По ту сторону

— Не нравится мне это. — Ох неужели, а я-то… — Не скалься, мне вот совсем не смешно. И, может, того её?.. — Может и того, может — нет. Пусть начальство думает. Нам велено сторожить, чем, кстати, тебе советую заняться. — А обед? — Принесут, не ной. И самое главное — не болтай. Это важно. — Ладно, — вздохнул дозорный приваливаясь к стене плечом и со стуком опуская ружьё. — Но всё равно как-то это неправильно. Неправильно. Это почему? Откуда столько человеколюбия? А может… хотя к чёрту, не важно, сейчас главное — успокоиться. После купания меня всё ещё хорошенько потряхивало. И по ногам в ранках полоскалась соль, кусая и дёргая кожу с открывшимся мясом. Как будто мне, блядь, мало. Зуб на зуб не попадал, руки — и те не с первой попытки получилось сложить, себя обнимая. Холодно. Внутри, снаружи, только не в больной башке. Там до сих пор стреляют. Спаслась, сбежала. Вопрос — от себя или от них? И дальше-то что? А ещё «дальше» — это в какую сторону от Моби Дика со всеми его командирами? …нда. Пиздец. Форменный пиздец с пиратским размахом на половинку мира. Всё бы ничего, не будь этот мир — мой. Вот только ржать мне сейчас не хватало! Привет, истерика. И для закрепа — пи-из… Стиснула высушенную морской водой кожу сильнее, а дрожать не перестала. Для пущей теплоизоляции в выделенных шмотках имелось то самое серебрянно-блестящее одеяло, но даже так — морозит. Или просто не отпускает, потому что всё не так, всё неправильно. Меня вообще ни при каком раскладе именно здесь оказаться не должно. Только не тут. Только не сейчас. И если до этого можно было сомневаться, что я проблемы нахожу сама, то четверть часа назад подъехали новые доказательства. Неопровержимые. А ещё — блядская белая форма и походная аптечка. Ага. Вот уж действительно — бедная родственница. Своего за душой ровным счётом ничего, да та же душа разделена не пойми как и насколько, а одежду мне с барского плеча жалуют на постоянной основе. И, как ни крути, но бело-белые брюки и рубашка с чайкой неприятно как-то шевелили волосы на затылке. Ощутимо и неприятно. Нет, не татушка, конечно, даже не клеймо. Добровольно я бы ничего даже с намёком на дозорную эмблему на себя не натянула, но нарываться на пневмонию с мокрой задницей — то ещё приключение. Обойдусь без новой подружки. А гордость… С какого рожна она вообще зашевелилась, сволочь такая? Они мне что сделали, вот что? Опять откинуться не дали, нехорошие люди? Действительно, уроды. Пять за сообразительность, два за последовательность, Эсме. Не суди по обложке. И вообще никого не суди, когда от решения этих людей зависит что-то важное. Особенно ты сама. Одежда это всего лишь одежда. А гордость… Не мне о ней заикаться. Не той, которая по пальцам заранее считает, во сколько обойдётся собственное помилование. Дозорные, не смотря на откровенную подозрительность, были весьма… весьма. Дотолкали до камеры после неудавшегося разговора, заперли и неожиданно расщедрились на сухие тряпки, в которые я и укуталась. Внеплановый стриптиз состоялся под наблюдением, но внутри даже ничего не шевельнулось, не кольнуло. Плевать. Вот на эти взгляды, прищуры, недоверие — плевать. Не до того. У меня скрепы ломаются и бетонными плитами убеждений давят на сознание в горячке. Не дать бы языку разгуляться, перебирая свои раны и обиды под давлением. Я ведь могу. Я так злюсь на Татча и Изо за всю хуеверть с недоговорками, что очень легко могу поддаться на провокацию. И не пожалеть. Они мной вертят, как хотят. Постоянно. Без перерыва. Так, будто это номинально их право. Только вот нихера. Ничерта, блядь, я не позволяла втягивать себя в такой