Курсантская форма слегка пострадала: на рукаве и боку появились пара свежих дыр с оплавленными краями, но умная ткань уже начала медленно стягиваться, латая прорехи. Перед глазами равнодушно мигнула Система, зафиксировав потерю здоровья – жалкие триста очков. Для моего запаса это было не смертельно. — Осторожные ребята, ничего не скажешь… — хмыкнул я, поднимаясь на ноги и стряхивая пыль с коленей. — Гандоны… Я снова подошёл к дымящемуся входу. Тяжёлые створки не пережили такого близкого знакомства с гранатой: одна из них сиротливо валялась на полу зала, вырванная с корнем, вторая висела вкривь и вкось, чудом держась на искорёженном шарнире. Путь был свободен. Перешагивая через обломки, я проник внутрь. Главный зал вокзала встретил меня картиной живописного хаоса. Судя по размаху, когда-то здесь был оборудован серьёзный укреплённый лагерь. Мешки с песком, которые защитники укладывали в баррикады у окон, теперь были разорваны и раскиданы. Песок серыми барханами растекался по грязному кафелю. Между этими дюнами густо валялись стреляные гильзы, осколки битого стекла, рваные тряпки и обрывки непонятных бумаг. В одном из углов валялась перевёрнутая металлическая койка с распоротым матрасом, из которого торчали пружины. Рядом стояла мятая железная бочка, наполовину забитая серым пеплом и обгоревшими деревяшками. Высокий потолок местами прохудился, и на полу натекли обширные лужи, в которых криво отражался тусклый уличный свет. По некогда парадным стенам змеились глубокие трещины с торчащей из них ржавой арматурой. На одной из таких стен, прямо поверх чудом уцелевшей рекламы довоенного банка, красовалась местная переписка. Я подошёл чуть ближе, вчитываясь в корявые буквы, выведенные углём и краской из баллончика: «ДЕЗЕРТИРЫ, СУКИ» Ниже, чуть мельче и явно другим, более торопливым почерком: «МЫ ВЕРНЁМСЯ» И под этим, совсем уж криво, злобно и размашисто: «ВЕРНЁТЕСЬ И ОТСОСЁТЕ! МУДИЛЫ» Хм, высокие отношения... Я внимательнее огляделся по сторонам, читая следы давней бойни: цепочки пулевых отверстий в штукатурке, а на массивных бетонных колоннах – глубокие, рваные борозды. И оставили их явно не пули, а огромные когти. Кто-то очень крупный, сильный и злой целенаправленно прорывался через эту оборону. И, судя по царящему вокруг запустению, этот «кто-то» успешно прорвался. Или же люди успели вовремя сняться с места, бросив пожитки. Гранаты на входной двери были их последним, параноидальным приветом для незваных гостей. Перешагнув через очередную лужу, я задрал голову. Потолок в центральной части зала уходил ввысь на добрых два этажа, образуя атриум. Там, под самыми сводами, когда-то гордо висело огромное электронное табло с расписанием. Теперь от него остался лишь покорёженный ржавый каркас да пара пожелтевших обрывков пластика, которые печально покачивались на оборванных проводах сквозняке. А прямо в центре зала, под этим мёртвым каркасом, стояла она. Молчунья. Она замерла посреди всего этого разрушенного великолепия, словно статуя в храме. Её голова была слегка запрокинута назад, а взгляд устремлён высоко вверх – именно туда, где раньше светились строчки прибывающих поездов. Руки безвольно, как плети, висели вдоль хрупкого тела, а тонкие пальцы едва заметно подрагивали. Сейчас она выглядела до странности потерянной. Куда-то испарилась та надменная, ледяная уверенность леди, которая ещё недавно сидела на моей дрезине. Сейчас в её позе сквозило что-то... человеческое. Уязвимое, что ли? Я неспешно подошёл ближе, остановившись в паре метров, чтобы не разрушать момент. — Ну что, — подал я голос, разбивая вязкую тишину вокзала. — Привела нас в весьма уютное местечко. Очень гостеприимно, я бы даже сказал. Граната на входе – это, знаешь ли, перебор даже по меркам Брянска. Она не шелохнулась. — Слушай, — я сделал ещё один осторожный шаг, огибая груду обломков. — Я всё понимаю, у тебя имидж. Ты вся из себя таинственная мистическая незнакомка, но мы едем вместе уже несколько часов, а я даже не знаю, как к тебе обращаться. Ты меня сюда притащила, транспорт мой угнала, бросила посреди вокзала. Может, снизойдёшь до объяснений? Что тебе нужно? В