На войне как на войне

             Утром нас будит странный грохот. Что это?! Гремит прямо над головой.       Медсестра орёт, чтобы мы залегли. На нас снова напали оборотни Гриндевальда. — Что это за грохот на крыше? — спрашиваю я. — Стреляет пулемёт, — отвечают мне. — Никогда бы не подумала, — да, живьём стрельба звучит совсем иначе, чем в фильмах. — Привыкай, ты же теперь мужчина. — Интересно, мы умрём? — Мы все умрем, кто-то раньше, кто-то позже, но хочется верить, что оборотни сдохнут раньше. — А почему такая активность? Здесь так всегда? — Всё гораздо проще: наступила весна, сходит снег. Поэтому очередное обострение.       Бой затихает также внезапно, как и начался. Сверху кто-то спускается. Нас срочно грузят на носилки, а нас малоподвижных всего трое, добавляется один раненый в этом бою, и отходят в лес вслед за передовой разведгруппой, которая выдвинулась, как только начался бой. И вовремя: в лесу раздаются взрывы: начинают рваться снаряды. Пока нас несут вперёд, кто-то остаётся сзади.       Только отошли, как раздаётся, как я понимаю, винтовочный залп, и начинается беспорядочная стрельба из автоматов. Потом, снова взрывы. Всё затихает, нас бегом тащат по лесу. Наконец нам сообщают, что теперь о магии ни слова. Мы прибыли в расположение трёх рот нашего отряда, которые обычно входят в первый батальон. Сразу уточняют, что партизанский батальон не равен армейскому, его обычно создают перед каждой крупной операцией. Крупная — это когда участвует две роты и более. Партизаны уже собрались воевать и находятся на позициях. Нас несут в лазарет.       Партизанский лагерь находится в овраге, в склонах которого вырыты пещеры. Нашего раненого снова перевязывают. А я лежу, рассматриваю потолок из бревен. На мне из одежды майка-алкоголичка, простые чёрные трусы, как в старых фильмах, и тёплые носки. А пол из грязи. Не в смысле грязный, а в смысле влажная глина. Хорошо, что сходил в туалет в лесу, пока добирались сюда. Завтрака не будет, здесь он уже закончился, зато через пару часов обед. Носилки стоят на двух брёвнах.       Маргарита, бывшая иностранцем, лежит молча. Велено молчать в тряпочку. Как только узнали, что он понимает по-немецки, ведь большая часть швейцарцев говорит на нём, общаться стало проще. Но всё равно скучно… Мне тоже надо помалкивать, а то ляпну что-нибудь не то. А местные разговоры в основном о картошке, огородах, курах и рыбалке. Три роты, считая с лазаретом, мастерскими, гражданским населением, складом и прочим — где-то семьсот человек. И всех надо кормить. Поэтому в текущий момент часть партизан не только ждёт вражескую атаку, но и сажает на поляне картошку и рожь. Враг может и не атакует, но есть что-то надо.

***

      Узнаём итоги боя: ягдкоманда оборотней во время очередного столкновения запросила артиллерийскую поддержку и сама попала под обстрел своей артиллерии. После чего враг отступил. Ещё рота латышей-полицаев вместе с тремя танками шла по лесной дороге, под танком подорвали фугас, потом враг пошёл дальше, отступил по той же дороге, вероятно опасаясь попасть в засаду, ещё один танк во время выхода к своим подорвали фугасом. При взрывах погибли танкисты в двух танках и несколько полицаев.       Было несколько перестрелок в лесу в других местах. Против нас брошен целый латышский охранный батальон, которых в просторечии кличат полицаями. Подозревают, что это была разведка боем. Ещё один танк подбили из присланного с «Большой земли» противотанкового ружья Дегтярёва, но враги уволокли его на буксире при помощи другого танка.       Итого: уничтожено два старых французских лёгких танка Рено-35 и непонятное количество живой силы. Повреждён один вражеский танк. Потерян передовой лагерь второй диверсионной роты, то есть там, где занимались некромантией.       Наступает вечер, нас отправляют в лагерь нашей роты.       Когда начинает темнеть, нас несут на носилках. Далее ничего страшного: нас кладут на два ковра- самолёта, мы летим в наш лагерь. Часть носильщиков летит на мётлах.       Стоит только прилететь, как два десятка партизан во главе с Комиссаром отбыли воевать на коврах-самолётах и мётлах.       Узнаём новости. Потери нашей роты убитыми пять человек, из них трое безвозвратно. Среди оживлённых, а их двое, попаданцев нет. Захвачены в плен четверо раненых оборотней, ещё десять трупов под чарами. Мы потеряли три старых французских станковых восьмимиллиметровых пулемёта и одно противотанковое ружьё. Пулемёты не жалко. Захвачено девятнадцать немецких автоматов и несколько пистолетов. Наши же подорвали вражеские танки на фугасах. В качестве трофеев досталось несколько австрийских винтовок Манлихера, которыми вооружен охранный батальон.