пиздец, чтобы сидеть и сходить с ума от неизвестности! Блядь! Да что ж это за замкнутый круг?! Но какой толк в эмоциях, если не знать им цену и не уметь брать под контроль? Правильно. Абсолют нуля. Абсолютное ни-ху-я. Одежду выжала на пол и раскидала сушиться, а вот потом… Да. Потом как-то сразу стало знакомо-хреново. Выгрести-то я выгребла — обрадовалась, когда меня потянули сначала в лодку, а потом на палубу пёстро разодетые люди. Не дыши я загнанным зверем, не схаркивай воду вперемешку с желудочным соком, даже поинтересовалась бы, а какого чёрта и куда. Но очень не хотелось задохнуться своими же словами. Очень. А потом стало поздно. То ли машинально, то ли желая успокоиться, чувствуя теплоту дерева под ногами, задрала голову к небу и чётко так поняла, что да, рано радовалась. На корабле дозорных мне принципиально делать нечего. Ох… Бля. Смуглый, чуть ли не бронзового оттенка мужичок с козлиной бородкой и жёстким, колючим взглядом, цепко так услышал, как я вздохнула, и тут же поинтересовался «Чьих будешь?». И даже зубы перестали от холода друг от друга стучать с сердцем на пару. Прямо идеальная комплементарность, когда не надо. Я и сама как-то не до конца решила, чьих — а тут ещё проницательный взгляд, внушительная фигура, белый китель… Белый, мать его, китель. Ну вот… как, блядь, всё сюда зашло? Татч сказал «У меня на лице написано, чей я. А ты не видишь». Я-то не вижу, вера не та, не в тех. А дозорные? Конкретно вот этот — поверит, если скажу, что не с пиратами? Или всё же?.. А вот хрен. Нет, буду не с пиратами. Буду сама с собой. Давно, в конце концов, пора. Наверное, не надо было отвечать так, как ответила я. Наверное, иногда честность и ложь обе в опале, если эффект одинаково плох. Но я ответила «Чужих», снимая с себя ответственность, потому что не представляла как и о чём лгать, и дозорный просто кивнул, а потом подозвал к себе матроса и вот, привет трюму. Прибранному, светлому, почти уютному. Другие чувства почему-то из коматозного состояния возвращаться не торопились. И страха не было. Строгий взгляд того на палубе почему-то не давал мыслям разгуляться до дикости. Максимум — убьют, это даже не так страшно, как-то, что могло бы быть, потому что… Фу-ух. Ну да. Всего-то умру, действительно, какая мелочь. Какая, мать её, моя жизнь — мелочь. Приставленный сторожить дозорный парень придирчиво вглядывался, пока ему не стало до зевоты скучно — навряд ли в моих ссадинах и забинтованных царапинах было что-то интересное. Даже припухшее лицо скорее отталкивало, чем вызывало интерес. И я была почти рада, не ной всё тело каждой клеточкой. Меня хватило за всё время на одну вздёрнутую бровь, а потом накатила страшная усталость. Столько беготни, дёрганья, а в итоге? Никакой уверенности, никакой определённости в завтрашнем дне и, надо же — возвращение к исходной точке. Нечего терять. Некуда возвращаться, потому что объективно я бы скорее умерла, чем выжила после нападения. А всё почему? Правильно. Доверие — это не попойки и совместное кукование у чёрта на рогах. Это даже не секс. Можно подставить жопу, щеку для пощёчины, а вот душу — душу нет. Душу надо вскрыть как рану и… Доверить. А у меня? Правильно. Вера — не та. Не той степени надёжности, как решили комдивы, потому что, блядь, могли бы соткровенничать хотя бы разок. Даже если бы испугалась, хотя бы знала, с какой стороны ожидать удара. Но — нет. Мне право голоса не давали. И если я храбрилась, уверяя себя, что нет, не трогает меня эта напряжёнка, как грязь к одежде — не липнет, то всё это — пиздёж. Трогает. Больно. Ноет. До рези в глазах, блядь, накрывает и трясёт. Я этого не