Boy meets Evil

«Пусть это все закончится, пусть это все прекратится, пусть это все будет не со мной!» — шептал про себя Джин, глядя на стекающую вниз ядовитую слюну охотничьей собаки. Мальчик мечтал, чтобы все монстры, окружающие его, исчезли, чтобы это глупое, бесполезное сердце наконец перестало биться. Чтобы эти руки, опоясывающие его шею, с силой сжали ее, раздавили до болезненного хруста — до последнего хруста кости. Пусть бы все это поскорее закончилось, пусть бы все это исчезло. Пусть бы эти лица, что, словно рой пчелиный, гоготали над трясущимся слабым тельцем, растворились в тумане его крика. Джину хотелось гордо встать, хотелось выпрямить спину и встретить свою боль — боль, что больше любого цунами и любого отчаяния, — с улыбкой, такой улыбкой, чтобы уголки его губ порвались и уродливо зияли открытой раной от одного края уха до другого. Но Джин мог лишь сидеть и дрожать, молиться и плакать, зная: спасения не будет. — Доктор? Спасения ждать нельзя, нельзя давать себе надежду: от нее сердце разобьется, от нее он бы умер. И Джин продолжал смотреть на это тупое выражение собачьей морды, на эти слюни, что вниз падали с ужасающим стуком, он продолжал видеть перед собой Ужас в виде оголенного нерва в парфорсе, от которого тянулся длинный черный поводок, заканчивающий свой путь в белоснежных хрупких руках. Джин боялся того лица, стоящего за этим жаждущим сожрать его телом животного, боялся всего, что стоит дальше шайки гиен, вожделевших от одного только слова, сорвавшегося с уст Шуги, такого, казалось бы, хрупкого и невесомого, бледного и тонкого, похожего не на человека, а на катушку белоснежного кружева. Но Джин знал, что стоит за этим именем, что стоит за этой королевской неприкосновенностью: там только его же боль, его же крики, его же стоны и его безумный страх. Шуга — палач, а не прекрасная бабочка, и если он кружево, то это кружево, что окутает когда-нибудь родителей Джина на его похоронах. Потому что от этой бледной кожи, от этих глубоких карих глаз не было спасения. — Простите, доктор, с вами все хорошо? «Просто убейте уже, просто убейте, прошу вас!» — закричал Джин, пытаясь отползти в сторону, но сразу же получая удар тяжелым ботинком по промежности. Мальчик согнулся и протяжно завыл, но собачье тяжелое дыхание, неожиданно коснувшееся его кожи, заставило ребенка вздернуть голову и начать читать молитву, уже не беззвучно, а громко, надрывно и страшно. Джин боялся собак чуть меньше, чем боялся Шугу, но сейчас на него смотрели четыре пугающих глаза двух монстров — у одного клыки были желтыми и грязными, а у другого клыки были в душе, и они рвали на кусочки каждого, кто пытался туда заглянуть. — Мне кажется, в последнее время ты стал слишком храбрым, — металлическим голосом произнес палач, будто бы опуская гильотину на шею ребенка, — в твоем дневнике, что так любезно ты же мне и предоставил вчера, было сказано, что твою шлюху-мамашу сильно покусала собака, из-за чего она чуть не умерла. Я решил, что это как-то несправедливо, если ты не будешь знать и доли тех мучений, через которые проходили твои мрази-родители, а мой братец как раз попросил у отца собачку. Как тебе этот малыш? Эй! Не молчи! Я с тобой разговариваю! Я спросил, как тебе он?! — Х-хорошо, — прошептал Джин, утыкаясь безумным взглядом в землю, — м-мне очень н-нравит-тся. — О, правда? Как же я рад, тогда тебе и его клыки понравятся, — засмеялся Шуга, — давай же, дружок, фас! — Простите… Доктор? Доктор! И собака бросилась на него, бросилась и стала ломать, грызть, ранить, лизать, а он все продолжал плакать и звать на помощь, зная, что помощи ждать неоткуда. Никто не придет, никто не спасет такого жалкого и никчемного, такого мерзкого и слабого Джина. Никому он не нужен. Никто его не любит. Охотничий пес, кажется, насквозь прокусил ему душу, разорвал ее и залаял от радости, завилял своим хвостиком. Еще час назад Джин