***

      Наступает утро. Нас будят, измеряют температуру, отводят в туалет типа «Дырка в полу», кормят завтраком из перловки на молоке и варёного яйца. Появляется явно уставший военврач Шульц по прозвищу Карлыч, с ним ещё один доктор и фельдшер с тётей-зельеваром. У нас утренний обход врача. Второй доктор стучит мне по коленкам, локтям и ступням ног резиновым молоточком. Жить буду. Три каких-то зелья, фельдшер и зельевар понимают доктора с полуслова, а пока травяной отвар в качестве общеукрепляющего.       Кроме того, нам прописаны прогулки.       После этого Карлыч как-то странно берёт за руки второго доктора и зельевара и, прежде чем я успеваю сообразить значение этого жеста, трансгрессирует вместе с ними. — А у нас два волшебных доктора? — интересуюсь у фельдшера. — Алексей Николаевич ни разу не волшебник. В мирное время был «Ухо, горло, нос». Прекрасный человек и очень хороший врач. Я сейчас сделаю отвар, а вы все можете идти гулять. Как выйдете из лазарета, направо. Пройдёте к озеру, садитесь на лавку, земля ещё холодная. На табуретках рядом с вашими кроватями есть трикотажные штаны и лапти.       Блин, точно, самые настоящие лапти. Кажется, мой размер.       Маргарита Самойлова, ранее бывшая швейцарским геем, скептически рассматривает лапти, молча одевается и идёт следом за нами.

***

      Выхожу из лазарета. Он представляет из себя деревянный бревенчатый дом с крышей, покрытой сверху дёрном. Здесь почти все постройки покрыты сверху дёрном, как я понимаю, для маскировки.       Действительно есть пара лавок с видом на озеро, где уже сидят несколько человек. В нескольких стах метрах есть торчащие из воды деревья, а дальше что-то странное. Садимся на лавки.  — Что там? — спрашиваю у дядечки в больничной одежде. — Несколько островков, по сути поросшая ивами и осинами коса. Потом болото. — Как-то странно выглядит. — Весна, половодье. А ты девчонка из будущего, которая хотела попасть в сказку? — Да. А здесь ещё есть попаданцы? — Наш фельдшер. Был американкой-негритянкой из Нью-Йорка, которую зарезали ножом такие же негры во время ночной кражи из магазина в году этак в восьмидесятом. Не поделили полные полки. Мать-одиночка двоих детей от разных отцов, ей, вроде бы, семнадцать было. Захотела стать белым парнем, и чтобы училась в колледже. А ещё чтобы что-нибудь сказочного. — И как? — Стала мальчишкой-беспризорником в годы гражданской войны, умершего от тифа. Отец был колдуном, сам колдовать не может. Ему не верили. Попал в детский дом, закончил медучилище и стал фельдшером. Жил в Ростове-на-Дону. Мобилизован в июне сорок первого. Стал окруженцем и вместе с тобой ушёл в партизаны. — А кем был я? — Лётчик-истребитель, в мирное время учился на пилота гражданского самолёта. — Меня сбили? — На аэродроме закончился бензин. Тебе памяти тела не осталось? — Говорят, что начнёт возвращаться через несколько дней. — Неприятный процесс, как говорят прошедшие его. — А вы попаданец? — К счастью — нет. — А колдовать можете? — Да. — А где учились? — В Китежградском лицее. В тысяча девятьсот шестнадцатом году поступил в Московскую столичную полицию, в отдел по работе с колдунами. — Вы сыщик? — Какой из меня сыщик? Я даже не умею мгновенно перемещаться. Проверял зелья и ингредиенты на легальность. Я из столбовых дворян и чистокровных волшебников, но третий сын, мой отец наследник поместья, которое сожгли мужики. И правильно сделали. — Почему? — Где-то за сто лет до этого было сделано предсказание: дом сожгут, всех убьют. Решили выжать напоследок всё. А когда наступил тысяча девятьсот пятый год, все нас люто ненавидели. Тогда начали жечь дворянские гнёзда. Даже уездный предводитель дворянства сказал, что нашей семье поделом досталось.       Что-то мне странно от этого.       Маргарита пытается со мной поговорить, но я в прошлой жизни английский знала так себе. Появляется фельдшер с тремя кружками отвара, несколькими стаканами и несколькими стеклянными флаконами. Мне отвар, моему недавнему собеседнику — набор пилюль и стакан воды.       Нам ещё надо ходить вдоль берега вперёд-назад. Через «не могу». А ведь мне реально плохо.