хотела. Так — не хотела. И всё время старалась как лучше для других, но… Благими намерениями вымощена дорога в ад. Всё, что последует дальше, оправдывается простой мыслью — я иду по ней до сих пор одна. Закрыла саднящие веки, и открыла только когда меня безжалостно тормошили за плечи, выдёргивая из тут же забывшегося сна. Уши заложило. Дозорный, уже растерявший и терпение, и самообладание, грозно свёл брови на переносице. — Капитан требует к себе, — говорит, вздёргивая на ноги здоровенной ручищей. Я конечно, встаю, но с места не двигаюсь. — Зачем? — Откуда я знаю… раз сказали, значит — надо. Ну конечно. Приказ капитана, субординация. Тут не отмахнёшься, мол, да потом я по шее от начальства получу, дай до конца накосячить. И стало почти смешно. Так долго убеждала себя, что не делаю различия между людьми, но как только попала к представителям закона, надо же — сразу зубы зачесались. Эти — не свои. Без сослагательного наклонения. Но я просто привыкла к другим. Умом понимаю, а значит, смогу контролировать. Смогу отвыкнуть. Я себя знаю. А вот они — нет. — Ладно. Дай мне минутку, а то голова кружиться. Очень хотелось хотя бы разок не дать по себе проехаться катком — аж до скрежета. Или оттянуть время. Не получилось. Значит, гуляем: оценю масштабы дозорного корабля — прикину, насколько от Моби… Спокойно. С-по-ко-й-но. Вдох-выдох. Не о том мне голова болеть должна. У них всё будет хорошо, это я — спирохета бледная, а Изо с Татчем могут откусывать лица и жопы. Проверено. И после случившегося меня вообще волновать очень многое касательно них не должно. Но ёкает же, блядь, ёкает и стучит надсадно дурацкое ненужное сердце!.. Шли к капитану с дозорным мы молча. Вокруг было чисто, опрятно, и оттого — пусто. На Моби шумно всегда, в любое время суток. Я не стала свидетельницей грандиозных попоек, но и без этого корабль как будто никогда не смолкал. Место, где никак нельзя почувствовать себя одиноким. Даже если очень хочется. А тут — тишина, даже свист ветра в снастях можно додумать, шлёпая в своих переживших семь кругов ада босоножках. Разительный контраст, до мурашек. И то ли я достигла потолка своего эмоционального резерва, то ли незаметно приспособилась по-настоящему ничему не удивляться, но это не отталкивало. Очень может быть, что стерильная тишина была ответом на затянувшийся шум у меня в голове. Ну так, для разнообразия. Мысли всё равно в лихорадке. Я не боюсь. Меня ещё не пугали. Только собираются. Время оценить, кто из двух сторон зайдёт в этом дальше. Капитаном оказался всё тот же дядька с пронзительным взглядом. И это было не удивительно — то, что он не лыком шит, даже по одной выправке было заметно. Но у меня в голове до сих пор плескались волны, взрывались снаряды и кричали, кричали… Будто звали обратно. Или пытались остановить. Даже сейчас. Сморгнула потяжелевшими веками зарябившее виденье. Нет, показалось. Вот это — точно показалось. — Свободен, рядовой, — махнул капитан квадратной ладонью на дверь, и сложил руки в замок, кивнув мне на стул. Большая каюта, по-настоящему огромная, но из мебели были только огромный стол, заваленный бумагами, соседний с ним — чуть поменьше, более приближённый к состоянию хаоса, несколько Ден-ден муши на полке у стены, огромный шкаф с секцией в одну стену и кровать, застеленная идеально, как на выставку. Светло, просто и просторно. Я в несколько шагов преодолела расстояние до стола и сползла на спинку. Тепло. Совсем не то, что я ожидала. — Девчонка, — цокнул капитан, явно подразумевая что-то большее, но мне было лень разбираться и ещё более лень догадывать. Да и что с того? Девочка, ребёнок — это