спокойно шел на урок химии, мечтая сесть на свою одинокую первую парту, одиноко поднимать руку, одиноко отвечать, одиноко сидеть и записывать лекцию. Но гиены не позволили это сделать, лишили его драгоценных минут спокойствия. Собравшись в кружок, они схватили его за руки и повели к заднему двору. Тогда еще мальчик надеялся, что они просто побьют, что просто оскорбят и порвут одежду, поэтому даже безразличные пустые взгляды учителей его не пугали — пугало то, что внутри сердца, то, что ото всех спрятано. Но стоило ребенку увидеть собаку с мерзкой рыжей шерстью и Шугу, мечтательно глядящего на серое небо, льющее свои слезы, как страх сковал все тело. И теперь он снова здесь, на ненавистном заднем дворе школы, и под взгляды из окон его разрывают клыки бойцовского пса. И теперь ему даже не страшно. Теперь ему не жутко или больно, сейчас вокруг лишь пустота, и она такая широкая, такая липкая, что невольно погружаешься в нее, как в мед, и тонешь. И хочется умереть, и все как-то не умираешь. И хочется уже наконец закрыть глаза, а держишь их открытыми, словно на привязи. — Доктор! Доктор Ким! Тишина была бы блаженна, была бы настоящим божьим подаянием, но все, чем Господь, веру в которого Джин терял с каждым прожитым в этом Аду днем, одарил его, — смех Шуги, такой же хрупкий и невесомый. В своем естестве палач был похож на прекрасную снежинку, посему когда его тонкие, словно стебли лилии, руки опустились на спину пса, когда клыки перестали рвать тело мальчика, когда тонкие губы растянулись по шелковой коже, Джин подумал, что это и есть красота. Красота, за которой стоит только лишь разрушение. И тогда мальчик протяжно завыл, обнял себя руками и согнулся в позу эмбриона, позволяя нечеловеческому крику вырваться из своей надломленной груди. И хотелось закричать: «Прости, что признался тебе в любви, прости, что сделал это, прости, я не должен был поступать так, прости, прости, прости, прости, прости! Я больше никогда не посмею полюбить тебя! Я больше никогда не стану говорить тебе что-то! Прости! Прости меня! Я больше не выдержу этой пытки! Прошу, отпусти меня, прошу, я больше не могу! Я умираю, я исчезаю, я не хочу больше жить. Пожалуйста, просто отпусти меня!» — Доктор! — Да? — Джин оторвал глаза от личного дела пациента и вздохнул, — вы что-то говорили? — Я уже давно вас зову, — мужчина покачал головой, — вы о чем-то задумались? — Просто вспомнил кое-что, простите, — юноша улыбнулся, — сегодня мой первый рабочий день в этой больнице, так что я думал обо всем, что мне следует здесь сделать и с кем нужно наладить отношения. — Ох, ничего, я все понимаю. Возможно, у меня было такое же состояние, когда я вышел впервые на работу. Если я, конечно, работал когда-нибудь. — Вы не помните этого? — Джин снова уткнулся в папку с личным делом. — Ким Намджун, значит. Понятно. Ваша амнезия вызвана последствиями тяжелой операции по пересадке сердца. Но обычно в таком случае человек быстро все вспоминает. — Правда? — Да, полагаю, через пару месяцев максимум вы полностью сможете восстановить все свои воспоминания. Смотрите только не пожалейте об этом. — Почему вы так говорите, доктор Ким? — добродушно улыбнулся мужчина. — Иногда воспоминания могут причинить много боли. Как-то раз у меня был пациент, который сошел с ума после того, как вспомнил, что зарубил топором свою жену и ребенка, когда был под наркотиками. — А в какой больнице вы раньше работали? — Я работал за границей, в Японии. Тюремная больница города Нагасаки. Отвратное место, честно говоря, — юноша улыбнулся, — здесь мне даже дышать легче. Да и дома, в Корее, я чувствую себя лучше. Но не будем обо мне. Скажите, что вы помните, кроме своего имени? — Честно говоря, это странно, но я помню только одну фразу, сказанную мне кем-то. Она постоянно крутится у меня в голове: «Я ненавижу тебя». Но я не знаю, кто сказал мне ее и при каких обстоятельствах. — Ничего, такое