***

      После обеда на берегу появился Дима «Когда же я сдохну» и полез плавать в холодную воду. Что-то у него совсем потерянный вид смертельно уставшего человека. Потом появилась относительно бодрая Маша, жующая на ходу бутерброд. Интересно, она всегда принципиально ходит босиком?       Потом он выходит на берег и буквально падает на песок. Маша начинает вокруг его хлопотать. У меня приступ сарказма. Тащит ему одеяло, чтобы удобно лежать и что-то из еды, потом начинает массировать ему спину. Я тоже так хочу. Потом этот парень засыпает прямо на пляже. Эх, девочка, в кого ты влюбилась? Лично мне этот парень категорически не нравится. Когда Маша проходит мимо, пытаюсь поговорить — Здравствуй, Маша. — Здравствуйте, — отвечает она. — А можно с тобой поближе познакомиться? — Зачем? — Для дружеского общения. Я раньше была девушкой. — Я не вижу общих тем. — Просто у тебя странный круг общения. — Вы с ним не знакомы. С моим кругом общения. — А это? — Киваю на спящего на пляже парня. — А что с ним не так? — Просто он выглядит подозрительно измученным. — Вас не спросили, — бросает мне она, уходит, снимает с себя платье, под которым ничего нет, и ложится с книгой рядом с ним.       Странная пара. Маша однозначно влюблена и некритично к нему относится. Эх… Почему я не женщина? Могли бы подружиться, вроде умная девочка.       Ближе к вечеру прибывают несколько всадников, — пожаловал командир нашего партизанского отряда. Появляется Комиссар в своём мундире. Начинается спор.       Командир партизанского отряда считает, что мы должны развить успех и нанести врагу решительное и сокрушительное поражение. Комиссар считает, что это, во-первых, не является сферой ответственности нашей роты, нам предстоит очередной рейд на железную дорогу, надо пустить под откос несколько поездов. Танки "Рено-35" если на что-то и годны, то только воевать с партизанами. Четыре семидесяти пяти миллиметровых пушки времен Империалистической войны, уничтоженные этой ночью, тоже почти ни на что не годны. Враг утащил с собой пулемёт и противотанковое ружьё, но это неизбежные потери. Так что копаем картошку и огороды, не возбуждаем врага. А то могут прислать пехотную дивизию, что было в октябре–ноябре. Командир партизанского отряда не согласен и требует выполнения приказа, напоминая, что наш ротный — коммунист. На что тот отвечает: «Нечего на меня орать. У меня свой радиоканал с Москвой. Я буду вынужден доложить об этом. Задача нашей роты в нарушении коммуникаций, а не в борьбе с полицаями». Ещё возникает проблема в виде женщины: её сына убили, потом оживили, а там попаданец. Что теперь будет? Это же активистка-общественница и член партии с х.й знает какого года. Прям так и сказали. О чём думал Дима? Комиссар предлагает отослать попаданца, потому что Диму это не волнует. И вообще он ночью участвовал в рейде, а потом, когда все отдыхали, он до трёх часов дня занимался некромантией. А вокруг бегали другие, требовали воскресить всех и только мешались. Пытались отдавать тупые приказы и были посланы далеко и надолго. Зовут Машу.       Если вычленить неприличные слова из машиной многоэтажной тирады, то останется немного: проще удавить эту п.зду партии с восемнадцатого года, чья единственная заслуга в том, что она была походно-полевой бл.дью целого эскадрона Первой Конной армии, а перед этим была бл.дью у роты петлюровцев, где и нагуляла своего ненаглядного сыночка, чем объяснить, почему исправить нельзя. Я и не подозревала, что воспитанная девочка Маша, знающая французский язык, может так многоэтажно выражаться. На что её поправляет какая-то бабка, что не у Первой Конной, а у конной сотни стрелкового полка, а сына нагуляла до петлюровцев. Маня и тёть Нюра всё про эту шалаву и хабалку рассказали. Добралась до дома, сдала своего ублюдка родителям и снова на войну. Зато тряпок привезла, царских червонцев и серебряных рублей, многое другое. И сын у неё ещё тот козёл. Зачем только оживили. Маша переводит стрелки на другую тему: интересуется, что будут делать с погибшим этой ночью командиром штурмового взвода, в тело которого угораздило попасть обычной японской школьнице четырнадцати лет отроду, погибшей от цунами в две тысячи одиннадцатом году. Комиссар хватается за голову, потом интересуется: что с политруком? Всё по-прежнему: поднял партизан в атаку, враг разбит, политрук пал смертью храбрых — погиб в бою. Окончательно и бесповоротно. Его всем жаль, несмотря на то, что обычный человек, отличался большой храбростью и был просто хорошим человеком.       Я интересуюсь: почему нельзя убить нежелательного попаданца. Ответ: очень вредно магически, а если это сделает сам некромант, то легко стать лишенцем, то есть потерять возможность колдовать, или предателем крови, что тоже очень плохо. У обычного человека, решившего устранить, будет тяжёлая болезнь.       Что-то мне подсказывает, что попаданцы — это нередко очень большая головная боль для начальства.       Начальство уходит в штаб роты, командир партизанского отряда предлагает не докладывать в Москву, признаёт, что погорячился.