кого-то спасло? Хоть раз? В уставе не пишут о моральном компасе, эта книжица вообще сама по себе является нивелированием простой истины — не выполняя приказ, приговор подписывается в первую очередь себе. Охара всё равно сгорела. Саул умер от рук вроде-бы-друга. А Робин улыбалась, умирала от одиночества и покрывалась коркой льда на протяжении двадцати лет. Правосудие — это когда правые карают неправых занесённым над головой мечом, или топором, или рукой — какая, собственно, разница. Всё, что имеет значение — историю напишут они, победители. А что становиться с проигравшими? Где прочитать о тех, кто боролся и остался ни с чем? Где кроется история ран, в которой каждый забытый — главный герой, а не пешка на чужой доске? Где будет написано о нас? — Вас это смущает? — Стариков, женщин и детей дозорные должны защищать безоговорочно. — Ну так защищайте. Разве я мешала? — Ещё бы ты попыталась, — поморщился он, и тут же строго спросил. — К пиратам зачем пошла? — Можете не верить, но я тоже не знаю. — Неужели? — спокойно поинтересовался он, а меня что-то в его словах кольнуло. Почему? Я ведь действительно не сама к ним пришла. Ну, та часть меня, которая моя и только моя. Или за всё это время… я тоже что-то успела выбрать? Капитан чуть подался назад и будто бы улыбнулся. Сделай так Изо, меня бы передёрнуло. Но это — к счастью — был не он. Просто чужой незнакомый мне человек. С такой же раздражающей манерой решать всё про себя. — Разве вы не собираетесь меня, не знаю, выкинуть за борт? Ещё что-нибудь? — Я дозорный, а не пират, девочка — казнят преступников и за дело, а ты… — он окинул меня не очень придирчивым взглядом. — В общем, с тобой будет сложно. Семья, дети есть? Даже улыбнулась. Сквозь боль и рванувшую кожу на губах — но показала зубы. Капитан нахмурился ещё больше. Семья. Накама. Мы же об этом, да? — Все мы дети моря. По крайней мере так говорит кто-то. — Кто-то, — передразнил он. — Что тебя связывает с Ньюгейтом? — Вы мне всё равно не поверите. — Очень даже поверю, — не согласился он, вглядываясь в глаза не без участия. А внутри почему-то сердце колотиться и дышать рядом с ним… неприятно. Это что ещё за чувства. Не мне чью-то честь отстаивать. Себя бы не похерить для начала. А я ведь могу. Вот-вот начну стараться из-за феноминальной идентичности с одним страшным и злым комдивом. — Дурочкой ты не выглядишь. — Вы очень честно врёте. — Не без этого, но я искренне сейчас говорю, — тепло улыбается капитан, тут же возвращая лицу строгость. — Я верю, что в словах скрыта сила не меньшая, чем в ударах меча. Если ты признаешь, что белоусовцы тебе не родные — скатертью дорога. Довезём до ближайшего острова и передадим в хорошие руки. Я… вау. Что за конкурс невиданной щедрости? У меня вот-вот глаз задёргается. Не верю. — За какие заслуги? — Да всё те же, — едва ли не отмахивается он, чуть налегая на стол локтями. — У тебя вся жизнь впереди, и раз у пиратов не прижилась, обратно не попросилась, то взять с тебя нечего. Можешь идти на все четыре стороны, только вслух признайся — и всё, кончится твой страшный сон, дочка, как будто ничего не было. Новая жизнь, любовь, дом, семья настоящая… что ещё для счастья надо? — Работа, — отозвалась машинально, шевеля плечами. Так напряглась, что тело занемело даже в мягком кресле. Капитан говорил спокойно, уверенно, и на минуту… да, я представила. И домик в тени деревьев, и закат на берегу, и даже разбавленное одиночество. Всё, как в буклете — чинно, светло и правильно. Я всегда хотела жить у моря. Я никогда не хотела им захлёбываться и тонуть, пытаясь дотянуться до других. — Ты молодая, работу