часто случается. Скорее всего, она была сказана вам перед операцией, раз это единственное, что вы запомнили. — Наверное, вам будет тяжело со мной, ведь я, — мужчина поднес руку к своим глазам и легонько коснулся век, — слеп. Я не смогу вспомнить огромное количество вещей из-за этого, правда ведь? — Не важно, я попытаюсь вернуть вам память во что бы то ни стало, несмотря на ваш недуг. Джин откинулся на спинку стула и устало прикрыл глаза. Юноша так волновался из-за своего первого дня в престижной больнице, куда попадают совсем-совсем немногие, что не смог уснуть. Всю ночь он сидел на своем одиноком балконе и смотрел на небо, укутанное мерзкой пленкой облаков, из-за чего звезды казались недосягаемыми и невидимыми. Такое же небо он видел и в Японии, такое же небо было над ним и в его самых страшных кошмарах, в которых белоснежные руки сладко обнимают его, малиновые губы целуют его, а после, не разрывая этого поцелуя, вставляют в спину нож, откидывают в сторону, прямо в яму с голодными собаками. Молодой врач все время работает с теми, кто потерял свою память, помогая им восстанавливать свои воспоминания, помогая им заново вспомнить свое счастье и свою печаль. И каждый раз он завидует: вот бы и ему забыть то бледное лицо и ту мерзкую улыбку, вот бы и ему перестать давиться ядовитым влечением к тому, кого он ненавидит. Юноша не мог объяснить себе этих чувств, вернее мог, да, мог. Он мечтал о губах Мин Юнги — мальчика в изящном наряде, мальчика из балетной школы, что на шоу талантов для младших классах станцевал партию Шиву из «Баядерка», будучи совсем ребенком. Он мечтал о глазах, способных передать чувства Жизель, а не первородное безумие. Хотя даже то, что Джин все еще лелеял свою детскую влюбленность, было настоящим сумасшествием. И молодой врач это понимал, поэтому старался держать все свои чувства при себе, всю ту спрятанную ненависть и всю ту сокрытую ото всех любовь — все это он выковал в прекрасную каменную розу, расцветшую на улыбающихся губах. Юноша раскрыл глаза и оглядел свой новый кабинет: стены приятного морского оттенка, белые чистые шкафчики и тумбочки, в которых обрели вечный покой разнообразные книги, папки с документами и детские раскраски. Простор и ширь гуляли по комнате прохладным осенним ветерком, заставляя листья небольшого лимонного дерева, стоящего у огромного окна, трепетать и обливаться ядом мелкой дрожи. На стенах, напоминающих мелодичные морские волны, покоились немного пыльные картины с какими-то абстракциями и портретами тех, кто, по всей видимости, работал здесь до самого Джина. Молодой врач с ужасом для себя осознал, что, возможно, и его лицо когда-нибудь появится здесь, среди этих бездушных и безразличных сборников морщин с наигранными улыбками. Единственная фотография, от которой веяло теплом, — недавно поставленное на стол изображение семьи самого юноши: женщина с добрыми глазами, мужчина с красивым и ясным лицом, а вокруг них — две прекрасные девушки в легких бежевых платьях и сам Джин в костюме выпускника. Юноша тяжело вздохнул и, переводя взгляд на своего нового пациента, нахмурился. Ким Намджун — имя сидящего на мягком кресле мужчины, чьи глаза, словно два стеклышка, отливались пугающим белым цветом. Личное дело всего лишь на три строки: адрес, диагноз и пару слов, оповестивших Джина о полном одиночестве этого человека. Доктор Ким понятия не имел, как вернуть человеку память, если глаза его слепы, а разум пуст. Люди, неспособные видеть, чувствуют этот мир по-иному. Их руки хранят на себе отпечатки жизни, их нос улавливает малейшее изменение атмосферы. Но если вдруг такой человек теряет свои воспоминания, то как же он вновь сможет их найти? Все терапии построены исключительно на том, чтобы дать возможность пациенту увидеть свое прошлое заново. Но нельзя вновь почувствовать свою жизнь. Так что Джин находился в полной растерянности. С самой первой секунды в новой больницы ему всунули в руки папки с двумя пациентами, улыбаясь и говоря, что завтра дадут еще два и что вскоре все эти люди должны покинуть больницу. И когда доктор Ким осмелился спросить, почему же, его одарили таким взглядом, будто бы это и не глаза человеческие были, а ледяной водопад, окативший тонкую кожу. — Вы не слышите? Мне кажется, в коридоре что-то происходит, — подал голос Намджун, поворачивая голову к двери, — будто бы кто-то упал. — А? — вздрогнул юноша, так неожиданно вырванный из своих размышлений. Я ничего не слышу. Если бы кто-то упал, то скорее всего позвал бы на помощь. — Возможно, этого человека нарочно кто-то повалил на землю. — Кто же? В этой больнице такое случается? — А разве вы не привыкли к такому, если работали в тюремной больнице? — Может, как раз дело в том, что я привык. Поэтому я и не слышу, — доктор поднялся из-за стола и засунул руки в карманы белого халата, — доверю вам. Юноша устало открыл дверь и безразлично вышел в коридор, оглядываясь по сторонам: кругом только спящая пустота и больничное одиночество. Пространство между кабинетами выглядело немного жутко и немного холодно, будто бы на стенах расположились осколки чужих глаз, пожирающих тебя заживо. И никакие натюрморты, развешенные тут повсюду, никакие желтые краски и огромные окна не могли заслонить это маленькое, дрожащее в углу сумасшествие. Доктор Ким тяжело вздохнул и решил пройтись вдоль погруженного в тишину коридора, чтобы уж точно убедиться в неправоте своего пациента. Тяжелые и одновременно совсем невесомые звуки шагов заполонили это одинокое молчаливое болото, позволяя каждому шагу увязнуть в себе, позволяя окнам зарасти тиной, а блестящему паркету покрыться илом до посинения. Сначала Джин вышел к кабинкам туалетов и душу, но никого там не заметил, кроме мальчика в смешной цветастой шапке, прикрывающей его лысую голову. Добродушно здороваясь с ребенком и получая искреннюю улыбку в ответ, доктор Ким решил пойти обратно к своему кабинету, однако до его ушей донеслось чье-то злобное мычание, а после и слова, испещренные ненавистью и болью: — Сука, я убью тебя! Юноша попросил ребенка не высовываться и посидеть здесь, около большого окошка, открывающего вид на красивый золотой парк с детской площадкой и змеистыми дорожками для прогулок. Мальчик послушно кивнул и направил свои огромные карие глаза к месту его мечты, а сам Джин пустился в бег на шум ударов. В телевизионной уже собрались медсестры, глядящие, словно волки, на юного доктора с озабоченным лицом. Юноша прорвался сквозь толпу и увидел это. Увидел, как два подростка столкнулись в неравной односторонней битве. Один из них, тот, что с огненными красными волосами, и весьма хрупким телосложением крепко сжимал украденный скальпель у горла другого, того, чьи волосы напоминали сожженное после войны поле, а глаза — одиноко плывущий айсберг. — Я хочу, чтобы ты умер в муках, Чонгук, я хочу, чтобы ты испытал все то, что испытал я! Доктор Ким посмотрел на собравшуюся толпу медсестер и спросил у одной из них: — Почему ни вы, ни охрана ничего не делаете? — А зачем? — безразлично спросила незнакомая женщина с глубокими морщинами под глазами. — Этот Чонгук, он же преступник. Он здесь ожидает своей смертной казни, разве вы не знаете? — Смертной казни? — слишком громко спросил Джин, чем привлек всеобщее внимание, из-за чего перешел на шепот. — За что ребенку могли назначить смертную казнь? — Ребенок он или нет, а убил более тридцати человек. Не смотрите телевизор, что ли? Эта мразь устроила геноцид своим одноклассникам и своей приемной семье. Этот мальчик с красными волосами — единственный, кто выжил. Думаю, у него есть причины злиться. — Даже если это и так, вы обязаны что-то сделать, это ваша работа! — Не вам мне указывать, — она отвернулась и тяжело вздохнула. Джин еще раз оглядел комнату: один пациент, похожий на вороненка, вжался