ответ – лишь завывание ветра в выбитых окнах. — Ладно, — тяжело вздохнул я, теряя терпение. — Хотя бы намекни. Я уже хотел развернуться на каблуках и плюнуть на всё, когда она вдруг заговорила. Её голос прозвучал мягко, отстранённо, с едва уловимой вибрацией, словно рождался не в горле, а исходил из какой-то звенящей пустоты внутри неё. — Мне нужно расписание. Я замер. Уши не обманывают? Эта скульптура действительно выдала осмысленную фразу? — Чего? — переспросил я на всякий случай. Она медленно повернула голову в мою сторону. Её янтарные глаза по-прежнему смотрели сквозь меня, не фокусируясь. — Мне нужно расписание, — механически повторила она тем же ровным, безжизненным тоном. Я выдержал долгую паузу, пытаясь переварить услышанное. — Расписание? — переспросил я, иронично выгнув бровь под маской. — Серьёзно? Может, тебе ещё кофе принести? Капучино на безлактозном молоке или, может, бабл-ти с тапиокой? Ты, главное, не стесняйся в своих желаниях. Она не ответила. Не моргнула. Не выказала ни малейшего следа понимания моего сарказма. — Мне нужно расписание, — в третий раз произнесла она. И на этот раз в ровном гуле её голоса проскользнуло что-то похожее на... тоску? Я внимательно посмотрел на неё. Затем перевёл взгляд на разорённый зал, м снова посмотрел на неё. Система по-прежнему хранила высокомерное молчание. Ни тебе всплывающего окна с квестом, ни подсказки, ни даже строчки в логах событий. Абсолютный ноль внимания, что странно. — Знаешь что? Я тебе помогу. Но учти, я искренне ожидаю реально крутую награду за всю эту цепочку побочных заданий. Я развернулся и отправился на поиски расписания. Здание вокзала оказалось обманчиво огромным. Прямо настоящий лабиринт из запутанных тёмных коридоров, куча пустых помещений и лестниц, уходящих то вверх, то вниз. Когда-то вся эта планировка имела чёткий смысл: здесь работали кассы, залы ожидания, буфеты, служебные кабинеты, комнаты полиции и медпункты. Теперь же везде царило мёртвое запустение. Большинство дверей были либо выбиты, либо приоткрыты, открывая взгляду лишь темноту и мусор. Кое-где на грязных стенах ещё держались навигационные указатели – пожелтевшие, выцветшие, с облупившейся краской. Я двигался по ним, пытаясь угадать логику перемещения в этом муравейнике и понять, где можно тут найти хоть какое-нибудь «расписание». Первым делом я заглянул в комнату, где когда-то располагалась справочная. Крошечное помещение, плотно заставленное столами, стульями и высокими шкафами с выдвижными ящиками. Всё было перевёрнуто вверх дном: бумаги сплошным ковром устилали пол, перемешавшись с битым стеклом, окурками и сухой грязью. Я перерыл несколько уцелевших ящиков, поднял и отряхнул пару папок, но нашёл только старые бланки, квитанции и какие-то ведомости. Ни расписания, ни чего-то похожего. Следующей остановкой стал бывший зал ожидания. Просторное помещение с высокими сводчатыми потолками и огромными окнами, заколоченными изнутри листами фанеры. Здесь явно жили: вдоль стен жались самодельные койки, сбитые из досок и ящиков. На некоторых даже сохранились тощие матрасы, прогрызенные временем и, возможно, кем-то ещё. В дальнем углу стояла самодельная печка-буржуйка, проржавевшая насквозь. Рядом громоздилась куча золы и обгоревших дров. Я методично обшарил все углы, заглянул под койки, поднимая пыль – ничего. Только старые газеты, рваная одежда да пустые консервные банки. Дальше потянулась череда кабинетов. Какие-то административные помещения: столы, сломанные кресла на колёсиках, разинутые пасти пустых металлических сейфов. Всё разграблено и перевёрнуто. Бумаги лежали слоями, сухо похрустывая под ногами. Я пролистывал случайные папки, бегло пробегался по заголовкам: довоенные отчёты, накладные, приказы. Ничего полезного. В одном из кабинетов на столе лежал старый телефонный аппарат. Я просто так снял трубку, где услышал ожидаемую тишину и положил обратно. Рядом валялся потрёпанный ежедневник с какими-то записями, но почерк был настолько корявым, что я даже не стал пытаться его разобрать. Выбросил в общую кучу хлама. — Ох… Какой же бесполезняк... — недовольно пробормотал я, выходя обратно в