найдёшь. Писать-считать умеешь? — Умею… вроде. — Ну вот, — облегчённо выдохнул капитан, не обратив внимания на заминку. — Если надо — я за тебя словечко замолвлю. Ты только скажи. — Зачем Вам это? — Я уже говорил. — Звучит неубедительно. — Не спорю, — улыбнулся он, а внутри как будто трещинами покрылось сердце. — Но ты всё-таки подумай. Своё слово я сдержу, тебя пока в обиду не дам, но без согласия на сотрудничество у меня нет никаких полномочий помочь. Запомни это. Кивнула. Не наорала, не засомневалась — просто кивнула. Надо же, как мало мне, оказывается, надо. Я уже давно всё решила. И даже не уверена, что это случилось сейчас, а не много-много дней назад. Капитан притих. Я молчала, чувствуя, как на обветренных губах лопается потихоньку от напряжения кожа и начинает просачиваться каплями кровь. А на Моби ветер всегда злобно хлещет моросью по лицу, и сонные по утрам пираты светят недовольными лицами, будто только что из ада вернулись. Чаще всего — с дежурства, но разница невелика. Там нет берега и тёплого песка. И загорать некогда, бронзовыми ходят вперёдсмотрящие и те, кто настраивают паруса. Я пусть чуть-чуть и загорела, но больше от перебежек под солнцем, чем от отдыха. Нужно ли мне всё это с довеском вороха неприятностей, когда можно… уйти? Начать с чистого листа и выкорчевать всё, что связанно с Моби Диком, парой предложений и своим честным словом? Я могу ступить на землю, где никто не будет знать моего имени или прошлого. Могу за пару месяцев перечеркнуть всё случившееся и… просто жить. Наслаждаться миром вне передряг и забыть в кое-то веки о цене собственной жизни, потому что сытый человек не думает о войне. Сытый человек думает о завтрашнем дне и своём удовольствии. Когда мы попрощались, капитан будто между делом сказал, что в первую очередь думать надо о самой себе. Я кивнула, и послушно поплелась за дозорным обратно в камеру. Легче не стало. Ни капельки. Но как только я вытянулась на сухом матрасе, как назло не смогла сомкнуть глаз, хотя усталость никуда не пропала. Просто отступила на время, потому что слова капитана смели мои карточные домики. Смели и сломали. Я смотрела, как под напором услышанного они валяться и разлетаются в стороны, и впервые не хваталась строить заново. Я запуталась. Я так запуталась, что уже сама не понимаю, зачем и что делаю, и как буду с этим разбираться. Немного анархии, немного обманутых надежд — какой коктейль я смешаю, если не вернусь на Моби Дик? А если вернусь, то… зачем? Зажмурилась. Даже интересно, что скажет Изо, когда — или если — узнает. Татч, думаю, просто промолчит и уйдёт куда-нибудь — не примет, не простит. А вот Лилу жалко, она точно не заслуживает того, чтобы… И Цивис. Думаю, он всё поймёт, может, даже будет единственным, кто поймёт. — И друзей у тебя здесь нет, девочка. Вот именно. Так было с самого начала и так снова будет. Не сложно сложить два и два, зная, как сильно я не хотела быть с ними и как легко осталась. Наверное, самое время в чём-то раскаяться и подумать о прощении, но… Неа. Не жалею. В конце концов — капитан прав, думать надо только о себе. И если моё решение причинит другим боль — что ж, главное, что мне достанется чуть меньше. Можно разругаться с миром и его обитателями, но главное — не с самой собой. Мой выбор — единственно правильный. Тут не о чем думать. Тут некого жалеть. И себя — в том числе. Может даже особенно. Вахтенный, прикорнув у стены, выпустил из рук ружьё и вздрогнул от глухого стука, просыпаясь и затравленно оглядываясь в мою камеру. Я прикрыла глаза и чуть покусала губы, отворачиваясь к стене. Вот и всё. Конец истории. Надеюсь, они мне не будут