***

      Ночью прилетает транспортный самолёт, мне письмо от моей новой матери. Меня пинают, есть час написать письмо. Она в эвакуации в Ахтубинске, скоро вернётся домой. Слёзно просит сообщить любую новость, она не получала весточек почти год. Как-то по-человечески жалко эту женщину. Спрашиваю, что делать. Достают какой-то немецкий плакат, Карлыч машет своей волшебной палочкой, кусок немецкого плаката превращается в советскую довоенную поздравительную открытку с Первомаем. Пишу, что жив, контузило, сейчас ранен вражеской пулей. На этом открытка кончается. Обещают отнести в мешок с полевой почтой. Оказывается, у нас есть номер воинской части. Не у партизанского отряда, а один на все волшебные диверсионные роты в нашем районе.

***

      Утром обход врача. Добрый доктор Айболит, то есть Карлыч, предлагает крепиться, скоро начнётся возврат памяти. Начинается с некоторых наиболее ярких впечатлений.       Ночью была сложная работа по разгрузке и погрузке самолёта. На всё про всё два с половиной часа. Надо было погрузить последние детали случайно найденного бомбардировщика ТБ-3 — это несколько тонн дюраля. Гильзы семидесяти пяти миллиметровых снарядов — это почти две тонны латуни. Оказывается, стреляные гильзы от пушек не выкидывают, а отправляют на переснаряжение. Мотор немецкого грузовика ещё довоенного выпуска — это более трехсот килограмм алюминия. Оборотни: пока ещё живые и мёртвые под чарами мёрзлой смерти — это ценные ингредиенты. Шестьсот килограмм собранной на болоте клюквы, десять тонн ржаного зерна, три трофейных верховых коняшки. Пара тонн берёзового дёгтя. Что-то ещё. Стволы трёх подорванных прошлой ночью пушек, вывезли этой вместе с гильзами, — это легированная сталь. Так самолёт оказался забит под завязку. Уничтоженные пушки возили лошадьми, они останутся в отряде, а убитые и раненые пойдут на конину. Лошадиная шкура — это тоже ценная вещь, доставят следующим рейсом.