коридор. И тут мой взгляд зацепился за дверь в самом торце. Она разительно отличалась от остальных: массивная, из добротного дерева, с потемневшей бронзовой ручкой и уцелевшей табличкой «Начальник вокзала». Дверь была прикрыта, но не заперта. Я толкнул её, и она с протяжным скрипом открылась. Этот кабинет сохранился на удивление неплохо. Здесь царил пугающий, относительный порядок: письменный стол из тёмного дерева, тяжёлый, с резными ножками, стоял ровно по центру, не перевёрнутый. Кресло с высокой спинкой застыло за столом так, словно начальник просто вышел покурить и вот-вот вернётся. На стене криво висела большая карта железных дорог СССР – пожелтевшая, но абсолютно целая. На другой стене – строгий портрет Ленина под стеклом, покрытым тонким слоем пыли. Я подошёл к столу. На сукне аккуратными стопками покоились журналы и папки. Рядом стояла массивная дорогая на вид чернильница с давно высохшими чернилами, перьевая ручка и пепельница с парой старых окурков. Всё выглядело так, будто время в этих стенах остановилось ещё в СССР. Но так или иначе, я принялся перебирать бумаги. Журналы оказались типичной бюрократией: строгий учёт прихода и расхода топлива, графики дежурств, нудные ведомости ремонта путей. Ничего интересного. Я уже собирался с разочарованием отложить их, как вдруг в одном из журналов, на последней странице, взгляд выцепил несколько строк. Они были написаны неровным почерком, и, что важнее, не сухим казённым языком, а живым, человеческим: «Всю советскую и вокзальную атрибутику – флаги, портреты, карты, справочники, стенды – убрали в подвал. Не выбрасывать, там много хорошего дерева и металла. Может, когда-нибудь пригодится, когда город оживёт снова. Надежда умирает последней, как говорится. Пыль вытирать каждую неделю, следить за влажностью. Ключи у меня, Игорь Ильич.» Подвал… Значит, расписание вполне может быть там. Или не там, но проверить этот след определённо стоило. Я аккуратно сложил журналы обратно и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Лестница в подвал нашлась в конце коридора – широкая, бетонная, с железными перилами, покрытыми толстым слоем осыпающейся ржавчины. Ступени вели круто вниз, ныряя в приятную для меня темноту, которая сгущалась с каждым шагом. Воздух становился всё более влажным, тяжёлым, с отчётливым запахом гнили, застоявшейся сырости и чего-то ещё – резкого, кисло-металлического. Подвал оказался поистине огромным. Низкий потолок во многих местах протекал. Стены обросли жирными тёмными пятнами плесени, а в углах гирляндами висела паутина. Пол был капитально затоплен: ледяная, мутная вода доходила мне до щиколоток. В ней плавали ошмётки размокшей бумаги и мелкий мусор. Я зашагал по ней, разрезая лужу. Брызги тяжело разлетались в стороны, а звук шагов гулко отдавался от бетонных сводов. Вдоль стен громоздились штабеля деревянных ящиков, разбухших картонных коробок и свёртков. Кое-где торчали старые металлические стеллажи, заваленные бумажными кипами. Я принялся методично изучать содержимое. Первые ящики оказались набиты технической документацией: старые приказы, инструкции, паспорта на оборудование. Всё это когда-то было важным, а сейчас превратилось просто в гниющие бумаги, отличный корм для сырости. Я перебирал их, брезгливо отбрасывая папки, которые расползались прямо в руках. Ни расписания, ничего полезного. Дальше пошли коробки с тяжёлым железом. Запчасти для путей, наверное. Пудовые гайки, болты, массивные клеммы – всё в солидоле, но всё равно ржавое. Не нужно. Ещё один ящик – ветошь. Промасленные, смердящие мазутом тряпки. Уже начиная терять надежду, я перешёл к следующей партии коробок, сиротливо стоявших в самом углу. Они были прикрыты плотным брезентом, который почти полностью сгнил и рассыпался в труху при первом же прикосновении. Под ним обнаружились несколько коробок из толстого картона. Снизу они намокли, но верх ещё держал форму. Я вскрыл первую. Книги. Старые, потрёпанные тома, густо пахнущие плесенью и временем. Я вытащил несколько штук на свет – технические справочники, словари, учебники. Вскрыл вторую коробку – то же самое. Третью... и тут я нашёл. На самом дне лежала небольшая книжица, размером с ладонь, в твёрдом переплёте. Когда-то она, видимо, была синей, но теперь выцвела до серого. На обложке тусклым, почти стёршимся золотым тиснением было гордо выведено: «Расписание движения пригородных и пассажирских поездов по Брянскому отделению Московской железной дороги. 