сниться. Но утром ничего не изменилось. Вообще. Сменился дежурный, мне принесли перекусить, и на этом день подошёл к концу. Я засомневалась. Потом забеспокоилась. Потом попыталась убедить себя, что всякое бывает, но капитан не попытался поговорить ни на второй, ни на третий, ни на четвёртый день, и если целью было довести меня до ручки — то миссия выполнена. Эмоциональные качели уже не в первый раз делали полный оборот, я была близка к тому чтобы начать грызть ногти. Если меня опять оценивают и проверяют — вперёд и с песней, обманывайтесь и сопоставляйте желаемое и действительное. Проверки на вшивость всегда её выявляют даже у самых ответственных и честных. Неприятно ощущать себя пустым местом. Как плевок в лицо без плевка. Унизительно. Раздражающе. И всё же тишину я переносила нездорово. Даже покушалась растормошить Волю, но она заботливо молчала. Не то чтобы меня это беспокоило, от неё с моими перспективами на будущее пользы будет мало, и всё же казалось, что, знай я, где кто находится в данный отрезок времени, отчуждение было бы переносить проще. Может поэтому я тихонько стала напевать себе под нос, а когда убедилась, что дежурный всё так же сидит ко мне спиной, осмелела и уже не пыталась стихушничать. Даже не подозревала, что знаю так много песен. Действительно много. А что ещё странно — я почти никогда не задумывалась, о чём они. Просто произносила нараспев заученные слова, а сейчас, имея время целого мира, как будто услышала и поняла впервые. Конечно, камера не лучшее для откровений место, но других условий не предвиделось. Чем богата, в общем. С непривычки горло стало хрипеть, и я остановилась. Было спокойно и тепло где-то внутри, как будто я снова дома и всё хорошо. Немного самообмана. Я же в этом профессионалка, да? — Никогда не слышал таких песен, — тихо донеслось от караульного, и на какой-то момент я даже подумала, что ослышалась, но он неожиданно продолжил: — И голос у тебя… хороший. — Думаю, у Вас просто давно не было женщины, — несмело и с паузами произнесла я. Разволновалась. После нескольких дней тишины — разволновалась от пары слов. Как будто глотнула ледяной воды. — Не то слово, — в голосе прозвучала улыбка, и я немного насторожилась. — У меня жена есть, — поняв моё молчание попытался оправдаться дозорный. — И я её люблю, не подумай. Просто… в море тяжело. — Скучать по дорогому человеку естественно. — Ага, — вздохнул он, оборачиваясь полубоком. — Она у меня учительница, нянчится с ребятишками, а своих не хочет. Говорит, что не готова, но рядом с чужими едва ли не светиться. Даже обидно немного. Моргнула. Дозорный замолчал и, кажется, только что осознал, какую ошибку совершил. Меня легко торкнуло паникой, мол, вот-вот из рук уплывёт хорошая возможность почесать языком, и поэтому ляпнула первое, о чём подумала: — А Вы уверены, что правильно её поняли? — В каком смысле? — удивлённо и одновременно настороженно отозвался дозорный, крепче сжимая в руках оружие. Подобрался. Главное не сильно отсвечивать своей возбуждённостью. И, конечно, не пялиться на ружьё. Это не иллюзия заинтересованности, я действительно… хочу поговорить, но дать лишний повод напомнить, что я — пленница, а он — мой сторож, будет ошибкой. — Может, она просто хочет взять приёмного? Роды довольно травмоопасная практика. — Но я хочу своего ребёнка, — резко отозвался дозорный, уже полностью повернувшись ко мне лицом и сверкая хмурым взглядом. Не то я говорила. Совсем не то. Но отнекиваться было уже поздно. — Не бывает на свете чужих детей. Есть только одинокие и брошенные. И Ваша супруга понимает это, а вот Вы… Хотелось сказать ещё кое-что, но я