в диван за спинами дерущихся и трясся от ужаса. Подросток с огненными волосами продолжал надрывно кричать и проклинать свою жертву, проклинать так, что слова его отражались от стен и попадали в самое сердце доктора Кима, рвали там все, убивали его и терзали душу, словно та собака из его кошмаров. Этот подросток смотрел с такой ненавистью, с какой смотрят разве что дикие голодные волки на своих охотников, этот взгляд пожирал худощавое тонкое тельце Чонгука, чьи руки безвольно болтались в наручниках, натирающих тонкие запястья до кровавых пятен. — Почему ты сделал это, а?! Почему ты, блять, просто не мог убить себя?! — Я н-не з-знаю, что я-я с-сдел-а-ал, — прошептал обладатель холодного, но болезненного взгляда, — я н-е пом-мню… — Сука, — выплюнул подросток и приставил скальпель к чужому горлу плотнее, заставляя маленькую дорожку крови скатиться вниз по лебединой шее и испачкать больничную белую пижаму, — вот бы и мне все забыть! Вот бы и я мог забыть тебя! Джин резко выскочил из толпы и быстрыми плавными движениями схватил руки подростка с красными волосами и завел их за спину, позволяя скальпелю свалиться на пол вместе с обессиленным и испуганным Чонгуком. Доктор крепко прижал к себе спину пациента, пытающегося всеми силами выбраться и продолжающего бессмысленно что-то кричать, пока та пожилая женщина, чьи синяки под уставшими и одинокими глазами напоминали черные дыры, не подлетела к новому сотруднику и не выхватила юношу из его цепких рук. Она обняла обозленного подростка и, гладя его по голове, взяла его за левую руку, массируя разгоряченную кожу большим пальцем. — Тише-тише, Чимин-и, тише, все хорошо, он получит по заслугам и без тебя, — она злобно посмотрела на дрожащее тельце мальчика, — он за все ответит. — Вам бы свою работу лучше выполнять, — выплюнул Джин и подал руку Чонгуку, поднимая того с пола и отряхивая от пыли, — и защищать тех, кого следовало бы. — Чего и вам желаю, — она резко отвернула голову в сторону и повела подростка за собой, продолжая шептать ему что-то. Джин проводил женщину липким тяжелым взглядом, а после стал осматривать ребенка перед собой на наличие травм, пытаясь не обращать внимание на волчьи голодные взгляды охраны и медсестер. Они пожирали его своей ненавистью и каким-то искренним сожалением, будто бы юноша был не врачом, не взрослым и самостоятельным человеком, а отсталым ребенком на уроке алгебры, ребенком, что не может умножить четыре на два, когда его ровесники с легкостью решают уравнения с пятью неизвестными. Эти взгляды были такими пугающими и такими мерзкими, что от них нехотя хотелось поежиться, сжаться. Это безумие заползало даже в рот Джина и сковывало его слова, но душа, израненная дикими зверями и привыкшая к отвратительной боли от чужих рук, научилась за столько лет сопротивляться. Поэтому доктор Ким продолжал упорно оттирать кровь с шеи и поправлять растрепанные мазутные волосы подростка. Мальчик казался таким беззащитным и хрупким, будто бы только-только свалился с неба. У него были руки, похожие на железные прутья, огромные глаза, обрамленные длинными ресницами, разбросанные по лицу милые родинки и неуклюжая смущенная улыбка, светящаяся добротой и скромностью. — Ты в порядке? — спросил Джин, заглядывая в чужие глаза. — Д-да, я-я в п-порядке, — кротко кивнул он и поклонился в знак благодарности. — Как тебя зовут? Чонгук? — Д-да, — он соединил руки в замок и стал нервно резать свою кожу отросшим ногтем большого пальца, — а-а в-вы врач-ч? — Да, я доктор Ким, новый психиатр, — Джин расплылся в доброй улыбке, — ты всегда заикаешься или только из-за волнения? — В-всегд-да. — Понятно, — юноша кивнул и остановил нервные действия пациента, вкладывая в его руку найденную в кармане халата конфету, — если что, всегда можешь заходить в 312-й кабинет. — С-спасибо… Я-я п-пойду, м-мне п-пор-ра, н-наверн-ное. Чонгук еще раз поклонился и быстрыми шагами