2008 год». Я осторожно открыл её. Страницы пересохли и пожелтели, но текст читался легко. Маршруты, станции, точное время отправления и прибытия, номера платформ. Всё, что нужно... Ну я, как минимум, надеялся, что это то, что нужно. — Нашёл, зараза, — с искренним облегчением выдохнул я, закрывая книжицу и привычным усилием воли убирая её в инвентарь. И ровно в этот момент, заглушая плеск капель, я услышал звук. Сзади. Резкое, торопливое хлюпанье воды. Кто-то или что-то стремительно неслось по затопленному полу прямо ко мне. Я даже не стал тратить время на то, чтобы обернуться. Опираясь на инстинкты, я просто выбросил левую руку назад, прямо на звук, и намертво сжал пальцы. Ладонь с силой впечаталась во что-то плотное, с острыми краями. Существо яростно дёрнулось, пытаясь вырваться из захвата, но я держал крепко. Только теперь я круто повернулся и наконец разглядел нападавшего. Тварь была размером с крупную раскормленную крысу, но куда более мускулистая и тяжёлая. Её вытянутые лапы, оканчивающиеся бритвенными когтями, хаотично молотили по воздуху, с остервенением царапая мою руку в попытках достать до плоти. А прямо у моего запястья, исходя ядовитой слюной, бешено щёлкали острые жвала. ------------------------------------------------------ / Уведомления / ------------------------------------------------------ ОЗ: -2 (поверхностное повреждение) ОЗ: -2 ОЗ: -2 ОЗ: -1 ------------------------------------------------------ — Ну и мерзость, — бросил я без особых эмоций и просто сжал ладонь. Под пальцами с тошнотворным треском хрустнуло всё разом: хитиновый панцирь, внутренности, узловатые суставы лап. Мутировавший жук издал короткий, режущий слух писк, до дрожи похожий на скрежет ржавого металла, и обмяк. Из раздавленной тушки густыми каплями потекла тёмная, дурно пахнущая жижа, с тихим бульканьем падая в мутную воду под ногами. Я брезгливо отшвырнул тушу в сторону. Останки шлёпнулись метрах в трёх от меня, подняв грязный фонтан брызг. — Да уж… — пробормотал я, отряхивая перчатку от липкой слизи. Повезло всё-таки, что я попал в этот мир не обычным хрупким человеком, у которого от подобных встреч давно бы остановилось сердце. С местной фауной, честное слово, проще сразу застрелиться, чем пытаться выживать. Я настороженно покосился на затопленный пол. В вязкой глубине, там, куда падали самые густые тени от стеллажей, мелькнуло суетливое движение. Ещё с десяток таких же жуков. Они копошились в мутной жиже, тревожно шевеля длинными усиками, но бросаться в атаку не спешили. Видимо, перспектива разделить незавидную участь своего собрата их совершенно не прельщала. — Вот и правильно, — кивнул я, не повышая голоса. — Сидите тихо. Развернувшись, я размеренным шагом направился к спасительному выходу. Вода мерно хлюпала под ботинками, а эхо шагов гулко отскакивало от замшелых бетонных стен. Жуки так и остались сидеть в своей луже, не рискнув преследовать. Уже поднимаясь по гудящей железной лестнице, я мельком глянул на запястье: несколько глубоких царапин от жвал прямо на глазах затягивались, послушно укрываясь привычной чёрной дымкой регенерации. Главный зал вокзала встретил меня всё той же тишиной и полумраком. Молчунья обнаружилась ровно там, где я её и оставил – прямо по центру, под нависающим ржавым каркасом электронного табло. За всё это время она не пошевелилась ни на миллиметр. Голова всё так же запрокинута, невидимый взгляд упирается в пробитый потолок, руки безвольно опущены вдоль туловища. Вылитый NPC в дешёвой RPG: застывшая текстура, терпеливо ожидающая, пока игрок не соизволит принести квестовый предмет. Я неспешно подошёл к ней, остановился в паре метров, чтобы не нарушать личное пространство, материализовал из инвентаря затёртую синюю книжицу и демонстративно протянул её вперёд. — Держи. Твоё расписание, мадам. Заказ доставлен. Она замерла, словно прислушиваясь. А затем невероятно медленно, с грацией заведённой куклы, опустила голову. Её янтарные глаза безошибочно сфокусировались на ветхом справочнике в моей руке. И в этот миг в них впервые промелькнула искра чего-то по-настоящему осмысленного. Дама плавно подняла руку – её бледные, едва ли не полупрозрачные пальцы мелко дрогнули и неуверенно потянулись к заветной книжке. Но я слегка дразняще отдёрнул кисть на себя. — Но-но. Не так быстро. Она снова застыла. Подняла на меня пустой взгляд. Её идеальные губы чуть приоткрылись, словно для вздоха, но наружу не вырвалось ни звука. — Послушай, — уже серьёзнее произнёс я, стараясь заглянуть ей прямо в глаза. — Ты умеешь говорить, и ты явно хоть что-то осознаёшь, раз среагировала на вещь, посмотрела на неё и даже руку тянешь. А значит, вполне способна удостоить меня нормальной беседой. Ну, хотя бы пару слов, м? Как тебя зовут? Кто ты вообще такая? Зачем тебе сдалось это богом забытое расписание и куда мы, чёрт возьми, держим путь? Я выдержал долгую, тяжёлую паузу. Она смотрела на меня, не мигая, а я на неё. Звенящее молчание продолжалось, пока внезапно не произошло чудо: она моргнула. Один раз. Затем второй. Густые ресницы дрогнули – впервые за всё время нашего сюрреалистичного знакомства. Но кукольное, отрешённое выражение лица не изменилось ни на йоту. И когда она наконец заговорила, её голос прозвучал всё так же отстранённо и глухо, словно она вещала из глубокого колодца исключительно для самой себя. — Мне нужно расписание. — Да знаю я, что оно тебе нужно, — устало вздохнул я, теряя остатки надежды на диалог. — Но ты можешь выдавить из себя хоть что-то ещё? — Мне нужно расписание, — упрямо повторила она. В этом механическом эхе не было ни намёка на раздражение, ни скрытой мольбы, ни угрозы. Только пустая, ледяная констатация факта. Я в последний раз внимательно посмотрел на неё. На эту бледность кожи, на мутный взгляд, на изящную руку, которая так и осталась висеть в воздухе, упрямо протянутая ко мне. Стало кристально ясно: она не понимала моих вопросов. Либо не хотела их понимать. А может, в силу своей природы, попросту не могла. — Ладно, твоя взяла, — шумно выдохнув, сдался я и снова протянул ей справочник. — Забирай. Квест сдан. Она приняла расписание. Взяла его поразительно аккуратно, обеими руками, словно это был не затёртый железнодорожный талмуд, а величайшая драгоценность. Трепетно прижала к груди, чуть склонив голову набок в неком подобии благодарности, а затем так же медленно поднесла страницы к глазам и принялась изучать текст. Вдумчиво, страница за страницей, скользя взглядом по каждой строке. Мне ничего не оставалось, кроме как засунуть руки в карманы и, привалившись к ближайшей колонне, терпеливо ждать. Минуты текли лениво. Первая. Вторая. Третья. Она перелистывала ломкие страницы, словно погружаясь в заклинания, вчитываясь в расписание давно сгнивших поездов. На некоторых маршрутах она задерживалась дольше, будто выискивая нужную станцию. Я не вмешивался, наблюдая за этим абсурдом с лёгкой философской отстранённостью. Наконец, спустя вечность, она едва заметно, но утвердительно кивнула сама себе. Осторожно захлопнув книжицу, снова прижала её к груди и, круто развернувшись, пошла. Но направилась она не к парадному выходу и не на улицу. Её путь лежал в самую глубь исполинского вокзала. Она бесшумно проплыла мимо меня, огибая изрешечённые пулями колонны и перешагивая через разорванные мешки с песком. Её походка разительно переменилась: стала плавной, целеустремлённой и по-настоящему уверенной. В ней больше не было потерянности, с которой она гипнотизировала мёртвое табло. Теперь эта странная женщина абсолютно точно знала, куда идёт. Я не стал задавать лишних вопросов. Просто отлепился от колонны и молча пошёл следом. Миновав тёмный боковой коридор, а затем ещё один, заваленный бетонным крошевом, мы наконец выбрались на запасной перрон, скрытый за главным зданием. Здесь всё выглядело ещё печальнее и запущеннее: ржавые рельсы намертво заросли диким кустарником, деревянные шпалы превратились в труху, а асфальт платформы