прикусила язык, а дозорный, мрачно посверлив меня взглядом, снова отвернулся, и только тогда я поняла, что без чужой помощи опять всё испортила. Дура. Ну вот какая же я дура! Так и закончился мой вечер. Я задремала прежде, чем сменился караульный, а когда проснулась, чувствуя, что мёрзну, в иллюминаторе светили звёзды, и рядом сидел кто-то вдвое больше и волосатей. Неприятный осадок от полу-беседы за весь день никуда не делся. Только раздражение на саму себя пустило корни. Впечатлительна, ага. Сама сказала, сама загналась, вот теперь и мучаюсь очень самостоятельно. И тем не менее даже эти всполохи злости не могли отвлечь от чувства, что… Что-то было не так. И когда на вечернюю вахту пришёл тот самый дозорный, я насторожилась, потому что раньше такого не случалось. Караульных было четверо, и сменялись они один за другим — никто до этого не брал две ночи подряд. А значит, он пришёл специально. Вопрос — зачем? Где-то до полуночи я просидела в ожидании, вздрагивая, прислушиваясь к шорохам и вздохам, и когда уже плюхнулась на койку, не надеясь что-то понять, дозорный затравленно огляделся по сторонам и приблизил лицо к прутьям. — Я жене позвонил… представляешь, она не против. Сказала, что уже два года пытается подружится с одним шалопаем. Дикий, как волчонок, покусал лесника, когда тот его нашёл. А к ней ничего, ластиться… только говорит плохо. И всё ещё клацает зубами, если что-то не нравится, — усмехнулся он, хотя взгляд был полон нежности. — А ещё девочка есть. Она всего боится, ей лет пять, и у неё нет имени. Жена называет её Тсудзуку — «идёт следом»… Помню, что родителей у неё нет. То ли бросили, то ли умерли, — уже тише добавил он, скользнув взглядом по своим рукам и ружью. Нахмурился, дёрнул головой и уверенно посмотрел прямо мне в глаза. — В общем, поздравь меня, пиратка, я сегодня почти стал отцом. И я рассмеялась. — Поздравляю, — сказала, видя, что ему действительно приятно. — Это было быстро. — Тот ещё крокодилий поступок, — фыркнул он довольно и притих. — Что-то не так? — спросила, чувствуя разливающееся от него напряжение. А может, и не от него. Я весь день на иголках. — Завтра тебя капитан к себе позовёт. Так говорят. — Хорошо, — кивнула, присматриваясь. Дозорный нервно пересел, не поднимая взгляд от пола. — Ты тут не одна с корабля. Есть ещё заключённый. Моргнула. В ушах зашумело, а Воля… Ну конечно. Самое время тихушничать. — Кто? — глухо спросила я, отводя взгляд в стену. — Командир ваш. Больше ничего не знаю. — Командир… — прошептала, затылком упираясь в стену и запрокидывая голову назад. Не показалось. Не показалось, блядь. Почему, ну почему меня опять начинает выворачивать наизнанку, когда решение было так близко? И слёз нет. Ничего по-настоящему не осталось. — Прости, — жалобно отозвался дозорный, подняв глаза. — Я не должен был говорить с тобой, знал, что не должен, просто… — Всё в порядке, — отозвалась, действительно не чувствуя обиды. — Я не могу тебе помочь — даже если бы хотел… — Всё в порядке, — повторила, поднимаясь на ноги и переползая на лежак. — Ты не сделал ничего дурного, дозорный. И я всё ещё рада, что оказалась полезной. Береги свою замечательную жену. И себя тоже. — Мне действительно жаль, — он отвернулся спиной, а я легла на бок и подтянула колени к груди. Вот и ответ на вопрос «Зачем». В благородство намерений капитана и так не верилось с самого начала, но чтобы так скрысить… Ай, без разницы. Не мне с ним тягаться в стратегии и убедительности. Сейчас надо выспаться и выкинуть всё лишнее из головы. Завтра новый день. Завтра… мир снова качнётся, но так, как решила я. Осталось только дождаться.