направился куда-то дальше по коридору. Джин знал эту походку, знал этот взгляд и эти нервные движения. В этом ребенке он увидел свое отражение, того жалкого и никчемного себя, что был спрятан глубоко в душе. Доктор тяжело вздохнул, чувствуя, как тот энтузиазм, что был в нем, когда он получил предложение от этой больницы, начинает улетучиваться. Что-то здесь было не так, будто бы все эти стены и все эти двери отталкивали от себя, будто бы над зданием уснула гроза безразличия. Эта больница напоминала джунгли, где по норам разбежались маленькие зверьки, а голодные гиены и одинокие волки вальяжно разгуливали в поисках добычи. И единственное, что сейчас беспокоило Джина, так это вопрос: как же не стать мясом? Как же не пасть жертвой? Медсестры все еще пожирали его взглядами, проходя мимо, однако было нечто, что не просто пожирало его, а буквально вставило острый гвоздь в спину и продолжало сверлить его, сверлить и сверлить, пока не пробьет насквозь. Юноша обернулся: около окна, оное в телевизионной было до самого потолка, утопая в мягкой ткани дивана, сидел он — монстр в хрупком теле. Монстр, заключенный в снежинке. У Джина перехватило дыхание, он сделал несколько шагов назад, не веря в то, что увидел. Хотелось вырвать себе глаза и сковать себя собственными руками, задушить себя и закричать. Словно белый призрак, сотканный из шелка и бархата, обнимая себя руками, Зло сидело и сверлило взглядом врача. Только вот это была не та безумная улыбка, не тот пустой блеск глаз, не то сияние кожи. Мин Юнги, облаченный в закрытую черную одежду, прогибался под чужим взглядом, ломался под тяжестью воздуха. Сейчас он казался намного более тонким и пустым, будто бы в нем не осталось ничего, кроме вспышек боли. Уж где-где, а здесь Джин точно не планировал увидеть лицо своего палача, главного героя своих самых страшных кошмаров. Здесь, в этой больнице для волков, не должно было бы быть кого-то даже отдаленно напоминающего Монстра, но Чудище сидело, вжимаясь в диван, робко дрожало и пыталось куда-то сбежать от самого себя. Джин, преодолевая свой страх, сделал несколько шагов вперед и протянул руку к больному, но в глазах того блеснул неподдельный страх, блеснул так, что юноша, кажется, ослеп от этого болезненного свечения. Юнги закрылся руками, позволяя длинным рукавам скатиться вниз и оголить предплечья, истертые до кровавых дыр: царапины, ссадины, потертости, рваные раны. Хрупкие прозрачные руки были настоящим полотном для алых маков, целой сонной долиной. Джин не узнавал того Монстра, того, кто сотни раз ломал его душу, дробил все кости и, нанизывая кожу на них же, поглощал все это с довольной улыбкой. Сейчас перед карими глубокими глазами сидело бледное уродливое создание, напоминающее брошенного птенца вороны. Это был оголенный страх, обтянутый белоснежным льдом с многочисленными трещинами. Джин оглядел Юнги и нахмурился: перчатки на руках, мешковатая одежда, неживой испуганный взгляд и убитые сухие волосы. Это был не Шуга, это был даже не Мин Юнги — не тот мальчик, способный выполнять даже самые сложные прыжки, поражающий воображение своим балетом и своим тихим изяществом. Это был некто, в ком не осталось ничего кроме боли. Это было отвратительно, это было мерзко и низко, но в глубине своей измученной души, души, из которой когда-то собака выдрала все живое и с упоением насладилась протухшим мясом, зародилось чувство победы: он, тот, кому желали смерти, стоит выше того, кто этой смерти так хотел. Он, тот ребенок, которого великий и могущественный Шуга убивал каждый день на школьном дворе, кого обвинял в бедности и слабости, стоит над сломанной куклой. Джин знал, что не имеет права чувствовать это, знал, что в нем все еще трепетала влюбленность в Мин Юнги, но любить воплощение боли было невозможно. Поэтому легкая улыбка тронула его губы, когда рука его оказалась над головой дрожащего Шуги. Как же хорошо.