покрылся сетью глубоких трещин, местами и вовсе провалившись в земляные воронки. Но Молчунье не было дела до разрухи. Она ступала идеально ровно, ни разу не оглянувшись, а я покорно тащился за её зелёным пальто, как привязанный. Наш маршрут пролегал мимо целого кладбища поездов. Мы обходили вереницы старых пассажирских вагонов, чьи рыжие, изъеденные коррозией колёса навсегда вросли в грунт. Проскользнули мимо изувеченного локомотива с напрочь снесённой кабиной, обогнули баррикады из гнилых бочек и истлевших ящиков. И вот, в самом тупике, она остановилась. Там, надёжно скрытая за массивной тушей товарного вагона, стоящего чуть в стороне от основных путей, обнаружилась она. Другая дрезина. Но это была не просто тележка с рычагом. Настоящая машина – широкая, с цельной, крепко сваренной металлической платформой, на которой были надёжно закреплены два полноценных сиденья, напоминающих автомобильные кресла. Позади них располагался аккуратный моторный отсек, прикрытый толстым листом рифлёного железа. Вся эта конструкция выглядела на удивление свежей… Ну, относительно свежей, будто хозяин оставил её здесь от силы год-два назад, а никак не десятилетия. Однако идиллия находки омрачалась одной мрачной деталью. Прямо у колёс, на сером гравии, покоился скелет. Обычный человеческий костяк в истлевших лохмотьях потрёпанной одежды и наполовину сгнивших ботинках. В метре от его иссохшей кисти валялся покрытый коркой ржавчины пистолет. Кости были абсолютно чистыми, выбеленными временем, без малейших следов плоти или насильственных травм – казалось, смерть настигла бедолагу очень давно и, возможно, вполне естественно. Я перевёл задумчивый взгляд со скелета на дрезину, а затем на Молчунью. Та, нисколько не смущаясь соседством мертвеца, уже плавно взошла на платформу и опустилась на левое кресло, располагавшееся чуть ближе к мотору. Села она в своей излюбленной манере – аккуратно, идеально выпрямив спину, с подлинно аристократической осанкой. Заветное расписание по-прежнему было крепко прижато к её груди. — Ну-ну… — скептически протянул я, придирчиво оглядывая нашу новую карету. — А я вот не верю в такие щедрые совпадения. Я неспешно обошёл дрезину по кругу, заглянув под железный кожух моторного отсека. Внутри скрывался вполне живой бензиновый двигатель, довольно компактный, напоминающий мотоциклетный движок. Топливный бак на месте, простейшая педаль газа, массивный рычаг тормоза – всё выглядело подозрительно целым и готовым к работе. — Сто процентов сработал какой-то скрипт, — уверенно подытожил я, легко запрыгивая на металлическую платформу. — Я напрягся, нашёл квестовый предмет, сдал его тебе, и тут же, бац – награда в виде нового транспорта! И транспорт заспавнился прямо за текстурой вагона, чтобы никто не увидел и не ломать погружение. Удобно, ничего не скажешь. Молчунья, разумеется, проигнорировала мой геймерский сарказм. Её тонкие бледные пальцы лишь нежно поглаживали картонную обложку справочника. — Но я, если что, совершенно не жалуюсь, ты не подумай, — примирительно добавил я, с явным удовольствием плюхаясь в свободное правое кресло. — Этот аппарат на голову выше моей старой ржавой колымаги, которую приходилось на горбу таскать. Да и сиденья тут просто царские. Я с облегчением откинулся на спинку. Старое кресло протестующе скрипнуло, но приняло мой вес на удивление комфортно. Прохладный ветер ударил в спину, принося с собой привычный коктейль из запахов подвальной сырости и металлической ржавчины. Я покосился на дворянку: она сидела совсем рядом, всё так же гипнотизируя горизонт своими немигающими глазами. И тут вдруг массивная дрезина тронулась сама собой. Плавно, без единого рывка или натужного чихания мотора, она мягко, но уверенно начала набирать скорость. Стальные колёса застучали по стыкам, увозя нас прочь, оставляя разрушенный Брянск и его мрачные тайны позади. Слева от меня недвижимо восседала загадочная нематериальная дама, буравя убегающее вдаль полотно пустыми глазами. Я лишь глубоко вздохнул, натянул фуражку поглубже, устроился в кресле поудобнее и приготовился к долгой, непредсказуемой дороге. Путь в Москву продолжался.